Вечный оброк

      Юлька недоумевающе уставилась на Витю с Родиком, топчущих ступеньки портика Дворца пионеров.       – Вы чего тут забыли?       – Как чего? Вас встретить пришли, – приосанившись, сверкнул широкой улыбкой Витек.       – И домой проводить. Вдруг кто украдет? – лукаво подмигнул Юльке Родик.       – Мама ро́дная… – застонала она, воздевая глаза к небу.       Вера гулко хихикнула и, в утешающем жесте тронув плечо подруги, исподволь взглянула на Гордеева. Как оказалось, он тоже на нее смотрел, и если раньше она бы стушевалась под его пристальным взглядом, то сейчас беззастенчиво разглядывала Витю в ответ. Правда, отчета себе в этом Вера не отдавала.       – Что я тебе такого сделала-то, Вить? – делано кривилась Никитина, поглядывая на развязанные шнурки Родькиных ботинок.       Тот громко цокнул, неодобрительно покачивая головой.       – Какая ж ты, все-таки, неблагода-а-арная…       – Шнурки завяжи, дурень! – фыркнула Юлька и, спускаясь с лестницы, на ходу пихнула Родиона в плечо.              Несмотря на стычку с Юлей, которая едва ли возмущалась всерьез, он всю дорогу балагурил, заставляя ее через слово себя одергивать. Витя тоже юморить напропалую взялся, заставляя Веру много смеяться, а Юльку – драматично вздыхать да приговаривать, мол, ей бы хоть один денек от этих неугомонных чудиков отдохнуть. Ребята, конечно, и вправду были шумными и чересчур активными, но Вера быстро догадалась: Юлька это так, в шутку сказала. Кравцовой даже показалось, будто подруге нравится Родик, поэтому решила спросить ее об этом на следующей репетиции хора.       Друзья прошли путь от Дворца пионеров до их района пешком, и там им пришлось разойтись: Родик вызвался проводить Юлю, которая даже возмутиться толком не успела, а Витя, отчего-то чересчур улыбчивый, торопливо увлек за собой Веру.       – В эту субботу танцы, – сказал он уже у самого ее дома. – Не хочешь пойти?       Вера долго медлила с ответом, задумчиво водя носком обуви по краешку подмерзшей лужи.       – Если не хочешь – я тоже не пойду. Можем на набережную сходить или еще куда…       – Не в этом дело, – поспешила возразить Вера, расслышав в Витином голосе некоторую обеспокоенность. – Я пойду, только если мама в ночную работать будет.       – Она не пускает тебя на танцы?       – Не то чтобы не пускает, просто ругается потом. В прошлый раз с порога на меня набросилась. Да и когда я с кино вернулась, тоже нашла повод меня отчитать.       – А если я тебя отпрошу? Скажу, что встречу перед дискотекой, а после – до дома доведу. Она переживает, наверное, поэтому отпускать не хочет. Тетя Таня тоже Юльку никуда без меня не пускает.       – Да ты что! – Вера аж попятилась от Витиного заявления, едва не угодив в ту самую лужу. – Если мама узнает, что я с тобой гуляю, еще хуже будет!       – Просто она со мной еще незнакома, – обезоруживающе улыбнулся он. – Как только поймет, что я человек порядочный, сразу передумает.       Вера не стала говорить, что ее мама совсем не похожа на тетю Таню Никитину, у которой не было причин сомневаться в Вите, выросшем у нее на глазах. Знай он Ларису Кравцову хоть самую малость, и не подумал бы рассчитывать на ее благосклонность.       – Я приду, если получится, – пообещала Вера и обещание свое сдержала. Улизнуть на танцы на этой неделе ей действительно удалось.       Ох, как она тогда отплясывала! «Где ты, мой новый герой?» – надрывала связки Вера, вместе с Юлькой зажигая под «Мираж» в самой толчее посреди танцплощадки. И пока она холодными ладонями сжимала худенькие Юлькины руки, ее лоб блестел испариной, глаза горели восторгом, колокольчиком лился звонкий радостный смех. Вера ощущала себя совершенно беспечной, как «Розовый вечер» Шатунова, забываясь в смене мелодий, мелькании чужих лиц и озорной пляске разноцветных лампочек на дощатом полу.       