Оставь её

      Он ощутил головную боль ещё до того, как открыл глаза. Тупая, пульсирующая, она отдавалась в висках и медленно пробиралась к макушке. Порфирий осторожно приоткрыл веки. Он был дома. Нет, в самом деле. Не в лесу, не в поле, не на том свете. У себя в хижине. За окном чуть занялся рассвет. Ещё было слышно пение ночных птиц, но утро постепенно вступало в свои права. Порфирий медленно огляделся и только сейчас заметил её.              Девочка лет десяти-одиннадцати сидела за его кухонным столом. На ней было простое хлопковое платье, заметно великоватое для её роста. Аглая изучающе смотрела в его сторону. Заметив движение, она улыбнулась. Так светло, искренне. Совсем по-детски.              — Здравствуй, Порфирий Игнатьевич, — девочка сложила руки на коленях и выпрямилась, — меня зовут Аглая, — она задумалась и поправила сама себя, — Аглая Акимовна.              Старик протёр глаза и всмотрелся в её лицо снова. Ни следа непроглядной тьмы в совсем юных ещё глазах, ни тени ненависти, ни одного резкого движения. Девчушка была, кажется, самым обычным ребёнком. И ему всё ещё необходимо было оставаться настороже. То, что теперь жило в юном сознании, та сила, которой наделили девочку, не спросив, пока что была абсолютно бесконтрольна. Даже сама она не могла бы управлять этим. Даже если бы захотела. Он откашлялся и осторожно проговорил.              — Здравствуй, Аглая Акимовна, — голос его напоминал скрип дверных петель, — спасибо, что не оставила старика в лесу.              — А, — махнула она совершенно детски, — так это конечно. Мама говорила, что ты хороший. Как же оставить?              Порфирий онемел. Аглая считала, что всё, что она видела, показала ей Софа. Что, разумеется, было неправдой. Вед не мог быть уверен, но отчего-то знал, что, будь на то её воля, София никогда бы не открыла дочери всей жестокости людской. Никогда бы не пожаловалась и не показала бы того, что пережила. Ребёнок, какой он ни есть, должен видеть мир вокруг себя светлым и любить его. Хотя бы до поры.              — Красивое у тебя платьичко, — он указал на расшитый шёлком подол абсолютно точно праздничного платья, — чуть великоватое только.              — Да, — Аглая осмотрела себя, — есть немного. Но другого не было, — она пожала плечами.              — А где ж ты такую красоту взяла? — якобы невзначай поинтересовался Порфирий. Взгляд Аглаи мгновенно изменился.              — У Олюшки, — девочка странно посерьёзнела, утратив детскость, — взяла.              — А она что ж, — Порфирий напрягся. На душе заскреблось очень неприятное предчувствие, — Вот так тебе и отдала своё платье?              Аглая медленно поднялась со своего места и сделала несколько шагов в сторону Веда. Только сейчас он заметил, что ноги-то её по-прежнему босые. А ступни измазаны в чём-то буром. И ему очень хотелось бы верить, что это просто грязь. Подойдя к Порфирию вплотную, Аглая заглянула в самую его душу и проговорила:              — Оно ей больше не нужно, — в следующую секунду перед внутренним взором Веда была Олюшка.              Он видел, как в собственном доме, за закрытыми на все засовы дверями и запертыми на все крючки ставнями, в самом углу — за печью — прямо на полу, забившись, сидела Олюшка. Вед, смотря на неё глазами Аглаи, видел, как от ужаса у Олюшки дрожали губы. Как искажалось лицо с каждым новым шагом в её сторону. Как сдерживала она истеричный крик, зажимая ладонью рот. Как будто надеялась, что её не заметят. В другой руке сжимала Олюшка не то стамеску, не то нож — не разобрать, да всё одно. Не поможет. Резкий взмах рукой, и металл звонко стукнулся о стену, отлетев куда-то за границы видимости. Олюшка забилась в угол ещё сильнее.              — Т-ты, — срывающимся на крик голосом прохрипела она, — т-ты, вед-д-дьма, это ты!              — Это я. — Вед услышал голос Аглаи. Совсем не детский. В нём ещё звучала кипевшая ярость, — Ведьма.              — Уйди, Софка, — махнула Олюшка, очевидно, не понимая, как жалок этот бессмысленный жест, — поди прочь!              — Софа ушла, — кивнула Аглая, не сводя глаз с той, по чьей вине погиб её отец. Кто изводил и ненавидел её мать, просто потому что та была. Кто поступился всем человеческим в себе ради слепой одержимости. — А я пришла.              — К-кто, — Олюшка осипла до шёпота, — ты? Одно лицо…              — А ты угадай, — Вед всем своим существом ощущал неестественное веселье. Ощущения Аглаи были слишком яркими, слишком сильными. Как и ужас Олюшки.              — Так ты, — она ткнула скрюченным пальцем в сторону Аглаи и подобралась, намереваясь встать, — выродок её! Ты, — голос её вдруг набрал силу, когда женщина поняла, что перед ней просто ребёнок. И это стало главной её ошибкой, — Ты ведьмин выродок!              