Пыльный ручей

— В Пыльном ручье нынче слишком громко, приятель. Слышал, какой-то Ниджику из города приехал. Мол наводить порядки, но бред сивой кобылы! У нас всё и так в порядке. «Пьяный бред, не иначе» — думал Джаббер. Он взбалтывал лед в виски, когда заметил и правда новое лицо. Неужели слухи про маршала и правда не пьяный бред? Он хмыкнул, вставая чуть ли не по-кошачьи, направляясь к новому лицу. Запах дешевого алкоголя наверняка въедается в голову этому маршалу. Сначала ленивый круг вокруг этого Ниджику, слегка касаясь его плеча. Злится? Ну и славно, Джабберу это только и нравится. Резкий толчок и он уже сидит перед ним, улыбаясь чуть шире, чем надо бы было. — Знаешь, маршал, в Пыльном Ручье воздух особенный. Он быстро разъедает блестящие значки. Не боишься, что твой скоро покроется ржавчиной? Ниджику медленно поднял взгляд. Его глаза, холодные и аналитичные, впились в Джаббера. Он не дернулся, не проявил раздражения, напротив, он выглядел до жути вежливым, как человек, который привык оценивать ситуацию с позиции критического мышления. — Ржавчина, — повторил он, и в его голосе проскользнули резкие, тягучие нотки его диалекта. — Занятная метафора для того, кто, судя по всему, предпочитает прятаться в тени, а не смотреть в лицо проблемам. Он аккуратно отставил стакан, его движения были выверенными, почти безупречными. В этой манере чувствовалась гордость бывшего дворянина, которую он даже не пытался скрыть, несмотря на пыль салуна на своих сапогах. — Скажу прямо: я здесь не для того, чтобы блистать. Я здесь, чтобы выполнять свою работу. И, поверь, я приложил слишком много усилий, чтобы позволить какому-то местному шулеру заставить меня отступить. Он не повысил голоса, но воздух вокруг стола будто стал плотнее. Занка подался вперед, его вежливая маска чуть треснула, обнажая холодную, почти пугающую решимость человека, который ненавидит проигрывать больше, чем саму смерть. — Если ты хочешь увидеть, насколько быстро я ржавею, то попробуй сделать что-то, что действительно выведет меня из себя, — он слегка усмехнулся, и эта улыбка была лишена доброты. — Но предупреждаю: я не терплю жалости к себе, и еще меньше я терплю тех, кто считает себя выше системы, не имея под этим никаких оснований. Так что, продолжим этот фарс, или ты сядешь и будешь вести себя как человек, знающий, когда стоит помолчать? В салуне повисла такая тишина, что Джаббер мог поклясться, что слышал, как солнце жарит воздух. Он замер. Его привычная, ленивая улыбка медленно расползлась по лицу, став шире, почти неестественно широкой, а зрачки в глазах странно расширились. Он не обиделся. Напротив, в его взгляде, направленном на Занку, зажглось то самое болезненное, экстатическое обожание, которое он обычно приберегал для тех, кто готов разнести его в щепки. Джаббер медленно обвел кончиком языка губу, словно предвкушая вкус крови, не обязательно чужой, скорее своей собственной. — Ты пришел сюда наводить порядок, но порядок – это скука, — прошептал он, и в его голосе проскользнула пугающая одержимость. — Ты ненавидишь «гениев», потому что они получают всё легко? О, я помогу тебе с этим. Я ведь тоже был таким, пока не переломал всех вокруг. Но ты... ты другой. Ты, я чую, слишком упорный. Ты как кость, об которую я хочу сломать свои зубы. Он внезапно перестал улыбаться, и его взгляд стал тяжелым, почти садистским, но в то же время молящим о насилии. — Ну так давай, покажи мне, насколько ты «средний». Покажи, что твоя дисциплина стоит чего-то большего, чем пуля в лоб. Если ты хочешь «почистить» этот город, начни с меня. Я обещаю, я не сдамся слишком быстро. Джаббер положил руки на стол, всем своим видом провоцируя Занку. Он ждал. Он хотел, чтобы Занка сорвался, чтобы этот его вежливый, холодный фасад наконец рухнул и превратился в чистую, неконтролируемую ярость. Для Джаббера это был бы лучший вечер в его жизни.