Вечный оброк

      Что бы там Витя себе ни думал, не слишком удачное знакомство с Ларисой не повлияло на их отношения с Верой.       Покуда мама серьезности Витиных намерений не оценила, Вера, напротив, окончательно прониклась к нему безоговорочным доверием. Так она не доверяла даже матери: в собственном доме, рядом с женщиной, которая ее родила и вырастила, Вере всегда приходилось быть начеку. Любую провинность, даже самую незначительную, вроде разбитой чашки или подгоревшего ужина, Лариса раздувала до масштабов катастрофы, напоминая ей о врожденной «бестолковости», «безрукости» и, конечно, «неблагодарности». Вера неосознанно ждала подвоха даже в мамином молчании, а возвращаясь домой, инстинктивно втягивала голову в плечи, готовая получить от нее втык – не важно, заслуженно или нет. И это моральное давление страшно выматывало.       С Витей же все было иначе. Если мама даже в моменты хрупкого перемирия могла неожиданно разозлиться, накричать или, того хуже, отхлестать кухонным полотенцем, то Витя еще ни разу не выдал непредсказуемых реакций, которые бы заставили Веру взволноваться в ожидании какого-нибудь подвоха. Рядом с ним она не ощущала постоянной тревоги, не мучилась от жуткой скованности мышц спины и шеи, что периодически ныли от накопленного напряжения, а в присутствии Вити, отчего-то, расслаблялись. Вера перенимала исходящее от него спокойствие и восхищалась его удивительной собранностью – в учебе, в спорте и бытовых обязательствах. Витя стал для нее воплощением надежности, безопасности и того самого доверия, что далеко не каждый мог заслужить.       Верины чувства к нему крепли изо дня в день, и со временем она все меньше стыдилась своих скабрезных мыслей, которые прежде к себе даже не подпускала. Все, что они с Витей испытывали друг к другу, становилось естественным: она забыла о скромности, позволяя себе целовать его при встрече, целовать на прощание, целовать просто так, потому что хотелось; он – о робости и поначалу заметной нерешительности. Витя открыто говорил о том, как пьянящее, беспредельное счастье захлестывает его рядом с ней, как кружит голову от предвкушения вновь сжимать ее в объятиях, целовать, говорить обо всем, что только заблагорассудится, а потом снова целовать, пока не наступит час разойтись по домам. Он признавался, что когда они вместе, время для него бежит слишком быстро, досадовал на то, как это несправедливо, и все думал, мол, вот бы они вообще никогда-никогда не разлучались. Вера же всякий раз согласно кивала на Витины слова, разделяя каждую из его мыслей. Она отзывалась на все, что из него рвалось, точно так же тянулась к нему, и ее взаимность без труда читалась в долгих взглядах, ощущалась в касаниях и звучала несмелыми признаниями. Так зарождалась первая любовь.       – Нам с Сереженькой, с Витюшиным дедом, тоже по шестнадцать было, когда мы познакомились, – поведала баба Нина, когда Витя впервые представил ей Веру. – Душа в душу прожили, пока болезнь его у меня не забрала. Тогда Коленьке нашему всего два годика было.       Глубоко тронутая тяжелой судьбой Нины Михайловны, Вера украдкой утирала слезы, пока та рассказывала о трудном детстве в период Великой Отечественной, о послевоенной жизни, о покойном муже и о сыночке своем, Коленьке. Она много говорила о Витюше – единственной отраде, дивилась тому, как заряженная Кашпировским вода ее однажды на ноги поставила, жаловалась на завистливую соседку («ее-то внук – обалдуй каких поискать, не то что Витюшенька мой!»), расхваливала Юленьку Никитину, потешалась над Роденькой Коротковым, добрым словом отзывалась о Витиной учительнице, что пророчила ему большое будущее в инженерной профессии. Вера внимала Нине Михайловне, приоткрыв рот, где-то плакала, где-то смеялась с ней в один голос, что-то рассказывала о себе, о маме и деревенской бабушке, о своем хоровом коллективе, в котором находила отдушину.       