Толпа редела, когда диск-жокей включал песню для медляка, и тогда Вера отпускала Юльку, оставляя танцплощадку парочкам. Но в этот раз, да и во все последующие, она возвращалась в свой темный уголок не для того, чтобы в одиночестве наблюдать за другими со стороны. Вера больше не казалась одинокой, и таковой себя не чувствовала. Рядом был Витя, который как-то совсем незаметно стал для нее Витенькой.       Они виделись почти каждый день, пусть большинство их встреч и были до обидного недолгими. В дни тренировок Витя ждал Веру у десятой школы, чтобы просто проводить до дома, или встречал их с Юлькой у Дворца пионеров вместе с Родиком, если они успевали к окончанию репетиции после УПК.       Гордеев не скрывал, что стремился увидеть Веру хотя бы на краткое мгновение, и если поначалу от этой его откровенности та заливалась краской, то потом и сама не таила подобных признаний.       Прежде Вера и не подумала бы, что вскоре станет ждать наступления нового дня лишь для того, чтобы увидеть Витю – всегда энергичного, улыбчивого, часто куда-то спешащего и оттого растрепанного. Теперь Вера отказывалась проживать свои дни без возможности неотрывно наблюдать, как изгибаются в улыбке его губы, и как апрельский ветер треплет волны его волос – тогда она, приподнимаясь на мысочки, заботливо зачесывала их назад. Вера также любила смотреть, как Витины плечи подергиваются от смеха, потому что именно она смогла его рассмешить. И была счастлива обнимать эти плечи в их укромном уголке ДК железнодорожников или в моменты расставания возле ее дома. Ради всего этого Вера была готова бесконечно выслушивать мамины нотации, терпеть упреки и оскорбления, а после наталкиваться на ее демонстративно ледяное молчание, служащее наказанием. Вере казалось, можно все стерпеть, если утешением ей станет Витина улыбка, теплота его рук, сжимающих ее холодные пальцы, его глубокий, насквозь пронизывающий взгляд, сопровождающийся умиротворяющим молчанием.       Вера намеренно шла наперекор матери, жадно вдыхая запах запретной свободы, которую ей впервые за свои шестнадцать лет хотелось ощутить. Она больше не ждала, когда Лариса уйдет в ночную смену, чтобы встретиться с Витей вдвоем или вместе с Юлькой и Родиком пойти на танцы. Она выбегала из дома, оглушительно хлопая подъездной дверью, смеясь, падала в Витины объятия, и пусть крик Ларисы еще какое-то время отдавался у нее в ушах глухим эхом, Вера от своего не отступалась.       Однако случалось и так, что ночная смена Ларисы выпадала на выходной день, что позволяло Вере собраться без спешки. В такие дни она подолгу выбирала, что надеть, хотя вещей у нее было совсем немного, воровала из маминой косметички помаду и тушь, укладывала ее плойкой волосы.       – Сожжешь ведь! – как-то раз одернула ее тетя Оля, которая в отсутствие Ларисы занесла для подруги юбку прямиком из-под швейной машинки.       – Да я на концах только, теть Оль, – отмахнулась Вера, следом обжигая пальцы о горячие щипцы.       – Наряжается-то как… – вслух дивилась тетя Оля, разглядывая ее со всех сторон. – Тебе, Верочка, нравится кто?       Она резко обернулась, по неосторожности вновь обжегшись.       – Мне?..       – Не боись, красотуля моя, Лариске трындеть не стану.       Вера слегка засомневалась в теть-Олиных словах, но тут же решила, что о подобном она подруге не взболтнула бы, зная, как та за все про все дочку свою чихвостить любит.       – Нравится, теть Оль, – призналась Вера, от греха подальше выдергивая плойку из розетки. – Очень нравится.       – Одноклассник какой? – продолжала допытываться та.       – Нет, он из другой школы. Из тридцать второй. Витя Гордеев, – Кравцова улыбнулась, оборачиваясь обратно к зеркалу деревянного трюмо. – Витя – друг Юльки Никитиной, моей подруги из музыкалки. Он боксом занимается и планирует в институт поступать. На инженера.       