Лотос гниёт с корней

      — По мне настолько видно? — неуверенно спросил омега, видя, как Сюэ Ян вытаскивает из кучи камней ящерку.       Ночью было тепло и влажно, возможно, из-за близости к берегам реки Хуанхе. Цзян Чэн сидел на коленях поверх пожухлой травы, склонившей головупод напором солдатских ботинок, а теперь и под его весом.       — Ты юлишь и извиваешься, чтобы быть тем, кому тебе не суждено быть по рождению. Считай, ты пренебрегаешь всеми наставлениями предков, — ящерица пыталась укусить мучителя за руку, но челюсти смыкаются не причинив ему никакого вреда. Животное чувствовала не складки солдатских одежд и не плоть, оно чувствовало только воздух. — И на любое воздействие ты реагируешь попытками укусить и оттолкнуть. Но твои зубы кусают только воздух.       Цзян Чэн смотрел на ящерицу, которая уже сбегала в свой домик из камней, громко, по ее мнению, шипя и пугая нападавших, но на деле же её крик был едва слышен в ночной тишине. Между пальцами Сюэ Яна остался короткий хвост и на губах сразу же заиграла свойственная лишь этому человеку улыбка.       — Какая сообразительная, знает, чем и когда нужно пожертвовать, чтобы спасти свою шкуру.       Мужчина говорил много, в основном свои мысли, котор приукрашивал словами популярных мыслителей, не гнушаясь в присваивании их умозаключений. Цзян Чэн слушал и даже бровью не повел, когда Сюэ переврал слова одного из мыслителей, но в душе он был весьма красноречив во всевозможной ругани.       — Ставни принято плотно закрывать, чтобы сакрыть секреты и правду. Правда не всегда выглядит приятно и красиво, дорогой мой эксперимент. А ни ты, ни я не привыкли выглядеть некрасиво, правда же, наследник Цзян?       — Ты бывал в Пристани? — задал давно интересующий его вопрос омега, когда Сюэ увлекся снятием шкуры с хвоста.       — Совсем давно, когда едва доставал до колена моего… владельца.       — Хозяина?       — Хозяин владеет собакой или рабами. Владелец же обладает вещами, — мужчина говорил спокойной, но небольшие подергивание рук выдавали в нём раздражение. Не такое, как у мудрого учтеля, разжевывающего глупому ученику разницу между черным и белым, а такое раздражение, которое возникает у человека, когда вся его жизнь выставляется на осужджение толпе зевак. — Понимаешь, в чем разница?       — Твои суждения уж совсем… Поверхностные, Сюэ.       — Коготки выпускать будешь с альфами в цветочных домах, а со мной будь благодарным, кто знает, что я могу подмешать в твою чашу?       — Яд? Ну и что тогда? — омега ухмыльнулся.       — Ну ты умрешь и обернешься злым духом. Будешь преследовать меня до конца моей жизни, пока я в конечном итоге не сдохну собачьей смертью.       — Думаешь, я откажусь от перерождения, чтобы… преследовать тебя?       — Омеги очень злопамятный, кто знает, что творится в ваших головушках? — ухмыльнулся тот, доставая старую пиалу и наполняя её водой из фляги.       — Не стоит ровнять всех лишь по половому признаку. На человека во многом, будь то альфа или омега, влияет воспитание, окружение и трудности, с которыми тот столкнулся на жизненном пути…       — Потому наследник Цзян столь распущен? Я слышал, как ночью вы с упоением зовёте старшего командира, умоляя, чтобы он взял вас…       — По вам и видно, что для вас человеческие морали чужды, господин Лао Цзы с улицы!       — А ты поверил. Сам виноват, что настолько глуп, — Сюэ достал из мешка пару камней и принялся разводить огонь. Маленькая искра мелькнула в ночном небе, чтобы тут же потухнуть. — Я не воспитывался нянюшками и матушками, но даже, если бы услышал, как омега умоляют альфу в своих снах, я бы предпочел об этом промолчать.       — От тебя за версту разит благородством!       — Как же тебе повезло, что в армии омег днём с огнем не сыщешь. Иначе я бы давно тебя убил и нашел более сговорчивого подопытного.       — Хочешь сказать, ты это и в первый раз делаешь? Извини уж, но подопытным кроликом я быть не хочу!       — Твоя воля закон, уважаемый омега рода Цзян, я люблю чужие тайны, но они ценные, когда их знает как можно меньше людей.       — Думаешь, я повере тебе?       — Ты сам был достаточно наивен и глуп, чтбы подтвердить мои догадки, Цзян Ань. — омега прикусил язык. Действительно, он сам согласился на помощь Сюэ Яна, своей… Наивностью, не хотелось и думать о глупости, выставляй свой секрет на обозрение этому… Проходимцу. — Ты сам себя загнал в ловушку.       Омега сжал кулаки, но продолжал смотреть в лицо человека напротив, не собираясь отводить взгляд. Он не победил, но и никогда не признает проигрыша. Омега из благородного дома должен принимать поражение, только вот этот Цзян учился не особо усердно, пропуская мимо ушей слова уважаемого наставника. Он не позволит этому альфе видеть себя убитым проигрышем. И глотать его варево он тоже не намерен.       — Буду надеяться на ваше благоразумие и искренность слов, Сюэ Ян.       Мужчины продолжал помешивать варёный хвост ящерицы, засыпая туда травы из мешочков, висящих на поясе. В какой-то мере Цзян Чэг хотел остаться и посмотреть на то, что делал этот человек. Он, словно колдун, на глаз отмерял горсти сушёных трав, наблюдая за малейшим изменением цвета или консистенции. И не просто экспериментировал, а знал свойство каждого цветка и прислувутого хвоста ящерицы.       — Почему-то мне кажется, что хвост ящерицы не главный ингредиент в твоём… отваре.       — Какой догадливый омега мне достался, вы посмотрите! Да, я измеряю травы по крупицам, но добавляю туда кусок мяса, лишь бы напугать своего подопытного кролика…       Омега встал и подошёл ближе, глядя на то, как разваривается плоть. Мясо медленно отходило от кости, оголяя обрубки, когда-то бывшие позвоночником. Сюэ Ян выловил мясо и сложил его на оторванный ранее лист. Широкий, с выразительными прожилками.       — Тебе нужны именно кости?       — Именно. Знаешь, почему любая другая ящерица мне бы не подошла?       — Когда ящерица сбрасывает хвост впервые, то внутри остаётся её скелет. Хвост отрастает через некоторое время, но в нём уже нет костей, а лишь хрящи, как в ушах или носу.       — Я недооценил тебя, молодой Цзян что-то да знает.       — Но бросил хвост целиком ты… Действительно только, чтобы меня напугать?       — Попытка напугать тебя успехом не увенчалась, да и я так и не предложил вам выпить отвар из хвоста, так что ваши претензии необоснованны, дорогой мой омега дома Цзян.       Цзян Сэн впервые позволил себе скривить губы в ухмылке и смотрел, как поверх нежно-фиолетового, как одежды сестры, варево собираются капельки жира и цветочного масла.       — Это точно нужно пить?       — Нет, это нужно долго варить и потом использовать как мазь. Она почти не пахнет, блокирует твой истинный запах, а при приеме… внутрь…       — Я точно хочу это знать? Я ведь уже отказался от твоих экспериментов.       — Считай, это моим подарком. Нужно снимать пенку, и постоянно помешивать, пока кости не разварятся.       — На таком огне это займет целую вечность! — Цзян Чэн едва не захлебнулся негодованием.       — Но теперь это моя проблема? Нет, господин Цзян. Доваривайте!       — А ну вернись! Бесстыдник!

***

      Стоит ли говорить, что не стал омега варить никакую мазь? Но просто выкинуть пиалу он не мог, их род не славился расточительностью и за каждую недопитую пиалу рисового отвара госпожа грозилась розгами.       А ещё омега раскрыл в себе то грязное желание в признании, каждый раз, когда его хвалили, то он чувствовал, как каждая косточка в организме трепетала от одобрения. Похвала проникала в самое нутро его чёрствого сердца, в котором до этого была лишь сестра, а теперь… теперь там было мирское желание признания, которое манило, словно опиум наркомана. Он не испытывал такого желания даже, когда впервые увидел как действительно курят опиум. Тот запретный плод соблазнял своей недоступностью, а сейчас похвала была вполне реальной, и удовлетворение, которое омега испытывал, стоило каждой капли пота, стекающей с его лба под час тренировок. Но кроме этого желания, там поселились холодные глаза командира, в которые тот и думать не мечтал заглянуть на равных. И с каждым разом, как старший Лань говорил, что он «не так уж и плох», его сердце не трепетало, а пело. И если от младшего Ланя невозможно было услышать что-то большее, чем «не плохо», то вот от заветного Лань Синченя можно было услышать гораздо больше лестных слов. И омега готов был на все, лишь бы получить сладкую, как опиум, похвалу.       Цзян Ань никогда не позволил бы своим мыслям выйти за пределы головы, не позволил им, словно бусинам перекатываться на языке, а лучше полностью забыть о самой возможности существования этих мыслей. Но Сюэ Ян, знал и, кажет, видел омегу на сквозь. Он знал когда Цзян Чэн разозлится, знал, когда засмеётся и даже больше. Он замечал, как выпирает его живот в зависимости от цикла, как едва заметно набухает грудь и даже чувствовал едва ощутимый запах, пробивающийся сквозь цветочный аромат.       Цзян Ань чувствовал, что скоро будет война. Нет, она и сейчас бушевала, эо сейчас он искренне чувствовал, что она вот-вот коснётся его напрямую. Не сегодня, не завтра, вообще его понятие «вот-вот» было весьма и весьма расплывчатым и могло заключать в себя как месяц, так и половину года. Но сейчас это осознание было слишком… Ощутимым. Как будто скоро должен начаться настоящий бой… или настоящая тренировка, ведь каждый солдат в их отряде едва научился держать меч и не разучил ещё и полдюжины военных песен.