С бабой Ниной, впрочем, как и с Витенькой, Вере многим хотелось делиться. И чем чаще они встречались, подолгу засиживаясь на кухне за чаем и любого толка болтовней, тем отчетливее становилось понимание, что они с Витей выросли в совершенно разных условиях. Вера, как известно, материнской ласки не знала, тогда как Витя, благодаря бабушке, никогда не был этим обделен. Оттого ее и тянуло к нему – к заботе и нежности, к добросердечности и чуткости, к простой человеческой любви; тянуло в этот дом, наполненный теплом, уютом и ароматом свежей выпечки; тянуло к бабе Нине, которой Вера полюбилась своей скромностью, рассудительностью (в этом Витя не ошибся!) и совершенно не наигранной участливостью. А ведь она даже не пыталась ей понравиться – переволновавшись, не успела сообразить, как лучше себя подать, и просто была собой, разве что, в первые полчаса совсем тихой. И эта ее проникновенная искренность пришлась Нине Михайловне и по душе, и по сердцу.       Вера постоянно бывала у Гордеевых – только там они с Витей могли остаться наедине вдали от чужих глаз, если баба Нина куда-нибудь уходила. И со временем их чистые, трогательные чувства стали обретать другую форму: им уже не хватало того, чтобы просто держаться за руки в темном зале кинотеатра или целоваться невдалеке от Вериного подъезда. Вполне естественно хотелось большего, но в то же время было не ясно, как далеко можно зайти в попытках познать взрослые отношения.       Она знала, что Витя думал именно об этом, когда гладил ее по белым острым коленкам, когда пусть сдержанно, но уже отнюдь не целомудренно заводил загорелую ладонь под подол сшитого тетей Олей платья и, целуя Веру совсем по-взрослому, шумно дышал возле ее уха. Прикосновения теряли уже привычную легкость и предсказуемость, но вместе с тем казалось, будто Витя, опасаясь переступить недопустимую грань, искал Вериного одобрения каждому своему новому шагу, будучи в той же мере абсолютно неопытным, но уже достаточно возмужавшим юношей. И на его неозвученные вопросы Вера давала безмолвный ответ-разрешение, неспешно подводящий их обоих к незримой, но осязаемой черте – последнему рубежу невинности.       До недавнего времени Вера не думала о таких вещах, как физическая близость. Половым воспитанием дочери Лариса не занималась – лишь в своей пренебрежительной манере говорила, что «учиться надо, а не на мальчиков заглядываться, чтоб потом в подоле принести!» А что, зачем и почему – не объясняла. Об этом Вера слышала лишь урывками – одноклассницы, бывало, опасливо шушукались: кого-то из них в тему интимных отношений посвятили особо ответственные родители, а кто-то почерпнул общие знания из специальных книжек. Вот только взрослеть никто из Вериного окружения не спешил – такие вопросы даже обсуждать было постыдным, не говоря уже о том, чтобы опытным путем выяснить, как оно на самом деле устроено.       Но невзирая на недостаточную осведомленность и то, что порядочной девушке до́лжно оставаться нетронутой до свадьбы, Вера не без доли стыда осознала свою готовность разделить с Витей первый опыт взрослых отношений. Она не могла сказать, в какой момент это осознание обрушилось на нее: сегодня, когда Витя стоял на пороге ее квартиры, – запыхавшийся, а оттого растрепанный и краснощекий, – или еще до этого? А впрочем, не важно. Потому что именно в ту самую минуту, как за его спиной захлопнулась входная дверь, Вера отчетливо поняла: этим августовским вечером все изменится.       – Мама пробудет у бабушки дня три, не меньше, – зачем-то уточнила она, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. – Пять часов в автобусе трястись туда и столько же обратно, представляешь?       – Да, ты говорила, – тихо отозвался Витя, все еще топчась на пороге.       – Что ты бабе Нине сказал?       – Что у Родика останусь.       Вера замялась. Нещадно выкручивая пальцы рук, в повисшей тишине защелкала костяшками.       – Я вскипячу чайник. А ты проходи пока, располагайся.       Витя как-то неуверенно кивнул, стал разуваться, а Вера, меж тем, юркнула в кухню. Включила радио на подоконнике, наполнила водой алюминиевый чайник, достала из верхнего шкафчика жестяную банку с чаем. Отчего-то у нее все валилось из рук: чайные листья сыпались мимо заварника, несколько раз подряд под ноги падало кухонное полотенце, а вслед за ним – чайные ложки. Ко всему прочему Вера обнаружила, что в сахарнице на столе не осталось ни крупинки, и заторопилась ее наполнить, хотя ей было известно, что Витя чай с сахаром не пьет. Заливая в заварник кипяток, она дважды обожглась, сунула руку под ледяную воду, снова уронила полотенце…       – Давай я помогу.       