Тетя Оля подошла к Вере и, становясь позади нее, перебросила с плеч на спину ее волнистые локоны.       – И что ты в этом своем Вите такого особенного нашла?       – А он сам по себе особенный, – не задумываясь, выпалила Вера. – Меня сначала насторожило то, что он боксер, но оказалось, Витя в жизни не такой, как на ринге. Он очень добросердечный. Знаете, как бабушку свою любит? Постоянно что-то о ней рассказывает, во всем ей помогает. Но что важнее всего, Витя меня слушает. Мне хочется ему все на свете рассказать, всем-всем поделиться.       – Да ты, девонька моя, влюбилась, – увлеченно перебирая Верины волосы, беззлобно ухмыльнулась тетя Оля. – Я-то думаю, чего Лариска говорит, мол, Верка моя против матери бунтовать вздумала.       Вера поджала губы, следом подтирая излишки помады в уголках.       – Я не знаю, теть Оль. Мне раньше влюбляться не приходилось.       – Все в первый раз бывает, Верочка. Как влюбишься – сразу поймешь.       Она задумалась. Где эта грань между «он мне нравится» и «я в него влюблена»? А если Вера эту грань уже переступила, как ей это понять?       – Я все время о нем думаю. Когда его вижу, сердце замирает, а потом как пустится вскачь, как заколотится! Мне даже страшно делается – сейчас прямо выпрыгнет из груди! А если он берет меня за руку, внутри все сжимается и… – Вера посмотрела на тетю Олю, которая уже отстранилась и снова наблюдала за ней со стороны. – Знаете, о чем я вас попросить хотела? – резко меняя тему, заулыбалась Кравцова. – Вы мне летнее платье сошьете?       Тетя Оля расхохоталась, прижимая Веру к груди, и пообещала, что целых два платья для нее сошьет, лишь бы она вот так улыбалась да глазками своими сверкала. Одно из этих платьев Вера примерила еще до начала летних каникул. В этом платье она держалась с Витей за руки, прижималась к нему в медленном танце, прикрывая глаза, когда он прислонялся теплой гладкой щекой к ее волосам. Вера была в этом самом платье, когда поймала себя на мысли, что чего-то от Вити ждет. И она поняла, чего именно, лишь тогда, когда он впервые ее поцеловал.

***

      «Пациент неизлечим. Мы его потеряли», – театрально вздыхал Родик, когда после очередного «Витюша не дома, с Верочкой, наверное, гуляют» баба Нина захлопывала перед ним дверь. Юлька, напротив, будто и не дышала совсем – лишь морщила вздернутый нос, отупело вперившись глазами в темно-коричневую дерматиновую обивку. Она отказывалась верить во всякий вздор, вроде того, что Родик сдуру нагородил – в конце концов, не ему Витя на крови в вечной дружбе и верности клялся, когда занозу из пятки доставал. Вот уж кто и в самом деле неизлечим, так это сам Коротков. А Витя… Так он просто слишком увлекся. Потому и посвящал все свободное время только Вере, которая, в отличие от него, Юльке ни в чем никогда не клялась.       Родик однажды ей растолковал, почему Витьку точно подменили: «влюбился – чего тут думать?» Я, говорит, как об этом догадался, так и прозвал его «пациентом». А что? Любовь – и есть болезнь. Недаром пострадавший от этого недуга то краснеет, то бледнеет, как по учебнику, то лыбится, словно дурачок блаженный, при этом делая вид, будто так и было. Но так прежде не было. По крайней мере, за Витьком подобных метаморфоз ранее не замечалось.       С наступлением летних каникул его все чаще было днем с огнем не сыскать. И если Родион еще худо-бедно без Витька обходился, то Юлька от скуки просто измаялась вся, не зная, куда приткнуться. Школьные подружки поразъехались, дома, кроме подготовки к выпускным экзаменам, заняться было нечем, и даже на любимой даче, помимо каторги на огороде, ничего интересного Юльку теперь не ожидало.       