Вечный оброк

      Юля оторопело разинула рот да как стояла, так и села, ушам своим не поверив.       – Витя!.. – рвано выдохнула она.       – Я знаю, – затряс головой Гордеев, ущипнув себя за переносицу, – это даже звучит безумно. Но все правда, Юля. И я хотел, чтобы ты первая об этом узнала.       Она непроизвольно поежилась, потупив немигающий взгляд. Под ногами алмазной крошкой переливался снег, напротив простиралось пустынное футбольное поле, точно замерзшее озеро, уличные фонари подсвечивали чьи-то следы на пешеходной дорожке. Все вокруг было Юле знакомо: она тысячу раз ходила этой тропой мимо футбольного поля, нередко рассматривала искрящийся снег в тусклом свете уличных фонарей, сидела на этой скамейке, снизу вверх глядя на Витю, которого прежде не видела таким потерянным и безнадежным, как сейчас. Однако то, что ее окружало, вдруг обернулось для Юли выхолощенной бутафорией – настолько нереальным казалось происходящее. И то, что говорил Витя, тоже было не по-настоящему. Такого случиться взаправду просто не могло.       – Вера узнала об этом на школьном медосмотре, а подтвердилось все на следующий день в консультации. Ну, в этой… в женской, – Витя коротко растер лицо покрасневшей от холода рукой. – Я поэтому уроки и пропустил – пошел туда с Верой, и пока ее ждал, чуть с ума не сошел. А как только Вера вышла, я сразу все понял. Ты бы ее видела, Юль… Как она рыдала! Клянусь, я думал, у меня сердце в клочья разорвется! Я, конечно, тут же стал ее утешать, успокаивал, как мог, но только представь, как отвратительно это выглядело? «Не плачь, Вер, все хорошо будет, я с тобой, я рядом…» – так это бездарно – ужас, так бессмысленно, бесполезно! Но Юль, я ведь искренне говорил. Я Веру ни за что не брошу. Провалиться мне на этом самом месте! Я ее знаешь, как люблю? Да я жить без нее не могу. Дышать не могу!       Юля нередко читала в книжках, что бывает так, будто небеса обрушиваются прямо на голову, почва из-под ног уходит и мир вверх дном переворачивается, но как оно происходит на самом деле, не имела никакого представления. Однако когда Витя вот так говорил о Вере – с жаром, с болью, с такой искренностью, что у него слезы в глазах стояли, – именно это с Юлей и приключилось.       Она никогда не задумывалась, какие ощущения вызывают все эти престранные явления, а теперь знала наверняка, что без почвы под ногами человек парит в невесомости, словно в лихорадочном забытье, небеса больно бьют по макушке до искр перед глазами, и когда мир переворачивается с ног на голову, накатывает непреодолимая тошнота. Однако страшнее всего то, что едва это все происходит – особенно как у Юльки, прямо разом, – тот самый перевернутый мир в одночастье меркнет. Будто свет выключили – щелк! – и нет вокруг ничего. Тьма кромешная – хоть глаз выколи.       Но Юлька-то тертый калач! Она сразу не сдалась. Быстро-быстро проморгалась, силясь что-то в этой мгле разглядеть, даже угадывала смутный абрис распланированного будущего, как надписи на школьной доске, наспех потертые сухой меловой тряпкой. Юля отчаянно тянулась к нему в попытке вернуть ему ясность, определенность, вернуть все, как было, или выхватить оттуда хоть что-то… Но будущее вновь размывалось с поразительной быстротой, и как бы она ни пыталась, угнаться за ним уже не могла. Впереди больше не было того, что казалось ей предначертанным. Там не было Вити Гордеева. В Юлином будущем теперь не было ничего.       Она бы при всем желании не вспомнила, в какой момент решила, что они с Витей останутся вместе до гробовой доски. Возможно, это случилось, когда он впервые сломал нос Толику со двора. Ох, как бедолаге тогда прилетело… Впрочем, прилетело по справедливости! Задирался много. Толик всячески Юльку дразнил: и за веснушки, которыми ее летом обсыпало, и за копну кудрей, что вечно спутывались в «ведьминские» колтуны, и за то, что она «курносая, как пекинес», а заодно худая, точно «кощеева дочь». Никитиной, к слову, мальчишки досаждали частенько, вот только каждый, кто посмел в Юлькину сторону хотя бы слово сказать или не так посмотреть, по первое число получал – Витька в ту пору ни с кем не церемонничал и с ходу бил в морду, отчего местная ребятня его даже побаиваться стала. Всем дразнилам и задирам от него крепко доставалось. Но Толику доставалось больше всех.       