Вера обернулась и, едва не наступив Вите на ногу, отпрянула к столешнице.       – Нет-нет, я сама. Садись, Витенька, садись.       В его присутствии она засуетилась пуще прежнего, однако Витя больше не совался к ней с предложением помочь. Так, совсем скоро Вера села за стол напротив Гордеева и, пододвинув к нему поближе варенье в стеклянной пиале, кивнула на тарелку с невысокой стопочкой блинов.       – Это я еще с утра напекла, – улыбнулась она и, тут же неожиданно спохватившись, выпучила глаза. – Сметану забыла!       – Да не надо, Вер. Я с вареньем, – отхлебнув из кружки, Витя обмакнул свернутый треугольником блин в яблочное варенье. – Очень вкусно. Почти как у бабули.       Вера тихонько усмехнулась, без утайки наблюдая за Витей. Он хоть и оценил ее стряпню, да только ел совсем неохотно. Ей сперва подумалось, что Витя ради приличия сказал, что блинчики удались, но потом догадалась: ему (впрочем, как и самой Вере) попросту кусок в горло не лез. А уж отчего так – и думать нечего: Витя тоже знал, чем обернется этот вечер. Благо, немного погодя сгустившееся напряжение между ними подсхлынуло. Витя взялся рассказывать, что Родик недавно подрался с ребятами из Кировского района, из-за чего мама его почти на неделю дома заперла, всего обложив учебниками; восторгался новым Юлькиным кассетником, на котором вдоволь наслушался горячо любимого Цоя; сетовал на то, что баба Нина совсем себя не бережет, в его отсутствие таская «на своем горбу» тяжелые сумки. «У нее же ноги больные, а она…» – Витя отмахивался, но было видно, как сильно он беспокоится о бабулином здоровье. А потом Вера предложила пойти в ее комнату, чтобы посмотреть детские фотографии, и Витя заметно просветлел лицом, охотно согласившись.       – Здесь я с бабушкой в деревне, – чередуя снимки, то и дело поясняла она. – Это вот – с буренкой Машкой. Кстати, почему коров через одну Машками зовут?       Витя неоднозначно повел плечом, не отнимая взгляда от фотографий.              – А это моя преподавательница по фортепиано, Татьяна Петровна, – Вера расплылась в ностальгической улыбке. – Она всегда называла меня «детонькой» и после занятий поила чаем… – вдруг поймав себя на мысли, что Витя подозрительно долго отмалчивается, Вера обернулась через плечо и с ходу напоролась на его потяжелевший серьезный взгляд. – Ты чего, Вить?       Гордеев осторожно забрал у нее фотографии, что не помещались в альбом, и небрежно сунул их между страницами.       – Вера, – он взял ее за руку, и когда она развернулась к нему, шагнул ближе. – Я могу уйти, если захочешь. У нас будет и другой раз. Ты только скажи. Как есть скажи, Вер…       – Нет, – твердо возразила она, в подтверждение своих слов крепко переплетаясь с Витей пальцами. – Я этого не хочу.       Он настороженно смотрел на Веру, как если бы ждал, что она передумает, но мог так простоять хоть до утра – веского повода для того, чтобы сейчас отступить, все равно бы не нашлось.       – Ты боишься? – прошептал Витя, не решаясь произнести это в полный голос. Он излишне осторожничал с Верой, будто боялся поторопиться, показаться слишком напористым.       – Нисколько.       – Но ты вся дрожишь.       – Просто… – она судорожно сглотнула, смущенно отводя взгляд, – я не знаю, как надо…       – Я тоже. Но точно знаю одно: я не хочу, чтобы ты пожалела о том, что случится. Ни сегодня, ни завтра… вообще никогда.       – Такого не будет, – порывисто выдохнула Вера и, соприкоснувшись с Витей лбами, сама поцеловала его.       Непоколебимость ее обещания ощутимо распалила его, однако Витя по-прежнему не спешил и был крайне робок: когда он расстегивал пуговицы на Верином платье, у него так сильно дрожали руки, что он даже зажмурился на краткий миг, нервно дергая кадыком. Вера прижала ладонь к его тяжело вздымающейся груди и тут же содрогнулась от того, как исступленно у Вити колотилось сердце. Она повела обнаженными плечами, уловив дуновение ветра из открытой форточки, и едва кожу опалил жар Витиных рук, ей вдруг вспомнился их первый танец в ДК железнодорожников, отчего как в тот самый день в ушах голосом Боярского зазвучало его «Зеленоглазое такси». А, может, эта песня доносилась до Веры не из прошлого, где они с Витей еще не были так близки, а прямо сейчас лилась из динамиков радиоприемника на подоконнике кухни? Она не знала. И не хотела этого знать, заслушиваясь знакомой мелодией, что ей так полюбилась.       