Аглая молчала. В ней в долю секунды вскипела чудовищная ярость против человека, чья жизнь была примерно так же ценна, как жизнь комара среди поля летним вечером. Человека, который уже должен был чувствовать конец, но почему-то всё ещё вертелся на острие.              — Ведьмино отродье, — Олюшка поднялась и двинулась на Аглаю, — катись к чёрту! Катись! К чёрту! — прокричала она, что было сил. Но Аглая только улыбнулась. Пальцы её сжались в кулак. В голове пронеслись единственные слова, которые показала ей мама, и которые звучали точно этим же голосом. «Да чтоб тебя черти разодрали!» Густая, чёрная, могущественная ярость выплеснулась через край, когда детский голос почти нежно проворковал:              — Я только от него, — девочка взнесла руку, — он тебя очень ждёт, — и разжала пальцы, выпуская силу.              Порфирий дрогнул, когда прямо перед ним Олюшка разлетелась на неровные куски, окропив стены, печь, пол и Аглаю липкой и ещё тёплой кровью. Её крик застрял где-то внутри разорванного теперь горла, а глаза, в последний раз блеснувшие леденящим душу ужасом, замерли навечно, глядя теперь куда-то в пол.              Порфирий очнулся от видения. Девочка отошла на полшага.              — Аглая, — протянул он, хватаясь за голову, — девочка, что же ты натворила?              — Что надо, — она вздёрнула носик, — там ей и место, — Вед ошалело смотрел на ребёнка, обладающего невероятной силой, когда Аглая добавила, — но больше так не делала. Честно, — она сама себе кивнула, — остальным попроще.              — Остальным? — на душе его похолодело, — Аглаюшка, а какие остальные? — в ответ девочка промолчала и лишь снова подошла к нему, заглянув в глаза.              Ольга склонилась над колыбелькой Верочки и осторожно покачивала её из стороны в сторону, когда Аглая вышла из тени. В следующую секунду женщина вскрикнула и попятилась.              — Софка, — не доверяя своим глазам, позвала она, — Софка?              — Почти, — Аглая пожала плечами, — пришла передать тебе благодарность, — девочка ступила навстречу, — за тёплый приём и добрую дружбу, — рука её взметнулась, и Ольга увидела, что босые ступни измазаны кровью. Конечно, Олюшкино платье она тоже узнала. Страх заставил Ольгу дрожать. Она только и смогла выдавить из себя имя мужа, как последнюю надежду на спасение.              — Толик! — позвала она, уже не боясь, что Верочка и Ларочка снова проснутся. Теперь у неё была проблема куда хуже, — Толик!! — в спальне завозился Ольгин супруг. Через пару секунд в проёме показались его широкие плечи и недовольное, заспанное лицо. Он увидел Аглаю и моментально проснулся окончательно.              — Так ты ж, — он не успел договорить. Аглая только глянула на него.              — Не лезь, — его рот захлопнулся сам собой, а глаза полезли на лоб, — столько времени не встревал. И сейчас не нужно, — и она потеряла к нему всякий интерес, обернувшись снова к Ольге. Та стояла ни жива, ни мертва, опираясь на колыбель.              — Т-ты прости мен-ня, — пробормотала Ольга, понимая, что столкнулась с чем-то необъяснимым для себя, — прости меня, девочка. Ты ведь, — она вгляделась, — ты ведь дочка её, да? Их с Акимом, да? — Аглая не реагировала. В ней кипело желание расквитаться, — Вылитая Софка. Ты не держи на меня зла, малышка. Ты посмотри, — она указала на колыбельку, — у меня ведь тоже деточки есть. Смотри, какая крошка.              — Деточки, — протянула Аглая, — так вот, когда ты про деточек вспомнила. Когда маму изводила, о деточках не думала. Знай себе, языком молола. Теперь помолчишь, — и Аглая щёлкнула пальцами.              Порфирий отшатнулся, увидев то, что случилось. Он вдохнул, медленно выдохнул и глянул за окно. Рассвело. Новый день вступил в свои права. Совсем скоро поднимется страшный переполох. Вед собрался с мыслями и посмотрел на девочку перед собой. Ту, что лишилась материнской и отцовской любви, подкрепив это искажённым знанием о мире вокруг себя. Ту, с кем навсегда останется тёмная тень и будет следовать по пятам, направляя. Он чувствовал, что ответственность за эту девочку теперь на нём. Хотя бы до того момента, пока она не научится управлять тем, что имеет. Ну, или пока он сам не покинет этот мир. И ему отчаянно захотелось вдруг не допустить последнего. Вед с дедовской нежностью посмотрел на Аглаю и спросил:              — Раз ты тут свои дела сделала, — он кивнул на окно, — может хочешь мир посмотреть? Большой такой, красивый.              — Мир? — Аглая с сомнением глянула на Веда, — А он какой?              — А вот и узнаем, — Порфирий поднялся, — давай? — Аглая заинтересованно улыбнулась. Совсем-совсем по-детски.              