Каждое лето они с Витей проводили на садовом участке Никитиных: работа – отдых – работа, и так по кругу. В детстве, правда, отдыхали в основном. Приедут с утра пораньше – и поминай как звали: до ночи не видать! Тетя Таня – по натуре терпеливая, мягкая женщина – иной раз так на Юльку с Витькой ругалась, что стены их дачного домика дрожали, а дядя Саша, своими руками его и построивший, в такие моменты лишнего слова боялся произнести. С женой он принципиально не спорил. Детей никогда не ругал. Так, пожурит для острастки – и хватит.       «Еще хоть звук услышу – по разным углам разведу!» – грозилась тетя Таня, за полночь врываясь в Юлькину комнату, где они с Витей валетом ютились на ее узкой кровати, успев и насмеяться до хриплого кашля, и тут же вдрызг переругаться до слез. «Убери ты лапищи свои!» – истерично визжала Юлька, отбрыкиваясь от Витькиных пяток, норовивших сунуться ей в лицо. – «Фу, гадость какая!» Но Витьку ее возмущения только больше раззадоривали, и он продолжал терроризировать подругу до тех пор, пока ее крошечной, но крепкой стопой в нос не получит, или тетя Таня не прибежит их с Юлькой разнимать.       Как бы там ни было, наутро все дурное забывалось. Вдоволь напившись молока да закусив булочками, Витька хватал велосипед, сажал позади себя хохочущую Юльку и, вздымая дорожную пыль, гнал, куда глаза глядят. Или же стремился обогнать низко плывущие кучевые облака, в чьих причудливых очертаниях угадывались знакомые силуэты, какие только могла породить неутомимая детская фантазия. На обед сорванцы, как правило, не приходили – либо просто забывались, не ведая голода, либо же перехватывали что-то на лету: припрятанное в карманах печенье, кислющие ранетки, недавно поспевшие ягоды. Витька знал, как сильно Юлек любит малину, и, если на участке Никитиных все на варенье оборвали, он втихомолку лазил воровать ягоды к соседям. Этих псевдогероических замашек она, конечно, не одобряла. Однако у Ирины Афанасьевны через два домика малина была крупнее, слаще, а посему Юля делалась одновременно и слепой, и глухой, предпочитая помалкивать, до отказа набивая рот краденной ягодой. Вот как раз ей в тон у Витьки уши потом и ярчали: Ирина Афанасьевна ему их так выкрутит, что, казалось, он на всю жизнь лопоухим останется.       Юлька всем сердцем любила коротать лето на даче, даже при том условии, что нынче работать приходилось больше, чем отдыхать – давно уж не ребенок, коему что ни дело, то потеха. Однако без Вити все было не так. Он и приезжал гораздо реже, чем раньше, и времени там меньше проводил: дяде Саше поможет да в город на первой же электричке рванет. «Я ненадолго, Юлек. Не дуйся только», – ласково улыбался Витя. Ну, она и не дулась. Разве что чуть-чуть. «Я пока с этой грядкой заканчиваю, собери мне, пожалуйста, ягод стаканчик?» – немного погодя просил Гордеев, опускаясь на корточки подле подруги, которая без особого желания возилась с клубникой. – «Вере хочу привезти». Никитина церемонно кивала, отбирая для Верки самые спелые большущие клубничины, и все искоса смотрела, как лихо Витька орудует граблями, время от времени утирая краем майки мокрое от пота лицо. «До́жили», – негодующе бормотала себе Юлька, доверху наполняя стакан ягодами. – «Раньше для меня малину у теть Иры тырил, ушей не жалея, а сейчас ради клубники для Верки в такую даль на душной электричке туда-обратно катается». На самом деле, она так сгоряча думала (видно, дулась, все-таки), потому что Витя явно не ради стаканчика ягоды больше часа в электричке потел. Просто уж слишком ответственным вырос и не мог позволить, чтобы дядя Саша на грядках в одиночку горбатился.       Эту образцовую исполнительность Юля в Витьке давным-давно уж распознала, но сама подобным похвастаться не могла. Бывало, завозмущается в открытую, если родители совсем на шею сядут с нескончаемыми поручениями, а Витя ее тотчас же пристыдит: «Нельзя так с родителями, Юлек. Сделай – и забудь. А не забудешь – перебесишься». Вот так просто. «Безапелляционно», как папка говорил. И не возразишь ведь…       – Дядь Саша мне тут по секрету сказал, что ты как на дачу ни приедешь – всем недовольная, – осторожно начал Гордеев, когда они с Юлькой оккупировали детскую площадку в соседнем дворе. – Вредничаешь просто или случилось чего?       – Может, и случилось, – мрачно буркнула она, отковыривая ногтем облупившуюся краску с металлической перекладины качелей. – А тебе-то что за дело?       Витя досадливо поджал губы.       – Прости меня, Юлек. Знаю, что сейчас мало времени с тобой провожу, просто…       – Что «просто»? – не дав ему договорить, вскинулась Никитина. – Просто со мной уже не так интересно, да?       – Ну ты чего? – расплылся в снисходительной улыбке Гордеев, мягко потрепав Юльку по курчавой голове. – Ерунду-то какую выдумала…       – Вот тебе смешно, а мне страшно, – как на духу выпалила она, непривыкшая утаивать от него свои переживания. – Совсем скоро мы школу закончим, а там поступление, институт, дел всяких по горло… Вдруг от нашей дружбы потом совсем ничего не останется? – Юлька посмотрела на Витю, и ее глаза заволокло слезами. – Я не переживу, если потеряю своего «пациента», понимаешь? Не переживу. Умру. Умру навсегда!       Он непонимающе тряхнул головой.       – Какого еще «пациента»?       – Ты вообще слышал, что я сказала? Умру говорю, если тебя в моей жизни не станет!       Гордеев тихонько рассмеялся, притягивая к себе упирающуюся Юльку. Она всхлипнула и, быстро поддавшись, уткнулась носом в его теплую шею.       – Дурында ты, Юлек. Чтобы мы – и разлучились когда-то? Да я бы первее тебя это… тогокнулся, – Витя потормошил подругу за плечо. – Слышишь? Ну не плачь.       – Не плачу.       – Плачешь. Видно же. Перестань.       Юлька снова всхлипнула и, отстранившись, устало откинулась на спинку качелей.       – Родик разболтал, что ты с Веркиной мамой чаи гонял, – как ни в чем не бывало сказала она, с усмешкой утирая влагу под носом. – Рассказать не хочешь, партизан?       – Родьку с собой в разведку, если что, не берем.       – Пошути еще. Так что? Познакомились?       – Познакомились. Да только не думаю, что я ей понравился.       – Почему ты так решил?       Витька рассеянно пожал плечами – видать, не мог однозначно сказать, по какой причине Лариса Кравцова не прониклась к нему особой симпатией. «А я, между прочим, из кожи вон лез, чтобы ей понравиться!» – очевидно, задетый за больное, распалялся Гордеев. Он, дескать, и оделся опрятно, и причесался, бабулиного пирога с собой принес, с позволения теть Тани нарвал на даче цветов и, заранее освободив букетик из газеты, торжественно преподнес его Ларисе. «Но, как ты могла понять, это ее не впечатлило», – подвел черту Витя и тут же добавил, что Вера, заметив, как он расстроен, попыталась его утешить, мол, «ты ни при чем, Витенька, просто мама сама по себе не очень эмоциональная». Однако нетрудно было догадаться, что она это на ходу выдумала, и неблагосклонность Ларисы заключалась совсем в другом.       – Мы с Веркой далеко не первый год дружим, а я Ларису Геннадьевну несколько раз всего видела, – задумчиво пробормотала Юлька. – Верка мне о ней не так много рассказывала, но то, что Лариса Геннадьевна строгая, и так ясно. Думаю, ты и вправду ни при чем. Не накручивай себя, Вить.       – Главное, чтобы из-за этого Вера от меня не отстранилась. А к Ларисе Геннадьевне я со временем подход найду. Просто она еще плохо меня знает, поэтому и доверять не торопится.       Юлька лишь коротко кивнула в знак согласия – не знала, что еще тут сказать. Потом Витя заговорил о дядь Саше, как будто не раздувался от негодования еще мгновение назад. Гордеев рассказывал о том, как обещал дядь Саше в гараже помочь, и что они решили снова Родика с собой взять, когда картошку копать поедут, да и с баней им вдвоем не управиться – рук не хватает… Но как бы Витька сейчас ни пытался напустить на себя беззаботный вид, Юлька понимала: на душе у него неспокойно.