Оставь её

      Он шёл по следам Софы неторопливо. В размеренных движениях не было суеты или попытки нагнать. Ему достаточно было держать её в поле зрения, да и то, просто чтобы не усложнять себе задачу. Это была не погоня. Наблюдение. Как изучает натуралист поведение мухи, которую скручивает своей паутиной паук. Бедолага ещё пытается вырваться, ещё верит в иллюзию спасения, когда на самом деле всё давно предрешено.              Софа чувствовала, как застрявший в горле безмолвный крик всё ещё давит на грудь, как липкие и цепкие щупальца ужаса крепко держат всю её в своей власти, как от боли всё хуже слушаются ноги. И с каждой минутой этой смертельной гонки боль лишь усиливалась, а сил становилось всё меньше.              Темнота ночи скрывала тропинки, протоптанные меж деревьев за десятки лет. Софа уже неплохо знала этот лес, но всё же понимала, что бежит не туда. Ей нужно было обратно. К Веду. Аким сказал, что Вед знает, как помочь. Но как теперь было обойти его…       Аким.       Имя мужа мгновенно вернуло Софу на их двор. Туда, где трава теперь была бурой от крови, где неведомая сила с жуткой лёгкостью разметала части тела Акима.              В ночном небе носились туда-сюда летучие мыши, где-то вдали на дереве распевала свою песенку маленькая птичка, в траве и кустах стрекотали кузнечики. Софа не слышала ничего из окружавших её звуков. В ушах молотом грохотало сердце, вместо дыхания из груди вырывались болезненные, отчаянные всхлипы, живот то и дело сводило спазмом.              Она обернулась, не прекращая бежать, хоть получалось у неё это с каждой минутой всё хуже. Позади неё не было никого. Он пропал. Проблеск слепой надежды озарил её мысли лишь на мгновение, а в следующее — она споткнулась о корягу и рухнула, едва успев подставить локоть, чтобы не упасть на живот. Падение оказалось неудачным. В руке что-то треснуло. Ослепляющая вспышка боли затмила на несколько секунд даже схватки. Софа закричала, переворачиваясь на спину и пытаясь придержать пострадавшую руку.       И снова увидела его.              Он стоял в десятке шагов и просто наблюдал. Не пытался приблизиться, не скалился, не пугал намеренно. Ждал. Софа изо всех сил молила свою не рождённую ещё доченьку сжалиться над ними обеими и подождать. До утра. Да хотя бы до рассвета! Софа почему-то уверена была, что с рассветом он рассеется. А ещё надеялась, что, если он пропадёт, то вся эта ночь окажется просто кошмаром. Одним из тех, что он показывал ей все последние месяцы. Она надеялась, что вот-вот проснётся в их доме, а рядом будет Аким, живой и здоровый. Он обнимет её, прижмёт к себе и защитит от любой нечисти. И они вместе снова станут…              Завеса грёз рассеялась, когда с очередным спазмом пришли потуги. И тело заработало против её воли. Софа только мелко и часто дышала, стараясь не кричать — слышала от старших, что в родах кричать — ребятёнка пугать. И только тихонечко скулила, с каждой последующей потугой помогая малышке появиться на свет. Глаза её не видели почти ничего перед собой, кроме…              Он приблизился к Софе. От его шагов веяло гнилью, сыростью, болотом. На посохе его тихонько постукивали черепа. Рога цепляли ветви, обрывали листья. Плотоядно щеря голодные до чистой души зубы, он снова явил своё обличье.       Не человек, не зверь — истинное зло смотрело сейчас, как появляется в этот грешный мир такая желанная для него добыча. Ах, как хотела бы Софа остановить происходящее! Она согласна была бы терпеть эту боль до самого рассвета, только бы…              Он вдруг протянул когтистую руку, больше напоминавшую лапу, как будто собирался погладить малышку по появившейся уже головке.              — Оставь её! — изо всех сил закричала на него Софа, — Сгинь! Катись обратно в преисподнюю, чёрт!              Он усмехнулся… В самом деле. Усмехнулся своей звериной харей, но совсем по-человечьи. Он всё понимал. Смотрел на неё — до смерти перепуганную, отчаявшуюся, ещё пытавшуюся храбриться — и улыбался. И от нечеловечьей улыбки этой делалось совсем плохо. А потом склонился над Софой и заглянул в самую её душу.              Тут же перед глазами её замелькала череда кадров прошлой жизни.       Их с мамкой и батькой домишко в Екатеринбурге, её маленькая койка, сама она, тихонько сопящая под одеялом. И огромная тень над ней, в самое ухо шепчущая… тот самый сон. О страшной смерти царской семьи.       Софа в пути — напуганная, заплаканная — пересаживается с повозки на повозку, уезжая всё дальше от дома. Всё ближе к той самой роще. И огромная тень за её плечами. Направляет, подсказывает, ведёт.       Софа бежит по скользкой траве через этот самый лес. К полям. Вот стоит она у края поля, перепуганная погоней. А тень, разъярённая внезапным посягательством на своё, уже подписывает наглецу смертный приговор.       Аким несёт Софе цветы. Он улыбается так ласково и осторожно, пытаясь не испугать. Ведёт её гулять. Срывает для неё самые спелые яблоки. Защищает, оберегает. Прижимает к себе тёмным вечером. А за его плечом тень.       Софа нежно поглаживает округлившийся живот, ласково обращаясь к крошечному ещё малышу. А рядом Аким. Он обещает беречь их обоих, во что бы то ему ни стало. Над ними всё так же кружит тень.              Он вёл её сюда. Вёл к Акиму. Вёл, чтобы на свет появилась Аглая… Всё это время её жизнь ей не принадлежала. Её лишь берегли, как берегут важный сосуд. Чтобы сейчас…              С последней потугой Софа почувствовала, как малышка родилась. Появилась на свет. И в ту же секунду он, не беспокоясь больше за ненужное вместилище, схватил не успевшего ещё вскрикнуть младенца и рванул к себе.       Что-то с противным звуком оборвалось внутри слабого от всего пережитого тела Софы. Всё существо её пронзило огненной стрелой. Она почувствовала, как тёплая кровь толчками покидает её тело, орошая землю под ней. Жизни в ней с каждой секундой становилось всё меньше, но всё, о чём могла Софа думать...              — Оставь её, — слабым голосом попыталась вскрикнуть она, — оставь. Не забирай. Возьми меня.              Оторвавшись от голодного созерцания сморщенного тельца новорожденной девочки, он снова посмотрел на Софу. И оскалился. Хищно. Хитро. Победно.              — Оставь, — шептала она, не чувствуя больше себя, — оставь. — Софа понимала, что это конец. Для неё конец. Вариантов нет. Она в последний раз посмотрела на младенца в страшных когтистых лапах и беззвучно позвала, — Аглая...              