Витя тяжело нависал над Верой, едва умещаясь на ее узкой кровати, и сбивчиво шептал, что боится сделать что-то не так, невольно причинить ей боль, обидеть, разочаровать. В этой трогательной искренности было столько нетипичной для Вити уязвимости, что Вере совершенно неожиданно стало его жаль. «Ты только скажи, и я не стану…» – его незаконченная фраза затерялась в пылком Верином поцелуе, что оказался важнее любых ответов и смог враз рассеять Витино смятение. Разумно ли сдавать назад, если они – полностью нагие, еще совсем юные, но до одури влюбленные, – уже переступили черту, к которой до этого дня опасались даже приблизиться? Не важно, сегодня это между ними случится или когда-нибудь потом – все уже предопределено: воедино сплетены судьбы, наперед прописан жизненный сценарий, из тысячи мгновений вместе соткано будущее, кажущееся таким непостижимо далеким…       Вера много думала о том, как все произойдет. Одни одноклассницы поговаривали, что это больно, другие слыхали, что очень даже приятно, однако на деле все оказалось просто… странно: неловко, тесно, душно, но при этом, вне всякого сомнения, правильно. Больно тоже было, и пусть Вера пыталась это от Вити утаить, он все понял, но, казалось, уже не мог остановиться. «Я люблю тебя, Вера», – сквозь частое, тяжелое дыхание прорывался его рваный шепот. Она хотела ответить ему, потому что тоже очень любила его, но слова застревали поперек пересохшего горла, царапались, сопротивлялись. Тогда Вера решила, что обязательно скажет Вите об этом потом – скажет сразу, как только сможет вновь говорить, вновь существовать отдельно от него, чувствовать что-то еще, кроме неотвратимости происходящего, накатывающей тоски и утихающей боли. Она будет говорить ему об этом каждый день, ведь, в конце концов, для этого у нее впереди была целая жизнь.       Они лежали рядом, безучастно уставившись в потолок, и с каждой пробегающей секундой Вера все больше убеждалась, что это должно было случиться именно сегодня, именно здесь, в ее пустой квартире, в этой комнате, на этой узкой кровати под «Зеленоглазое такси», теперь уже точно звучавшее только в Вериной голове, ибо песни на радио наверняка давным-давно десять раз сменили друг друга. Она раньше не замечала, как низко нависает луна, скромно заглядывая в ее окно, и как отчетливо приглушенный свет настольной лампы рассекает спальню на две части. В этой комнате, конечно, ничего не изменилось, но для Веры все вокруг теперь воспринималось иначе: собственное тело, их с Витей чувства, вся ее прежняя жизнь. Мысленно окрестив свое существование до этого дня прежней жизнью, она вдруг подумала о маме, подумала о том, как подло сегодня предала ее доверие, и ей сделалось так горько, так нестерпимо грустно, что слезы тотчас обожгли глаза.       Вере чудился грозный мамин голос, отчитывающий ее за содеянное, чудился безумный или же, напротив, пугающе безразличный взгляд. Стало страшно за то, что она сотворила, отчего привычным образом мышцы спины и шеи сковало болезненным спазмом. Вера поморщилась, встревоженно заерзала на теплой смятой простыне, но когда Витя притянул ее к себе, что-то прошептал уже не так загнанно, как до этого, прижался горячими губами к ее мокрому виску, она с облегченным вздохом расслабилась.       Вот почему Вера называла свое существование до этого дня прежней жизнью: здесь, в настоящем, не было страха, опостылевшего напряжения в мышцах, безразличия во взгляде и обиды в словах. В настоящем – любовь, усталая, но ласковая Витина улыбка, волнистые пряди, налипшие на влажный от испарины лоб, отражение настольной лампы в черных глазах…       Да, все вокруг изменилось. И только Витя по-прежнему оставался для Веры оплотом спокойствия, надежности и безопасности.