По заслугам
14 июня 2026 г., 21:00
Чуть отойдя от произошедшего, Софа медленным шагом возвращалась в деревню. Живот тянуло то ли от нервов, то ли от дальней дороги. Голова казалась тяжёлой и мутной — Софа провела на солнце гораздо больше времени, чем планировала, и теперь хотела только дотянуться до койки. Вот бы ещё Аким пораньше вернулся.
Ей оставалось миновать дом Капитона и пройти совсем немного до их с Акимом жилья, когда с родительского крыльца стремительно сорвалась в её сторону Ольга. Она что-то зло говорила себе под нос, глядя прямо на Софу.
«Началось...» — мелькнуло в осоловевшей от жары голове.
Следом за Ольгой на крыльце показалась Гала. Обеспокоенная женщина быстро накинула на голову платок и поспешила за дочерью, останавливая её жестами и вскриками. Та тем временем поравнялась с Софой и злобно зашипела на неё:
— Вот ты и показала натуру свою, ведьма, — цедила она сквозь зубы, — теперь-то Аким поймёт, с кем, дурак, связался!
— А ну умолкни! — прикрикнула на неё мать, одёргивая Ольгу за подол, — Сама дитё дважды спокойно носила, никто не мешал! — Гала без особенных эмоций встретила полный ярости взгляд дочери, — Оставь её, говорю тебе!
— Ну и носись с ведьмой своей, — рыкнула Ольга и, нервно крутанувшись на месте, пошла в сторону своего дома. Она что-то ещё причитала, но слов теперь было не разобрать. Софа повернулась к Гале.
— Спасибо, тёть Гал, но не нужно было. Я бы... — начала она и вдруг почувствовала, что стало телу так душно! Что воздух весь из груди куда-то разом пропал, и вдохнуть его по новой не получается. Не успела Софа ни рта раскрыть, ни слова сказать, как ноги подвели, а в глазах потемнело. Она медленно стала обмякать, оседая на землю. Последнее, что она слышала — Гала звала на помощь.
Разбудил Софу грозный голос Капитона. Она снова лежала на топчане в сенях родительского дома Акима, только теперь под голову ей заботливо подложили подушку, и больше никто на неё грозным взглядом не смотрел. В просвет двери видны были сумерки. А прямо у крыльца Капитон сурово кому-то выговаривал.
— Вот же бабы! Одно слово — куры! — ревел он на весь свой двор, — Одна дурь принесла, остальные раскудахтались.
— Олюшка кричала, что Софа ей одним словом коромысло пополам разломила, — донёсся до её слуха голос Аллы, — воду разлила...
— И рожу изувечила, — звонко подхватила сестру Настёна, — тем же коромыслом.
— Коромыслом?! — прогрохотал Капитон, — Да то коромысло ейной бабке Царь Горох на первый зуб отжаловал! Ему десятый собачий век пошёл!
— А ещё Ольга кричала на Софу, — снова взяла слово Алла, — это из-за Олюшки! Вот и жила бы со своей Олюшкой, раз так любит её!
— Ай, пошли отсюда, — прикрикнула Гала на дочерей, — сплетницы. Капитон, нужно с нею говорить. Она Софе житья не даст. Ещё тот год была надежда, а тут уж… Сам видишь.
— Ещё я бабу чужую не унимал, — но голос его потерял уверенность.
— А не уймёшь — беда будет, — настаивала Гала мягко, — ты глянь, до чего дошло.
— Да не слепой, — отмахнулся Капитон, но Софа слышала, что он в раздумьях. — Один я в дом к незамужней, да ещё и в ночи, не пойду. Собирайся, Гала.
*** ***
Сумерки уступили место ночи. В деревне утихли работы, угомонились детишки, умолкли брехливые собаки. Близилась полночь — время тёмных и тайных дел. Вед медленно брёл по пролеску к полям. Старая мешковина болталась на поясе. Вскоре он наполнит её свежей, только распустившейся горчанкой. Можно было бы пополнить запасы волкобоя, если он уже где-то зацвёл. Для этого, конечно, придётся спуститься к реке, но что уж... Вдруг старческий взгляд его зацепился за то, чего прямо сейчас здесь быть не должно было. В ровном свете полной луны на пересечении двух дорог, опустившись на колени, сидела женщина. Длинная коса её мела по земле, пока сама она копошилась пальцами в грязи. Рядом с запылившимся подолом лежал небольшой свёрток. Вед медленно и тихо приблизился. Женщина подхватила свёрток, опустила его в вырытую неглубокую ямку и что-то зашептала. В руке её, отражая луну, сверкнуло лезвие. Одним коротким движением женщина полоснула себя по запястью и дала крупным каплям окропить свёрток. Не прекращая шептать, она прикопала ямку и подняла глаза к небу. Слова лились с её губ стройным потоком, как молитва, как заговор, как заклинание. Замолчав наконец, женщина поднялась. Увидев перед собой старика, она крупно вздрогнула и замерла. — Не спится, Олюшка, — печально улыбнулся Порфирий. Он уже сейчас чувствовал, что то, что задумала и натворила женщина, работает. Сила просыпается, омытая кровью и согретая ненавистью. Поднимает голову, обращая её к зовущей. Ищет сквозь пространство и время, куда её направила слепая ненависть. Та, к кому воззвала неразумная баба, только и живёт злобой да чужими жизнями. Страшное дело затеяла. Страшное. — Так и тебе, Вед, — внезапная смелость окутала её разум. Больше терять ей было нечего. А уж что подумает о ней выживший из ума старик, так и вовсе плевать, — Иди, куда шёл. — Играешь ты, Олюшка, с тем, с чем ладить не умеешь, — он покосился на прикопанную землёй ямку, — силёнок и ума не хватит. — А ты не лезь! — Олюшка сурово посмотрела на него, — И мешать не смей. — Вот ещё, — старик вдруг рассмеялся, — разве ж правильно будет мешать тому, кто сам себя наказать хочет? — Не мели, — фыркнула она, — всем по заслугам будет. И только. — Всем по заслугам, — кивнул Вед, обходя её, — всем по заслугам. Он пошёл своей дорогой, оставив Олюшку позади. Что сделано — не воротишь. Надеялся только Вед, что Аким и Софа послушаются его наказа. Особенно этой ночью. Иначе быть беде. А где-то высоко, в бездонном чёрном небе заклубилась тьма. Разбуженная во время ритуала чужим отчаянным зовом, умасленная живой кровью, оголодавшая, она ждала своего часа. Ждала, когда сила зовущего направит её, указав на жертву. На того, кто станет и целью, и платой за сделанное. Одно было плохо. Не ведала Олюшка. Не умела обращаться со страшными заклятиями, иначе знала бы, что, чтобы тьму натравить на кого, нужна его личная вещь. Но она не знала. Закапывая на перекрёстке забытый на скамейке у дома Акима и Софы гребешок, Олюшка много-много раз отчаянно повторяла: — Да чтоб тебя черти разодрали!