***

      Цзян Ань действительно чувствовал что что-то близится и оно пришло. Но не раньше, чем Цзян смог держать в руках копье и даже обскакать старшего брата Усяня. Старшим братом тот стал лишь номинально, когда Цзян Чэн, опьянённый своими небольшими успехами на стрельбище, попробовал сражаться с Вей Ином на равных без «поддавки».       — Слышал, что командир собирается отправить нас воевать на горный перевал, — заискивающе говорил Не Хуайсан, отбрасывая в сторону пустой лотос, из которого его аккуратные и так и не привыкшие к мечу пальцы, достали последние семена.       — Горы? Те, что на границе? — с недоверием переспросил Цзян Ань, далее, что не нашёл лотосы ранее. — Но, мы же не дойдём до туда до первых снегов…       — А кого волнуют снега? Мы лишь мясо, которое должно сражаться за честь императора, — брезгливо выплюнул каждое слово Сюэ Ян, не сводя глаз с Цзян Чэна.       Омегу целый день тошнило, а под взглядом Сюэ, он чувствовал не просто тошноту, а настоящий рвотный сгусток, застревающий в глотке. И они оба понимали, что каждый из них думает о другом. Сюэ Ян встал, потянулся и глубоко вдохнул. Он приобнял омегу, чувствуя, как под его рука спиной Цзян Аня стало совсем прямо, словно струна.       — Хватит болтать. Если командир поймает вас, то ночным караулом вы точно не отделаетесь. А мы с братцем Цзяном давно хотели поговорить о поэзии. Кто знает, может быть завтра мы оба не откроем глаз, или послезавтра нас действительно отправят на горный перевал.       Сюэ Ян буквально потащил омегу прочь, не позволяя сделать и шагу от себя. А цзянсчэн, впервые волновался, чувствуя, что то, что он так боялся — течка, приближалось.       Мучитель действительно увел его, чтобы поговорить, но далеко не о поэзии, а обо всем, что касается его препаратов, мазей и… Даже методы их использования. И если ещё месяц назад Цзян Чэн воротил носом и утверждал, что способен достичь всего самостоятельно, то теперь, когда он действительно чего-то достиг, он хе собирался жертвовать этим из-за призрачного величия человека над его природой. Он не справлялся, весь его образ вот-вот посыпятся как карточный домик. И сейчас сон понимал, что без посторонней помощи он не справится, ему руку помощи протянул Сюэ Ян…       И уже через час после отбоя, омега привычным путём покинул палатку, опасаясь, что в любой момент его могут застать. Он скрылся среди ив — целое семейство молодых ив, возвышающихся над гладью реки Хуанхе, теперь прятало Цзян Чэна и его позор.       — Идиот, — простонал омега, размазывая смазку по самому сакровенному месту своего тела. Это было грязно и противно. Смазка хлюпола под пальцем, вызывая едва сдерживаемый рвотный позыв. Там, где касания вызывали волну душераздирающей щекотки, хотелось трогать и трогать, засунув последние капли приличия куда подальше. Но благородное воспитание заставляло омегу сохранять голову в относительном холоде и ясности мысли.       Насколько о приличии может говорить омега, касающийся себя там среди ночи на улице, где в любую секунду его могут застать.? И эта мысль была гораздо пикантнее, Чем Цзян Ань, а уж тем более Цзян Чэн мог позволить себе признать. Он сам не заметил, как сила нажатия стало достаточной, чтобы побороть сопротивление стенок и тут слишком громкий вздох не смог сдерживася в горле.       Внутри было мягко и горячо, стенки прогибались пол малейшим касанием пальца и ощущались до пугающего необычно и приятно. Сюэ говорил, что прежде, чем наносить мазь туда, нужно подготовить место: найти то, где нервы собираются в небольшой узелок и помассировать его, чтобы открылся канал, ведущий напрямую к матке. Но Цзян уже и не думал о каком-то там «чудном месте» и просто пытался переварить все, что происходит с ним сейчас. Эмоции и чувства захлестывали его как цунами и одна его часть просто хотела расслабиться и получить удовольствие, тогда как вторая вопреки нравственности, умоляла о большем. Пришла пора погибнуть нравственности, уступить желанию единственного сына дома Цзян. Второй рукой омега коснулся своего члкна, вспоминая, как его касались пальцы, а после и губы куртизанки.       