*** ***

      Добыча наконец была его. Девочка, такая тёплая, такая сладкая, совсем свежая, наконец была в его руках. Он так долго ждал её! Он столько нитей сплёл воедино, чтобы заполучить именно её! Как гурман, как истинный ценитель, он повёл носом, вдыхая её парной аромат. Ожидание стоило этого мгновения, этого пира. Зубы зачесались в предвкушении, пасть наполнилась густой слюной — этот момент был идеальным, чтобы…              Погружённый в созерцание крохотной девчушки в своих когтях, он не заметил движения позади себя. Материализовавшись, чтобы получить наконец своё, он стал гораздо более уязвимым, чем в истинном обличье. Слух и чутьё подвели, поэтому, когда на шее малышки вдруг повис, раскачиваясь, обережный амулет, он взвыл, оглушая яростным и отчаянным воплем округу.              Звериные глаза с человечьим взглядом налились кровью, когда он, резко обернувшись, увидел чуть дышавшего Веда. Старые ноги дрожали и едва держали немощное тело, но на морщинистом лице играла победная улыбка.              — Не получишь, — прохрипел Вед, — оставь, — он, не мигая, смотрел в пышущие ненавистью глаза, — не твоя она.              Но он снова осклабился. Мерзко. Ехидно. И снова посмотрел на девочку. Потом на мёртвую Софу.       Лапа его потянулась к бездыханному телу. Мгновение, и закрытые навечно глаза мягко засветились под тонкими веками. Постепенно свет приобретал красный оттенок, становился ярче, а потом потянулся прямо к нему. По скрюченным когтям, по узловатым пальцам, по длинной лапе — свет струился от почившей в страшных муках матери к её новорожденной дочери.       И от света этого исходила почти физическая боль. Вед чувствовал её даже на расстоянии. Он передавал Аглае всю несправедливость, жестокость и боль, которую видела её мать. Он показывал ей, чего стоят люди. Чего стоит мир. Открывал ещё неразумному сознанию слишком многое.              Вед знал — Аглая может не перенести. Всего этого слишком много. Если она и выдержит, то… Думать об этом не хотелось. Аглая будет помнить всё, что он показал ей. Это взрастит в неокрепшем сознании слишком пылкую ненависть к миру, к людям, к жизни.              Он посмотрел на Веда. Тот ждал. Каков его план?              Свет померк. Девочка в его руках громко закричала и заплакала. Он снова продемонстрировал свою мерзкую ухмылку и, едва касаясь, начертил на лбу малышки символ. Внутри Веда оборвалась последняя надежда. Только сейчас он до конца понял, что задумал тот, кому он помешал насладиться невинной душой.              Он даровал Аглае силу. Он показал ей, как жесток был мир к её матери, к её отцу, возможно, к её бабке и деду, и даровал ей силу, чтобы она смогла отплатить каждому, кто был к тому причастен. Он только что наделил новорожденную девочку способностью к магии, показав ей лишь тёмную сторону жизни. Сторону, что не была достойна пощады или милости.              Вокруг Аглаи замерцали яркие красные вспышки. Крохотное тельце её стало увеличиваться и расти. Ручки и ножки быстро теряли младенческую пухлость, волосы росли на глазах, становясь такими же чёрными, как у Софы, а лицо Аглаи приобретало черты матери. Спустя минуту на руках его лежала девчушка лет десяти. Вспышки померкли и исчезли. Он в последний раз невесело хмыкнул, швырнул в Веда безвольное тельце и пропал.              Ноги Порфирия подломились, когда он едва успел подхватить девочку, не дав ей рухнуть наземь. В спине что-то болезненно щёлкнуло, заставив охнуть и опереться о землю нетвёрдой рукой. Он осторожно уложил голову девочки на траву. В то же мгновение Аглая распахнула глаза.       Чёрные от ещё плещущейся внутри силы, они с ненавистью впились в лицо Веда. В следующее мгновение Аглая сделала резкий жест ладонью, сжав пальцы в крепкий кулак. В глазах Порфирия потемнело.