Витька однажды сказал – серьезно так, совсем по-взрослому: «Ты не бойся, Юлек, Толик тебя больше не тронет. Тебя вообще никто не тронет. А если только посмеют – каждому уши пообдираю!» Еще он ей в утешение говорил, что она самая красивая, и что волосы у нее мягкие, пушистые, как шапочка созревшего одуванчика, веснушки – настоящий предмет для гордости, потому что это значит, что тебя солнышко любит, а вздернутый маленький нос вовсе на пекинесью морду не похож – скорее, напоминает кнопку – так и хочется дурашливо пальцем ткнуть. Да и не тощая она, а миниатюрная – девочка ведь, куда еще расти? «Завидуют они тебе, дураки бестолковые!» – обнимая Юльку за плечи, посмеивался Витька. А когда они подросли, стало ясно, отчего мальчишки не давали Юльке проходу. Витька первым в этом и разобрался: «Они к тебе просто дышат неровно, Юлек, вот и мелят, что первое в голову придет, лишь бы ты внимание на них обратила. Ты же у нас тут самая красивая, помнишь?» И она помнила. Все-все помнила.       В детстве, конечно, многое видится иначе: небо – выше и голубее, трава – мягче и зеленее, даже вода кажется вкуснее ситро, особенно если вволю во дворе набегался, но сходить попить не решаешься, потому что домой загонят, а тут какой-то смельчак из гурьбы ребятишек водички всем по глоточку вынес. Эмоции, чувства, слова и поступки тоже воспринимаются по-другому. Посему совсем неудивительно, что Юлькины чувства к Вите с годами прорастали чем-то большим, и пусть поначалу они не имели определения, однажды она поняла: что-то вдруг изменилось.       Витька тогда приехал из лагеря, где почти все лето пропадал. Юлька вместе с папой встречала его на железнодорожном вокзале, и еще издали увидев, натуральным образом обомлела. Он так вырос, так возмужал, что Юлька его едва узнала, а ему всего-то тринадцать было. «Тебя чем там кормили?» – не переставала дивиться она, вцепившись в его широченные плечи. «Да ты меня просто давно не видела», – отмахивался Витька. Я, говорит, до смерти по тебе соскучился! И как давай ее кружить – Юльке аж нехорошо стало. Наверное, именно тогда она по-настоящему, по-девичьи в Витьку и влюбилась.       Юлька твердо знала, что сразу после института они поженятся, потом нарожают детей, проживут долгую счастливую жизнь всем на зависть и умрут в один день. А если Витьке пришлось бы умереть раньше, Юлька ни дня бы ждать не стала: вслед за ним бы ушла, потому что жизнь без него – не жизнь вовсе. Тем не менее их совместное будущее не было Юлькиной мечтой – это было лишь делом времени и казалось таким же простым и понятным, как то, что ночь сменяет день, а вслед за зимой приходит весна. Юльке было спокойно, оттого что все предопределено, и ей не приходилось годами изнывать в ожидании Витиных признаний, как и признаваться в чувствах самой. К чему озвучивать то, что и так очевидно, как дважды два – четыре? Она считала, что торопиться совершенно некуда, и ей вполне хватало их нерушимой дружбы – фундамента для будущей крепкой семьи выдающегося инженера и уважаемого врача.       