Лотос гниёт с корней

      Следующий день Встретил Цзян Чена с ощущением неправильности. И дело было вовсе не в броне без опознавательных знаков… хотя, в ней тоже. У отца была форма. Красивая, с тиснением, похожими на переплетающиеся между собой цветы. А у меня…       Омега чувствовал, что в отцовских доспехах была связь с родом. В этих доспехах воевал его отец, отец его отца и ещё несколько «отцов отцов», про которых омега знал чуть меньше, чем про именитых богов. Именитый пра-пра для юного омеги, едва научившегося ходить, стоял на одном уровне с божествами, сотворившими страну Восходящего солнца. Ну а со временем их история, поросшая тайной, ограниченной человеческой памяти, так и не раскрылись перед Цзян Чэном в полную силу.       — Ваши отцы построили великую страну, ваша цель её сохранить и защитить, — речь, которую читал командующий была излишне вычурная, как показалось омеге, но он продолжал держать лицо. Хотя, о каком лице и величии может идти речь, когда на мне нет ничего своего — штаны армейские, броня армейская, а прошлая рубаха украдена у конюха…       У Цзян Чэна по-сути даже не было собственного имени. Он был Ваньином, а теперь он даже не сможет откликнуться на него. Ведь это подвергнет позову всю его семью и его жизнь. НАсколько бы холодно к нему не относился отец, или матушка, но они его любили, хоть и не так, как омеге хотелось бы. Недостаток любви родители компенсировали подарками. А то, что не могли купить новое ханьфу или набор кистей для каллиграфии из красного дерева, восполняла любимая сестра.       — Он очень красивый, — прошептал ему на ухо Усянь, как только командир отвернулся. — Это младший брат нашего командира, второй нефрит…       Цзян Чэн перевёл взгляд на молодого человека, стоящего чуть поодаль от командующего. Тот был под стать своему брату — те же чистые, как горный ручей, черты, те же светлые одежды, только лицо было, кажется, ещё более холодным и неприятным, как будто в любую секунду лёд треснет и этот мужчина покажет своё истинное «я».       — Лань Ванцзи, — добавил Вей Усянь, и в его голосе послышалась странная, почти благоговейная нотка. — Второй нефрит. Говорят, он ещё страшнее своего брата. Никогда не улыбается. Никогда не повышает голос. Но если ты нарушишь правила — пеняй на себя. Он запишет тебя в книгу жалоб, а потом…       — А потом что? — не выдержал Цзян Чэн.       — А потом тебе придётся переписывать свод правил триста тридцать три раз.       Цзян Чэн хмыкнул. Это звучало почти смешно по сравнению с тем, чем грозили альфы вроде Шан Цзэ. Но он посмотрел на Лань Ванцзи внимательнее — и заметил, как тот незаметно скользнул взглядом по рядам новобранцев, останавливаясь на каждом лице на долю секунды. Проверял. Отмечал. Запоминал. И в этом взгляде не было ни капли той мягкости, которую Цзян Чэн видел во взгляде своего командира. А был ли действительно тот самый мягкий взгляд? Или это был лишь сон? Тот самый сон на грани приличия, из-за которого в чреве стало жарко… и вовсе не от инфекции в ране.       — Он меня пугает, — прошептал омега скорее себе, чем Усяню.       — Ага, выглядит важным и немного пугающим, — согласился тот. — Но красивый. Ты заметил, какие у него глаза? Как янтарь, только светлее. И когда он смотрит на тебя, кажется, что он видит тебя насквозь, до самых костей. Они бы с Сюэ Яном быстро нашли общий язык, тот тоже любит смотреть на кости.       — Заткнись, — оборвал его Цзян Чэн, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Слишком много всего. Слишком много новых лиц, новых запахов, новой жизни, в которой он — никто. Речь командующего закончилась. Солдаты разошлись по отрядам, и Цзян Чэн наконец смог выдохнуть. Но выдох получился коротким — потому что к нему подошёл Лань Ванцзи.       — Цзян Ань, — произнёс он, и голос его звучал ровно, без тени эмоций, как зачитанная вслух страница устава. — Ты ранен.       — Я в порядке, — ответил омега, и прозвучало это так же убедительно, как если бы он сказал, что не боится смерти.       — Ты бледен. Твои руки дрожат. Ты плохо стрелял вчера…       Цзян Чэн сглотнул. Откуда он вообще знает что-то про него? А ещё омега не мог скрывать обиду. Он не был профессионалом, но он старался! И эти несколько стрел стоили ему трёх лет тайных тренировок! Три года ощущения, что мать в любой момент может поймать его ра руку и тогда простыми «больше так не делай» не ограничится…       — Это не моя забота и тем более не забота армии. Ты здесь, чтобы быть солдатом. Во второй половине дня — обучение обращению с мечом. Если ты упадёшь в обморок, тебя отправят в лазарет. Если ты упадёшь в обморок трижды, тебя отправят домой. Армии ведь не нужны… неженки.       — Не нужны, — ответил Цзян Чэн, чувствуя, как внутри него поднимается холодная, злая решимость. Омега хотел огрызнуться, но осекся. Потому что Лань Вандзи не издевался, он просто действовал как командир, цель которого — подарить стране достойных солдат.       Лань Ванцзи развернулся и ушёл, оставляя после себя запах сандала — такой же, как у его брата, но чуть слаще и мягче. От старшего Нефрита пахло так, что легкие, кажется, замерзали и только потом мягкий аромат благовоний расслаблял и согревал…       Он пошёл к лекарю, сжимая кулаки так, чтобы ногти впивались в ладони — привычный способ не думать о лишнем. Не думать о том, что Лань Ванцзи заметил его дрожь. Не думать о том, что кто-то вообще обращает на него внимание. Не думать о том, что сегодня вечером он снова увидит командующего Ланя — холодного, прекрасного, недосягаемого — и его сердце снова пропустит удар.       Он был слаб. Омерзительно, постыдно слаб. И он ненавидел себя за это. Вечерняя тренировка с мечом стала для Цзян Чэна пыткой. Настолько отвратительно и позорно беспомощен, что хотелось разбить кулаки о воду, когда в ней отражалась бледная рожа. Цзян Ань скривился и вошёл в палатку лекаря, готовясь к десяти минутному здевательству: перевязке, обработке раны и почти не двусмысленные взгляды со стороны лекаря.       Инструктор — тот же здоровенный альфа, который проверял как они вообще могут держать в руках лук, — ходил между рядами, и почти каждому поправлял хват, рычал, если кто-то совершал любую, даже самую незначительную, ошибку. Цзян Чэн старался не выделяться. Делать всё ровно, правильно, без блеска, но и без заметных провалов. Только вот начало получаться только после нескольких часов тренировки. Цзян Ань откровенно понимал, что он даже на фоне таких же неучей, самый полный ноль и чем больше он пытается не привлекать к себе внимание, тем более тонкой становилась грань между «жалкими попытками, которые все же заставляют его остаться на плаву» и полнейшим и сокрушительным провалом.       Омега думал. В его голове вертелось несколько мыслей целпяющихся друг за друга: «быть незаметным. Не влезать. Не косячить». Но когда он занёс меч для очередного удара, мир качнулся. Лезвие описало слишком широкую дугу, он потерял равновесие — и чья-то ладонь легла на его запястье, останавливая движение. Быть незаметным. Быть серым. Быть бетой, которому просто не повезло с комплекцией… конечно, Цзян Чэн, у тебя никогда ничего не пойдёт по плану!!!       — Ты держишь меч как косу, — голос Лань Синченя напоминал неспокойную реку, которую в строгих рамках сдерживает ледяная корка. Так и альфу сдерживают людское одобрение и нормы приличия. — Слишком широкий захват. Слишком высоко локоть. И ты дышишь неправильно.       Цзян Чэн замер. Ладонь альфы была сухой, а его прикосновения было настолько чужим и холодным, что аж обжигало. Как будто бы между пальцами омега сжимал между пальцами осколок льда, который медленно плавился меж его пальцев. Он чувствовал пальцы Лань Хуаня на своём запястье, чувствовал, как те поправляют его хват, вкладывая клинок в ладонь так, чтобы рукоять легла в руку настолько… правильно, как будто его ладонь всегда была создана, чтобы удерживать меч…       — Вот так, — сказал командир, отступая на шаг. — Попробуй снова.       Цзян Чэн поднял меч. Локоть — ниже, кисть — прямая, дыхание — ровнее. Он ударил по соломенному чучелу — и лезвие вошло ровно, чисто, почти без усилия. Почти красиво. Он замер, глядя на результат, и внутри него что-то дрогнуло — странное, тёплое и… схожее с приятным ощущением из сна.       — Просто отвратительно, но уже лучше, — прокомментировал Лань Синчень и ушел отчитывать оставшихся солдат. Омега ухмыльнулся. Это была его первая победа!

