Шанс

Поздней ночью в заброшенной школе, раздавая собакам корм. Рука автоматически гладит круп самого старшего пса, Брута, а мысли далеко. «Диана. Слишком яркая. Слишком громкая. Как вспышка магния — ослепляет, а потом перед глазами пятно. Зачем? Вежливость? Любопытство к уродцу? Хотела новый опыт для своей богемной коллекции: «знакомство с калекой-артистом». Увидит пару раз, нарисует этюд в свой блокнотик и забудет. Она из мира, где все поверхностно, где знакомства для галочки. Ее мир — это толпа, смех, выставки. Мой мир здесь. Тишина, лай, холодный воздух пустых коридоров и запах шерсти. Мы говорим на разных языках. Она говорила о звездах во дворике... а я в тот момент думал, как далеко до фургона и не пошел ли дождь. Глупо даже допускать мысль о... Она улыбалась. Но Сальма тоже улыбалась. А потом у нее появился муж и ребенок. Улыбки ничего не значат. Они гаснут». На следующее утро в кабаре, перед репетицией, протирая зеркало гримерки. Свое отражение он видит поверх призрачного следа вчерашнего грима. «Она не испугалась. Не смутилась. Не стала помогать без спроса. Шла рядом. Как... равный. Как с собакой идешь — не толкаешь ее, не везешь, просто идешь вместе в одном направлении. Это было... странно. Она слушала. Не перебивала тишину. А когда говорила про фреску на заводе... заброшенный завод. Она входила в пустые места, как и я. Но чтобы наполнить их цветом, а не чтобы спрятаться. Два разных способа убежать от мира. Ее — чтобы украсить его. Мою — чтобы отвергнуть. Артистка. Художница. У нее блокнот. Она зарисовывает людей. Интересно, зарисовывала ли она меня? И если да, то кого она видела? Эдит Пиаф? Человека в коляске? Или что-то третье? Нет. Нельзя думать об этом. Это путь к слабости. Но... она попросила всего пятнадцать минут. И сдержала слово. Ровно в полночь сказала «спокойной ночи» и ушла, не оборачиваясь. Не пыталась «донести», «подвезти». Просто ушла. Как будто это было... нормально. Как будто я был нормален. Эта мысль опаснее, чем нпрямая жалость».