*** ***

      Когда первый шок схлынул, подружки Олюшки и Ольги стали шептаться, что ко всем к ним той ночью во сне приходила совсем юная Софа. Она со странным выражением лица смотрела прямо в душу и как-то жутко улыбалась. У каждой из них в течение года случилось своё горе: одна утопла, другая захворала чем-то страшным и скоротечным, у третьей помутилось сознание, и она сожгла себя вместе с хатой и двором.              Ольгин муж, выйдя из забытья, перестал узнавать всех, кого знал.       Но всё это случилось позже.       А пока.              Гала лишилась чувств, когда увидела, как, вся в слезах, к ним с отцом в хату бьётся Ольга. На лице дочери был написан ужас. В красивых некогда глазах читалось отчаяние. Руки остервенело скребли лицо, раздирая ногтями ровную светлую кожу У Ольги не было рта.              Во дворе дома Акима и Софы почерневшие от горя родители обнаружили части тела единственного сына, разбросанные здесь и там.       Невестку чуть погодя нашли посреди леса: истекшую кровью, с опавшим животом, вырванными детородными органами и застывшей навечно маской скорби на лице. Без младенца.              Олюшка нашлась ровнёхонько размазанной по стенам собственного ветхого домишки. Рядом с головой её был небрежно брошен тот самый гребешок, который она утащила со двора Акима.              

*** ***

      Когда над деревней поднялся первый вой, когда на крик Галы стали сбегаться односельчане, они уже были в пути. Аглая собирала летние цветы, вплетая их один за другим в венок, а Вед…       Вед долго и мучительно раздумывал, что станет делать с девочкой, в которой теперь жила сила, гораздо большая, чем она могла вынести. Как сможет он научить Аглаю быть властной над своими чувствами? Как сможет объяснить, что всё, что она видела в ночь своего рождения, показала ей не Софа? Как будет бороться с той тьмой, в которую девочка так искренне верит?              Из размышлений его вырвал громкий и радостный оклик. Аглая подбежала к нему и, поднявшись на цыпочки, накинула на седую голову разноцветный венок. Девочка улыбалась ему так светло, что на душе защемило. Она убежала вперёд, а Вед только смотрел ей вслед.       И думал.              «Поборюсь.»