Омега сам не заметил как его бедра слегка потрясывало, пока он пытался глубже принять в себя палец. Он не чувствовал той боли, который запугивали его в борделе, только до ужаса приятное ощущение легкости и щекотки, как будто каждая мышца против воли напрягается и расслабляется с необъяснимой для человека скоростью. Особенно, когда палец коснулся того самого места, которое поднимает из самых сокровенных глубин его существа практически мистическое удовольствие.       И в следующую секунду его вернуло с небес на землю, когда палец соскользнул глубже, касаясь входа в тот самый «канал». Зияющее отверстие, каждое прикосновение к которому приравнивалось к уколу толстой иглой. И именно этот, вход ему нужно было смазать мазью, которую ему дал Сюэ Ян. Тот объяснял, что все чудодейственное свойства, заключается в том, что оно подавляет сокращение мышцы, предотвращая болезненные спазмы, а какой-то из ингредиентов сокращает выработку смазки до минимума.       Вынув скользкие пальцы омега посмотрел на них затуманенным взглядом… Разве… Это достойное поведение? Не осталось во мне ничего достойного, так зачем же оставлять в семье простое: «омега»? Просто омега быть не должен, он обязан быть достойным, или красивым или…       Ледяная мазь охладила пальцы, посылая ледяные мятные уколы в кожу. Он глубоко вдохнул Ирина выдохе ввел в себя палец. Холод мгновенно осел в груди, не позволяя мозгу отдаваться ощущениям. Он касался стенок смазывая их мазью оттягивая прикосновение к тому самому местечку, что минуту назад приносило столько удовольствия. Но чем быстрее омега это переживёт, тем раньше он сможет отмыться от этого позора. Взяв на палец ещё мази он коснулся переплетения нервов с таким тончайшим слоем слизистой, что казалось, что он прикоснулся к нервам напрямую. Сердце ёкнуло и провалилось в желудок.       Омега отдернул руку, как будто касался раскаленного на жарком солнце куска железа. Пальцы блестели от смазки под светом полной луны и грешная мысль, облтзать пальцы, поселилась в голове. Вытерев руку о бедро, омега бегло натянул штаны и выпил содержимое двух пузырьков, которые ему дал Сюэ Ян. Живот тут же скрутило болезненным спазмом. Он растер между пальцами подсушенные цветы и смазал каждый изгиб своего тела. Уже высушенные цветы нэе так охотно оставляли ароматный след на коже, как живые цветы, но омега пользовался всеми доступными способами, лишь бы не полностью ликвидировать, но хотя бы отсрочить наступление течки.       Придерживая рукой живот, он медленно пошёл к воде, омывая руки. Ноги подкашивались, но Цзян Чэн не собирался поддаваться усталости и боли. Он сделал слишком много, чтобы его раскрыли из-за простой боли в животе. Для него эта боль была пустым фоном его повседневности, преследовавшая после «неудачного случая на охоте». Омега столько раз засыпал и просыпался с этой мыслью, что уже сам практически поверил, что он действительно был на охоте и его действительно ранил дикий кабан.       В эту ночь он не сомкнул глаз. Но он видел яркие и сны, ставшие проявлением его влажной, разгулявшейся фантазии. Омега ощущал руки альфы без лица и личности на каждом кусочке своего тела. Он ощущал каждое прикосновение до стыда и до болезненности реальным, но холодный пот прошиб его спину именно, когда безликий альфаоказался между его до ужаса неприлично разведенных ног и на Цзян Чэна глянули поразительно ясные янтарные глаза небесного Дракона…