В таком случае, разве Юлька могла помыслить, что ничто из этого никогда не случится, что все это – не более, чем ее наивная детская выдумка? Отнюдь! Витя же всегда был рядом: от всех защищал, носил ее тяжеленный портфель, воровал для нее малину у Ирины Афанасьевны, принимал на себя вину за их общие шалости, холодной зимой повязывал ей свой шарфик, чтобы она не простудилась, и болезнь их на целую неделю не разлучила, вез ее на санках в гору, чтобы потом вместе скатиться. Летом накрывал раскаленную Юлькину макушку своей кепкой, учил драться, менял слова песен, чтобы она смеялась, тыкал пальцем в ее маленький нос под презабавное «дз-з-зынь!», распутывал колтуны в волосах не так больно, как мама, которая ругалась из-за попорченной в вечной беготне прическе. Подарил ей рыжую кошку Жужу, говорил Юльке, что она самая красивая, и обнимал ее, всегда обнимал так, что душа радовалась, и от счастья перехватывало дыхание. Кому еще, кроме Вити, Юлька могла рассказать абсолютно все, что на душе, что на сердце и на уме? Кому еще могла доверить свою жизнь, свое будущее, свое девичье, а потом и женское счастье? И вот, нет у нее теперь никакого будущего. Никакого девичьего счастья нет, и счастья женского тоже не будет. Как она обманывалась! Ведь все, что было ею нарисовано, достанется другой. Потому что Витя любит Веру. Жить не может без Веры. И ребенка ему родит Вера. И умрет в один день он тоже с Верой. А Юля просто умрет. Вот прямо сейчас, на школьном стадионе, примерзшая к этой деревянной скамейке.       – Я только тебе могу признаться, как мне сейчас страшно, – продолжал изливать душу Витя. – Я Вере сказал, что все будет хорошо, помнишь? Так вот. Я сказал ей это, а про себя подумал: «Что мне теперь делать? Как мне быть?» Я испугался, Юль, как последний трус испугался. Но я правда растерян настолько, что даже думать ни о чем не могу. И потом, мне так жалко Веру. Она говорит, что не знает, как теперь маме обо всем рассказать. А я пообещал, что сам говорить буду. Вот я пообещал, а не знаю, как сказать. Но скажу. Я дрянной человек, ведь я Вере жизнь сломал, но все же я человек слова. Ты ведь меня знаешь, Юлек? Если это не так, скажи. Я когда-нибудь не сдержал обещанного? Если было – я прям тут убьюсь. Слышишь? Ты только не молчи, Юлек. Не молчи! – он порывисто хватанул Никитину за плечи и, поставив на ноги, встряхнул, точно тряпичную куклу. – Если ты меня теперь презираешь, скажи! Я этого заслуживаю!       Юля ошеломленно вытаращилась на Витю, лицо которого исказилось мученической гримасой, и вся сжалась, едва держась на ногах. Руки безвольными плетьми свисали вдоль тела, в мутной голове сумасшедшей дробью грохотал пульс, а во рту пересохло настолько, что губ не разомкнуть. А Витя, меж тем, все ждал, когда она скажет ему хоть что-нибудь. Юля знала: он бы стерпел, скажи она о том, что презирает его, а может, даже хотел это услышать, поскольку и без того, измучившись чувством вины, заклеймил себя «дрянным человеком».       Вот только даже теперь, когда Юлькин мир перевернулся с ног на голову, Витя не пал в ее глазах, не вызвал отторжения, не заставил усомниться в том, что он порядочный, совестливый человек, не способный намеренно причинить боль близким. А потому совершенно искренне, пусть и на исходе сил сказала:       – Я не презираю тебя.       Витя протяжно выдохнул от видимого облегчения и так крепко прижал Юлю к себе, что, казалось, у нее хрустнули косточки.       Он еще много чего говорил, пока они мерзли у скамейки на школьном стадионе. Говорил, что женится на Вере, как только им исполнится восемнадцать, что положит все силы на то, чтобы стать их «бедному ребенку» достойным отцом, что будет еще усерднее учиться, лишь бы поступить в политех и выпуститься хорошим специалистом, способным прокормить семью. Витя с трогательной искренностью благодарил Юльку за то, что она его выслушала и разделила с ним эту его постыдную беспомощность, которую он бы ни в жизнь не обнажил перед Верой. Юля же, напротив, ничего больше не говорила – только кивала время от времени, мысленно умоляя Витю поскорее ее отпустить: невмоготу было терпеть его присутствие, выносить то, как дрожит его голос, иной раз предательски срываясь, как влажно блестят его глаза, когда он упоминает Веру. Ей хотелось уже, наконец, разрыдаться, но только не здесь, не сейчас, не рядом с ним.       