***

      Ночь принесла прохладу, но не принесла покоя. Цзян Чэн лежал на циновке, уставившись в брезентовый потолок палатки, и прокручивал в голове момент на плацу снова и снова. Прикосновение. Ледяное и властное, отличающее от тех мягких рук из снов, который омега никак не мог выбросить из головы. Пальцы Лань Синченя на его запястье, поправляющие хват, — и то, как его собственное тело отозвалось на это прикосновение: мурашками по позвоночнику, липким жаром в груди, предательским трепетом внизу живота.       Цзян Чэн зажмурился и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ты грязная, порочная тварь. Командующий поправил твою руку, потому что ты — неуч, потому что ты позоришь армию своим неуклюжим видом. А ты… а ты…       Мысль оборвалась, не найдя слов для той тошнотворной, сладкой тяжести, что разливалась в груди. Нет, он не хотел Лань Синченя. Не мог хотеть. Это было неправильно. Греховно. Пошло. Порядочные омеги не возжелают альфу, тем более такого — холодного, как горный пик, праведного, как сам Небесный Дракон. Он едва ли знает, что такое похоть. А я… я хуже любой продажной девки, потому что я хочу осквернить его своей грязью.       Рядом на циновке заворочался Вей Усянь, что-то пробормотал во сне — кажется, имя второго командира, который всё же заставил его переписывать свод правил.       Цзян Чэн с трудом подавил желание пнуть его. Вот же беспечный болтун, спит себе, даже не подозревая, что творится в моей жизни. Или подозревая? Усянь был проницателен, слишком проницателен для простого деревенского дурака. Мой соседушка тщательно что-то скрывает…       Ваньин осторожно поднялся, стараясь не потревожить раненый живот. Боль притупилась, но не ушла совсем — она стала привычным фоном, тихим, но настойчивым напоминанием о том, что его здесь быть не должно… и вообще я не создан для подобного дерьма. Он вышел из палатки, и ночной воздух ударил в лицо прохладой, остужая постоянно краснеющие щеки.       Луна висела над лагерем, серебряная, равнодушная, заливающая палатки и остывающие костры мертвенным светом. Цзян Чэн пошёл вдоль ручья, не разбирая дороги, и остановился только у старого ивы, склонившей ветви к самой воде.       Он прислонился спиной к шершавому стволу и закрыл глаза. В памяти всплыло лицо Лань Синченя — идеальные черты, резные, словно выточенные из нефрита, и глаза, в которых он не мог прочитать ни единой эмоции. Холодный. Безупречный. Недосягаемый.       И Цзян Чэн снова почувствовал, как внутри него, где-то под рёбрами, разливается тошнотворное тепло. Как будто за ребрами проснулась маленькая птичка, мечтающая о том, чтобы вырваться… и ей было плевать на сосуд, в котором она столько лет спала. И лучше бы Цзян Чэн действительно прямо сейчас умер! И остался бесполезный, придурковатый бета Цзян Ань! Лучше бы Цзян Чэна вообще никогда не существовало! Если бы я не родился, то не было бы так… так… к чёрту. Я не должен. Я не имею права. Если он узнает, если он поймёт, что я…       Он ударил кулаком по стволу ивы, и кора впилась в костяшки, оставляя алые полосы. Боль отрезвила, прогнала наваждение, но не надолго. Омега никогда не хотел быть зависимым от альфы. Он никогда не хотел подставлять шею и выгибаться под касаниями бледных рук… что за с ним делал этот альфа.       — Ты должен сжечь все мосты, чтобы не тянуло домой, — прошептал он слова куртизанки. — И попробовать всё, что когда-либо хотел…       Он хотел. Он хотел этого альфу с той первобытной, животной страстью, которую не мог контролировать. Он хотел, чтобы Лань Синчень смотрел на как на очередного солдата, а с теплотой и желанием, с той опасной лаской, от которой перехватывало дыхание… Цзян Чэн провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.       Ты — слабак, Цзян Чэн. Ты — ничтожество. Ты готов умереть за честь семьи, но не готов принять себя? Свою саму. противную, мерзкую сторону, которая хочет лечь под альфу, который не был и никогда не будет твоим мужем? Грязный и мерзкий, самый настоящий позор семьи…       Он резко развернулся и почти столкнулся с Сюэ Яном.       — Красивая ночь, не правда ли? — спросил тот, и в его голосе звучала та же пугающая сладкая интонация, что и всегда. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака. Или, может быть, что-то похуже? Или гораздо лучше? Возбуждён?       Цзян Чэн отшатнулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       — Отвали, Сюэ Ян. Не твоё дело.       — О, но это моё дело, — тот сделал шаг вперёд, и в лунном свете его глаза казались провалами в пустоту. — Ты интересен мне, Цзян Ань. Слишком много скрываешь, юлишь и откровенно врёшь.       — Я не знаю, о чём ты говоришь, — отрезал Цзян Чэн, делая шаг назад.       — Знаешь, мой хороший, знаешь, — Сюэ Ян улыбнулся, и омега понял, что его разгадали. Пусть не полностью, но частично — и этой части было достаточно, чтобы почувствовать себя обнажённым. — Но я не скажу никому. Секреты связывают людей гораздо крепче, чем эта, так называемая, дружба. Запомни это.       Сюэ Ян развернулся и исчез в темноте так же бесшумно, как и появился. Цзян Чэн остался стоять у ивы, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Он знает. Или догадывается. И он не побрезгует воспользоваться моей слабостью простив меня…       Но даже страх перед Сюэ Яном не мог заглушить тоску, что ворочалась у него в груди, как раненый зверь.

***

      На следующий день тренировки стали жёстче. Инструктор гонял их до изнеможения, и Цзян Чэн, к своему удивлению, держался. Почти. Тело привыкало к нагрузкам, швы на животе затягивались, хотя жар всё ещё поднимался к вечеру, и лекарь хмурился, глядя на его искаженное болью лицо. Но Цзян Чэн продолжал вкладывать всего себя в каждый взмах тренировочного меча.       И на очередной тренировке, когда он со всей силы рубанул по чучелу, лезвие отскочило, и он снова потерял равновесие.       — Снова, — раздался голос Лань Синченя.       Омега вздрогнул, и клинок едва не выпал из вспотевшей ладони. Командир стоял в паре шагов, наблюдая за ним с непроницаемым лицом. В его руках тоже был меч — простой, без украшений, но в длинных пальцах командира выглядевший как абсолютное воплощение грация и благородства. Настоящее сокровище. И лицо, и тонкий стан, и длинные ноги… одним словом тело, сошедшее с гравюры с божеством, ведь прекраснее этого мужчины не найти ни среди небожителей, ни среди смертных. Он — моя личная ошибка, исключение из правил, которое взяло все законы вселенной и разрушила их одним взглядом. Он воплощение всего прекрасного, что есть в каждом из миров…       Цзян Чэн почувствовал, как внутри него всё замирает. Сердце, дыхание, даже мысль — всё остановилось, чтобы позволить омега сконцентрировать все внимание лишь на том, чтобы смотреть на альфу.       — Смотри, — сказал Лань Синчень, и встал напротив него, на расстоянии вытянутой руки. — Твоя стойка слишком широкая. Ты опираешься на заднюю ногу — так ты теряешь мобильность. Вес должен распределяется равномерно. Не забывай про вторую руку и ногу…       Он продемонстрировал, и Цзян Чэн не мог отвести взгляд от его рук. От того, как легко и изящно движется его тело, как мягко струится ткань на плечах, как свет, пробивающийся сквозь облака, ласкает его лицо…       — Попробуй, — приказал Лань Синчень.       Цзян Чэн послушно изменил стойку. Теперь он стоял ближе к командиру, почти касаясь плечом. Он чувствовал исходящее от альфы тепло и с трудом удерживал равновесие.       — Хорошо, — кивнул Лань Синчень, и это короткое слово заставило сердце омеги пропустить удар. — Теперь удар.       Цзян Чэн занёс меч, но в тот же миг Лань Синчень перехватил его запястье, плавно направляя движение.       — Слишком резко. Удар должен быть плавным, тело должно плавно сменять позу… представь, что ты ручей, плавно протекающий между гор. Ты не бьёшь, ты направляешь клинок. Почувствуй его вес, его баланс. Он — продолжение твоей руки.       Прикосновение длилось всего мгновение, но омега запомнил каждую деталь: прохладную кожу командира, лёгкое давление пальцев, тихий, почти ласковый тон голоса. Когда Лань Синчень отпустил его, Цзян Чэн почувствовал, что ему не хватает этого тепла, как воздуха.       Он ударил по чучелу, и лезвие вошло ровно, чисто, почти без усилия. Идеально.       — Хорошо, — повторил Лань Синчень и кивнул, прежде чем отойти. — Ты понял. Теперь тренируйся.       Цзян Чэн стоял неподвижно, глядя на меч в своей руке. Он сделал это. Он ударил правильно. И командир подчеркнул, что он сделал все отлично. Но в голове крутились отнюдь не целомудренные мысли и желания, например о том, что в следующий раз омега сможет коснуться обнаженной кожи альфы не только на руках, а где-нибудь в более сокровенном месте…       Омега быстро залился краской и ударил себя по щеке. Нужно было что-то делать с мыслями, фантазиями и… с самим собой.

***

      Ночь снова не принесла покоя. Цзян Чэн лежал на своей циновке, уставившись в брезентовый потолок, и чувствовал, как в груди разливается та самая тошнотворная, липкая теплота, которую он так отчаянно пытался заглушить. Прикосновение Лань Синченя на тренировке — прохладные пальцы на его запястье, направляющие клинок, — всё ещё горело на коже, как клеймо. Как поцелуй, которого не было и не могло быть.       — Ты чего не спишь? — раздался сонный голос Вей Усяня. Тот приподнялся на локте и уставился на Цзян Чэна мутным, заспанным взглядом. — У тебя лицо такое, будто тебя кто-то проклял. Или ты влюбился.       Цзян Чэн вздрогнул, и сердце пропустило удар. Вей Усянь никогда не нёс чепуху, если не был точно уверен в своих словах. Не смотря на дурашливый характер, Усянь был довольно умным человеком, можно даже сказать хитрым. И сейчас Ваньина злило, что целью очередного «расследования» Усяня стал он сам.              — Заткнись, — огрызнулся он, отворачиваясь к стене. — Это просто жар. Рана болит.       — Ага, рана, — Вей Усянь хмыкнул, но не стал настаивать. Он был проницательным, слишком проницательным, когда хотел, но сейчас у него, видимо, не было сил на расспросы. И мне в кои-то веке повезло… — Ладно, спи. Завтра снова тренировки, а потом общий сбор. Говорят, командующий будет объявлять распределение по отрядам. Может быть, нас поставят в одну группу? Мне бы хотелось. С тобой весело.       — Я не весёлый, — буркнул Цзян Чэн в подушку. — Я унылый и больной.       — Ну вот, мне и нужен унылый и больной, чтобы на его фоне я казался ещё круче! — заявил Вей Усянь и, не дожидаясь ответа, снова провалился в сон.       Цзян Чэн остался один в темноте. Он смотрел в потолок, слушал дыхание соседей, считал удары собственного сердца — и думал о Лань Синчене. О том, как альфа наклонился к нему, поправляя хват на мече. О запахе сандала, ударившем в ноздри. О голосе — низком, ровном, холодном и в то же время странно, тревожно манящем.       Он снова, как в ту ночь, поднялся и вышел наружу.       Стояла глубокая ночь. Луна висела над лагерем, разливая тусклое серебро легкого тумана, укрывающего землю. Костры почти погасли, лишь редкие угольки тлели, отбрасывая багровые отблески на лица спящих. Омега шёл, сам не зная куда, и вдруг остановился. У одной из палаток горел слабый свет. Палатка командующего. Цзян Чэн замер, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Свет пробивался сквозь щель в пологе — тонкая золотая нить, разрезающая темноту. Он знал, что не должен подходить. Не должен смотреть. Не должен даже думать о том, чтобы заглянуть внутрь. Но тело не слушалось. Ноги сами несли его вперёд, бесшумно ступая по сырой земле.       Он остановился у входа, затаив дыхание. Сквозь ткань пробивались очертания — Лань Синчень сидел за низким столиком, перебирая какие-то свитки. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, но что-то в его позе казалось… уставшим. Одиноким. Цзян Чэн замер, вглядываясь в этот образ, и внутри него, там, где жила та самая запретная, болезненная тяга, что-то дрогнуло. Он хотел войти. Хотел сказать что-то — глупое, неуместное, неправильное. Просто чтобы разорвать эту тишину, просто чтобы альфа посмотрел на него. Хотя бы раз. Не как на солдата. Не как на бесполезную обузу, которую необходимо проверить. А как на…       Но он не вошёл. Он просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже алые полумесяцы. Ты не имеешь права. Ты — омега, который притворяется бетой. Ты — позор для своей семьи. Ты не достоин даже смотреть на него.       Он развернулся и ушёл, оставляя за спиной свет палатки командующего, оставляя за спиной свои глупые, грязные, порочные мечты.       Почему я такой? Почему я не могу быть сильным? Почему я должен чувствовать этот жар каждый раз, когда альфа смотрит на меня?       Он думал о том, что если бы он был бетой — нормальным, серым, незаметным бетой — то никто бы не обращал на него внимания. Он мог бы просто жить. Сражаться. Умереть, если понадобится. Но не чувствовать этого тошнотворного, липкого стыда, который поднимался каждый раз, когда он видел альфу. Если бы я был альфой…       Эта мысль ударила в голову, как молния. Если бы он был альфой, он мог бы смотреть на Лань Синченя сверху вниз. Он мог бы сражаться с ним на равных. Он мог бы не чувствовать этого жара внизу живота каждый раз, когда командующий проходил мимо… а что, если я могу изменить себя?       Мысль была безумной и неосуществимой. Но она не уходила. Она ворочалась в его голове, как раненый зверь, и требовала выхода. Цзян Чэн вспоминал, свой путь, каждый изгиб на линии жизни и думал, какой же он сильный, как много он сделал, но этого недостаточно. Я всё ещё не…

Ты должен попробовать всё, что когда-либо хотел.