Она соврала, что собиралась зайти к подружке, лишь бы не идти домой с Витей, но он настоял на том, чтобы ее проводить. Юля скомканно с ним попрощалась, напоследок обмолвившись, что они еще обязательно все обсудят, и исчезла за подъездной дверью. Выждав немного, она вышла на улицу и, воровато озираясь, быстро зашагала в сторону дома. Там Юля в полнейшем бессилии рухнула на кровать и зарыдала с таким надрывом, что, казалось, у нее вот-вот прорвет виски.       Рядом нараспев замяукала кошка Жужа, ткнувшись лапой в мокрую Юлькину щеку. Поначалу она не глядя отмахнулась от своей рыжей питомицы, но Жужа не сдавалась в попытке утешить рыдающую хозяйку, а ко всему была до того мягкой и теплой, что Юля просто не сумела вновь ее оттолкнуть, прижав к груди пушистое, вибрирующее урчанием тельце.       Юля не знала, сколько времени прошло, но казалось, не успела она прилечь, как уже возле нее засуетилась мама. «Дочечка, что случилось? Болит что-то?» – допытывалась Татьяна, ощупывая ее пылающий лоб и залитые слезами щеки. Юля судорожно всхлипывала, яростно стискивая в объятиях протестующую Жужу, и сквозь эти всхлипы прорывалось отчаянное: «Болит, мамочка, так сильно болит, что дышать трудно!»       Татьяна не на шутку встревожилась, не зная, как к дочери подступиться:       – Да ты же горишь вся! Градусник надо принести. Голова болит? Юля! Прекрати отмалчиваться, я сейчас папу позову! Саша! Саш, иди сюда! Вот папе теперь расскажешь! Где у нас градусник… Саш! Саша! Градусник захвати! Юленька, ну скажи ты, наконец…       И она сказала. Про Веру, про ребенка. Татьяна от таких новостей даже в лице переменилась, но все же недоумевала, мол, а ей-то чего так убиваться? «Так Вера же от Вити беременна, мам!» – с новой силой взвыла Юля. – «У них с Витей ребенок будет!» И уж тогда Татьяна все поняла.       – Ешкин кот, Юлька! – подоспевший папа несколько раз встряхнул градусником. – Жар у нее что ли, Тань? А ну брысь, рыжая! – гаркнул он на Жужу. – Раздавлю же! Бр-р-рысь сказал!       – Уйди, Саш, не до тебя сейчас. И градусник свой забери.       Когда папа удалился, Юля снова осталась с мамой только вдвоем, не считая Жужи.       – Не надо так, дочечка, – ласково приговаривала Татьяна, пока Юля жалобно скулила у нее на груди, отчаянно цепляясь за ворот халата. – Все проходит, ласточка моя, пройдет и это. Первая любовь – она такая. Но вот увидишь: со временем тебе станет легче. Потом будешь это с улыбкой вспоминать. А сейчас тебе надо Витеньку отпустить.       – Отпустить? – Юля рывком отстранилась, заставив Жужу вздрогнуть и, дико выпучив глаза, обратиться в бегство. – Как же я могу его отпустить? Как я без него? А он? Куда же он без меня? Как после стольких лет дружбы можно вот так просто разлучиться?!       – Дружба дружбой, Юленька, но у него ребенок скоро будет. Будет своя семья.       – Ну зачем ты так, мам?       – Пойми, взрослая жизнь часто разводит друзей по разным сторонам – это нормальное явление. Но если тебе хватит выдержки оставаться Вите другом, придется принять то, что у него в приоритете всегда будет семья.Когда ты примешь все как есть, переосмыслишь это, твои чувства к Вите постепенно угаснут, и останется только дружеская теплота, ностальгия по детству, ваши общие воспоминания. Я тебе как взрослой скажу: нельзя любить чужого мужчину, оставаясь его другом. Ты либо со временем полностью отстранишься, либо перерастешь свою детскую влюбленность и еще удивляться будешь, как можно было вот так из-за этого убиваться. Третьего, дочечка, не дано. Ты же у меня девочка умная, сама должна понимать.       Юлька небрежно утерла нос рукавом свитера и, вздрогнув от нового всхлипа, прижалась щекой к маминому плечу. «Ты же у меня девочка умная…» – про себя вторила она ее словам и тут же пристыженно зажмурилась. Умная… как же! Будь оно так, Юля бы не втемяшила себе в голову мысль о том, что Витя принадлежит только ей. Да с какой это радости? Люди вообще никому не принадлежат – они сами по себе. Чем он-то хуже? Однако нельзя не признать, что пусть Витя и принадлежал лишь себе, он, отчасти, принадлежал и Вере.       Такая вот несправедливая очевидность.