      Омега усмехнулся. Куртизанка говорила о жизни, о плотских удовольствиях, о том, чтобы взять от судьбы всё возможное. Но что, если он хочет не просто плотского удовольствия? Нет, его тоже хотелось, но… много ли в этом смысла, если после нескольких неуверенных касаний к себе, когда удовольствие заставит пошло всхлипывать пытаясь сдерживать похабные стоны, на душе становится так грязно и противно, что хочется просто перестать существовать, настолько накатывает одиночество и отчаяние… И тут омега столкнулся с Сюэ Яном.       — Ты выглядишь так, будто собираешься на войну, — заметил тот, улыбаясь своей обычной жутковатой улыбкой. — на войну сам с самим собой.?       Цзян Чэн остановился. Он давно заметил, что Сюэ Ян имел на него виды. Или просто хотел убить собственными руками? Глаза Сюэ Яна — чёрные, с мерцающими в глубине искрами безумия видели его насквозь, но омега не скрывался. Наоборот он выпрямил спину, и посмотрел на мужчину с вызовом.       — Мне нужно поговорить с тобой, — сказал Цзян Чэн, понижая голос. — Наедине.       Сюэ Ян улыбнулся шире. В его улыбке было что-то, что почти заставило омегу поддаться и уступить.       — Секреты? — переспросил он с наслаждением. — Обожаю секреты.       Они отошли к старому иве, где Цзян Чэн стоял прошлой ночью. Сюэ Ян прислонился спиной к стволу, заложив руки в рукава, и выжидающе смотрел на омегу.       — У меня к тебе вопрос, — начал Цзян Чэн, чувствуя, как слова застревают в горле. Он никогда не произносил этого вслух. Никогда не признавался никому, даже себе. Но сейчас он должен был сказать.       — Валяй, — разрешил Сюэ Ян. — Я люблю вопросы.       — Ты псих.       — Спасибо, — ухмыльнулся Сюэ Ян, осматривая ветви, шелестящие над его головой. Кажется, он видел омегу перед собой насквозь и явно понимал, что тому не скоро хватит моральных сил, чтобы задать тот самый животрепещущий вопрос.       — Я хочу перестать быть слабым.       — Ну, есть много способов, — Сюэ Ян пожал плечами. — Некоторые требуют много лет упорных тренировок, самодисциплины, работы над собой. Но ты хочешь чего-то более… быстрого? Радикального?       Сюэ Ян издал странный звук — не то смешок, не то одобрительное ворчание. Он подошёл ближе, нависая над Цзян Чэном. От него пахло травами, металлом и чем-то ещё — горелым, резким, почти ядовитым.       — Я знаю одну древнюю технику, — сказал он, понижая голос до шёпота. — Она подавит твой вторичный пол. Полностью. Ты перестанешь чувствовать течку. Твой запах меняется — становится незаметнее и незаметнее, а потом полоностью пропадает. Совсем как у беты. Твоё тело становится жёстче, мышцы — плотнее. Ты перестаёшь быть омегой. Но это необратимо.       Цзян Чэн чувствовал, как сердце колотится в груди, готовое выскочить из рёберной клетки. Подавить сущность. Заглушить её. Перестать быть жалким и слабым омегой. Как же соблазнительно звучат слова этого альфы!       — Что нужно делать? — спросил он.       Сюэ Ян улыбнулся. В этот раз его улыбка была почти тёплой, почти сочувственной. Почти.       — Иглы. Травы. Медитация. И много-много боли, — пояснил он. — Ты будешь молить о смерти, поверь мне. Но если ты выдержишь… То получишь то, что желаешь. Больше не будешь опасаться, что я или Усянь откроем рты и твоя маленькая тайна станет достоянием всего лагеря…       Цзян Чэн почувствовал себя ещё более странно. Протяни руку — и вот, твоё сокровище, твоя самая желанная награда будет в твоих ладонях, но почему одновременно с этим хочется заорать и просто спрятаться? Почему омега уверен, что сейчас, соглашаясь на условия Сюэ Яна он подписывает смертный приговор или… Ну по-факту он убивал в себе омегу — часть себя. Готов ли Цзян Чэн после войны приспосабливаться к новой роли? А сможет ли он перестроить себя?       Но потом омегу как будто окатили ледяной водой. А кто сказал, что он вообще вернётся? Он не был настолько самоуверен, чтобы утверждать, что он выживет и ему придётся мучаться с проблемами «привыкания» к новой роли?       — Я согласен. Надеюсь, господин, поможет мне.       — Разумеется, — альфа ухмыльнулся и провёл языком по губам и выпирающим клыкам. — А молодой наследник Цзян понимает, что за всё нужно платить? Сможет ли он потянуть цену?       — Обязательно, — выдохнул омега. А куда я денусь?