Вечный оброк

      Юля проплакала всю ночь напролет. По крайней мере, так ей казалось. В школу она не пошла – даже с кровати не потрудилась встать. Следующим днем, впрочем, ничего не изменилось. Юля бессовестно прогуливала уроки, прикинувшись больной: «Заболела я. Когда приду – не знаю», – напропалую врала она старосте, которой позвонила с просьбой донести это до их классной, Раисы Васильевны. Маме Юля строго наказала Витю сюда не впускать, если он перед школой за ней зайдет. «Скажи, что у меня грипп. Очень заразный», – потираясь щекой о мокрую от слез наволочку, на ходу сочиняла она. Мама, конечно, проявила к дочери понимание, но надолго ее не хватило.       – Ты опять не ела ничего! – вовсю негодовала Татьяна, без стука врываясь в Юлькину комнату. – И не пьешь совсем! Я уже смотреть на тебя не могу!       В знак протеста накрывшись одеялом с головой, Юля прижала к себе урчащую Жужу.       – Так не смотри.       – Ждешь, когда папа капельницы тебе ставить начнет? Ты хоть понимаешь, как опасно обезвоживание? Будущий врач называется! – Татьяна раздраженно положила подле дочери стопочку свежего белья. – Иди ополоснись сперва, а потом за стол. Иначе я за себя не ручаюсь!       – Мам, ну хоть ты мне душу не терзай… – пробубнила Юля, не вылезая из-под одеяла. – Я поспать хочу. Жалко тебе, что ли?       – Ты и так целыми днями спишь – на себя не похожа! Сколько еще вот так собралась пролежать? Ты бы… – Татьяна резко обернулась, заслышав трель дверного звонка. – Вон, пришел кто-то. Раиса Васильна, поди, с проверкой заявилась. Гляну пойду.       – А-а-а, Витька! – тут же донесся из прихожей папин голос. – Здравствуй-здравствуй! Проходи, конечно. Мы как раз обедать собрались, присоединишься?       Юлька опасливо высунулась из-под одеяла, заодно выпуская из плена пригретую Жужу, которая на радостях совершила акробатический прыжок и юркнула в коридор. Как же это не вовремя! Вот сейчас Витя сюда войдет, увидит Юльку такой и сразу все поймет! Она похолодела от ужаса. Приподнявшись на локте, лихорадочно затрясла спутанными кудрями, а когда умоляюще взглянула на маму, та лишь плечами пожала: что уж теперь поделать?       – Здрасьте, теть Тань, – Витя вошел в комнату, и у Юльки кровь разом от лица отхлынула.       – Здравствуй, мой хороший, – мягко произнесла Татьяна. Рядом с высоким широкоплечим Витькой издалека ее можно было принять за его ровесницу. – Как поживаешь?       Он как-то сконфуженно опустил глаза на тапочки, выданные ему дядь Сашей, и неопределенно повел плечом.       – Привет, Юлек, – напустив на себя беззаботный вид, тепло улыбнулся Витя. – Как тебя вот так слечь угораздило?       Она отупело моргнула, краем глаза проследив за тем, как мама вышла из комнаты и предусмотрительно прикрыла за собой дверь.       – Сильно плохо, да? – пристроившись на краю Юлькиной кровати, обеспокоенно спросил Витя. Он по-свойски подвинулся ближе и накрыл ее лоб ладонью, следом приложившись к тому же месту ее тыльной стороной. – Вроде, не горячий. Тебе получше?       Тепло Витиной руки заставило Юльку вжать голову в плечи, но на то, чтобы отстраниться от его прикосновения, у нее не хватило сил.       – Просто мама недавно температуру сбила. А то аж тридцать девять набежало.       Витя хмуро закивал, всматриваясь в Юлькино заплаканное бледное лицо – краше в гроб кладут.              – А ты чего пришел? – она улеглась на подушку, решив, что самое время продемонстрировать Гордееву упадок сил. – Не надо было. Заразишься еще.       – Все равно, – небрежно отмахнулся тот. – Я о тебе беспокоился. Думаю, ты из-за меня слегла.       Юля вновь приподнялась, встревоженно воззрившись на Витю.       – Почему это… из-за тебя?.. – спросила она с запинкой.       – Мы ж столько времени на морозе простояли, пока я… ну, рассказывал тебе все. Теперь я себя виноватым чувствую. Прости, Юлек. Нам не стоило это на улице обсуждать, когда зима на дворе.       – А, ты об этом… – Юлька длинно выдохнула, выпуская из влажных пальцев клочок одеяла, что с перепугу сжала в кулаке. – Это здесь ни при чем. Ты бы, Вить, прекращал себя за все подряд винить, – она вдруг посуровела. – Слышать это не могу.       – Да где ж за все подряд? – возразил Витя, привлекая к себе Жужу, что ловко запрыгнула к нему на колени, – я по делу только. Эх ты, – буркнул он, когда кошка встала на задние лапы, передними упершись ему в грудь, – стервозина рыжая.       – Ничего она не стервозина, – обиженно буркнула Юлька.       – Стервозина еще та, – стоял на своем Гордеев, но Жужу охотно приласкал. – Вон какой шрам тебе оставила.       Никитина машинально потерла левую сторону шеи, где тоненькой полосой белел рубец – напоминание о том, какими острыми могут быть кошачьи когти.       – Она маленькая совсем была и просто с испугу в меня вцепилась.       – Маленькая да удаленькая, – проворковал Витя, почесывая мурлычущую от удовольствия Жужу за ушами.       – Ты еще не разговаривал с Вериной мамой?       Гордеев выпрямился, и его пальцы на кошачьем загривке заметно напряглись.       – Сегодня к ней пойду. С повинной. Я, Юлек, всю ночь не спал. Без конца думал, что сказать и как сказать…       – А баба Нина знает?       – Еще нет.       – А Родик?       – Только ты.       Она кивнула, украдкой наблюдая, как Витины пальцы утопают в рыжей Жужиной шерстке: он притащил ее сюда еще котенком, и пусть немного недолюбливал, все равно каждый раз с ней возился. Юля задумалась: неужели Витины руки, дарящие сейчас ласку Жуже, в скором времени будут укачивать младенца? У нее это до сих пор в голове не укладывалось. Витя, кажется, тоже не до конца осознавал, что его ждет. А уж что с Верой творится, и представить страшно.       – Ты справишься, Вить, – тихо сказала Юля, совестливо отодвинув свою личную трагедию на задний план. – Вот увидишь, все образуется. Поверь.       Витя благодарно улыбнулся. К счастью, он не мог знать, что Юля и сама в это не верила.

***

      Вера теребила в руках потрепанную справку из женской консультации, глядя на нее так пристально, словно ждала, что написанное синими чернилами чудесным образом сложится во что-то другое. Изрядно помятая сероватая бумажка беспомощно трепыхалась на ветру, и, казалось, она вот-вот сорвется, пускаясь в свободный полет, а заодно унося с собой письменное подтверждение результата их с Витей беспечности. Но даже не будь у Веры на руках медицинского заключения о беременности, новая жизнь в ее чреве не перестала бы расти и развиваться, чтобы через семь месяцев появиться на свет.       – Дай-ка мне, – Витя отнял у Веры справку и не глядя сунул себе в карман. – Ну что же ты… – он порывисто прижался к ней холодной щекой. – Не бойся так, Вер. Нельзя тебе переживать, ребеночку плохо будет.       – Я не могу сейчас, – попятившись, затрясла она головой. – Я не готова, Витенька… Я не знаю, как маме в глаза смотреть…       – Мы пришли уже, Вера. Последний рывок остался. И так сколько дней протянули… Хочешь, чтобы мама от кого-нибудь другого об этом узнала? Нельзя такого допустить.       – Ирине Александровне наверняка уже сообщили, – Вера закусила ноготь большого пальца, роняя взволнованный взор на неровную цепочку птичьих следов возле подъезда. – Ты только представь, Витенька! – она вскинула на него мокрые глаза. – Скоро все узнают! И как о Лидке Васильевой на каждом углу говорить будут!       Витя не стал уточнять, кто такая Лидка Васильева, – любого толка сплетни его не интересовали. Он притянул Веру к себе и, ступая по отпечаткам птичьих лапок, неспешно подвел ее к подъезду.       Лариса долго не открывала – Вите пришлось надавить на звонок несколько раз. Он поздоровался первым, сталкиваясь с недоумением, застывшим на ее лице: очевидно, гостей она не ждала – Вера не предупреждала маму, что заявится домой не одна, чтоб ей уж наверняка некуда было деваться. Когда Витя вежливо спросил, можно ли войти, Лариса, конечно, не отказала, но своего недовольства не утаила: то ли потому что не умела, то ли проявила это умышленно. А потом он сообщил о своем намерении серьезно с ней поговорить, и тогда Ларисино недовольство сменилось настороженной заинтересованностью.       – В зал пока идите, – по пути в кухню бросила она, – мне надо картошку помять. За меня же это сделать некому.       Вера вздрогнула и, помедлив, протянула Вите свое пальто. Он заметил, как напряглись ее плечи, как задрожали пальцы, выглядывающие из-под длинных рукавов вязаного свитера, и как вновь увлажнились глаза.       – Верка ничего по дому делать не хочет, – лихо орудуя деревянной толкушкой в кастрюльке с отварной картошкой, Лариса с пустого места взялась дочку песочить. – Вот и подумай, Витя, сдалась тебе такая девка нехозяйственная?       – Неправда, – возразил Гордеев из коридора. – Вера очень даже хозяйственная.       – Не надо, Вить, – шепнула ему Вера и, взяв под локоть, потянула в зал, где по обыкновению работал телевизор, транслируя ΙΙ Съезд народных депутатов СССР.       – … с глубоким прискорбием информирую вас о том, что вчера скоропостижно скончался народный депутат СССР – академик Андрей Дмитриевич Сахаров…       Вера заторопилась выключить телевизор, вслепую ткнув на кнопку. Из кухни доносился гулкий стук толкушки, и казалось, Лариса не картошку мяла, а угрожающе отбивала такт последним минутам затишья перед бурей. Вера присела на диван, будто ей уже невмочь было на ногах держаться, и Витя опустился рядом, накрывая ладонью ее ледяные пальцы. Но едва толкушка затихла, и совсем рядом послышались Ларисины шаги, Витя с Верой машинально вскинули головы.       – И чего ты расселась, как на именинах? – вытирая руки о кухонное полотенце, взъелась на дочку Лариса. – Хоть бы чаю гостю предложила!       – Не надо чаю, Лариса Геннадьевна, – качнул головой Витя. Бросив короткий взгляд на онемевшую Веру, он решительно поднялся на ноги. – Я должен вам что-то важное сказать. Лариса недоверчиво сощурилась и, отточенным движением забросив полотенце на плечо, прислонилась к дверному косяку.       – Ну, раз важное, – говори.       Вера расплакалась еще до того, как Витя озвучил написанное синими чернилами на сероватой помятой бумажке, покоящейся в кармане его куртки. Лариса же будто и не расслышала ничего – так и стояла, во все глаза взирая на Витю, что, несмотря на снедающее его чувство стыда, не посмел разорвать с нею зрительный контакт. Напряжение в комнате росло, сгущалось, и ожидание Ларисиной реакции сделалось невыносимым буквально физически. А потом Вера громко всхлипнула, и Витя так резко выпрямился, точно ему штырь в спину вогнали: лицо Ларисы вмиг густо налилось краской, губы сжались в тонкую нитку, а в глазах полыхнуло нечто столь зловещее, что по взмокшей спине пробежался холодок.       – Ах ты дрянь такая! – неожиданно заорала Лариса, да так оглушительно, что Вера подпрыгнула на диване. – Сволота неблагодарная! –она схватила дочку за шиворот и, насилу заставив ее подняться на ноги, вновь сорвалась на крик. – Паршивка! Змея подколодная!       – Мама… – слабо пискнула Вера, вцепившись в Ларисин локоть, – не надо, мам…       А Ларису тем временем пуще прежнего понесло: она рванула с плеча кухонное полотенце, и Витя даже опомниться не успел, как оно со свистом рассекло воздух и хлестануло Веру по плечу.       – Как ты могла, мерзавка проклятая?! – яростно стегая дочь полотенцем, бесновалась Лариса. – Что ты за дура такая безмозглая?!       Вера надрывалась в неистовом плаче, инстинктивно прикрываясь руками от очередного удара – каждый последующий взмах полотенцем казался еще более ожесточенным.       – Как тебе только дерзости хватило так с матерью поступить?! – удар. – Я тебя вырастила! – еще удар. – Я всю жизнь на тебя положила! – и еще. – Я для тебя на заводе горбачусь днями-ночами, а ты мне вот какую благодарность?! Как ты теперь в институт поступать собираешься, а?! Люди что теперь скажут?! Какой позор! Убила ты мать! Убила! Да чтоб ты провалилась, тварина бесстыжая!       Обомлевший, Витя безотрывно смотрел, как осатаневшая Лариса лупит рыдающую, растрепанную Веру, куда придется, и был до того ошарашен, что не сразу сориентировался в ситуации. Он никогда такого не видел: бабушка на него ни в жизнь руки не поднимала, а если и была строга, то даже голоса толком не повышала; родители Юльки тоже были строги в меру, и максимум, что ей за проступки грозило, – это недолгое стояние в углу; тетя Света Короткова Родика, конечно, ремешком порола будь здоров, но это было давно, отчасти справедливо и не казалось вопиющей дикостью – детей многие так «воспитывали». Однако то, с каким остервенением Лариса вымещала гнев на уже далеко не маленькой дочери, приводило в ужас: не сбавляя оборотов, она била Веру с такой силой, что у нее раскраснелась щека. И в какой-то момент Витя попросту не выдержал этого безумства.       – Да что вы творите?! – он грубо перехватил Ларисину руку аккурат перед тем, как она замахнулась для нового хлесткого удара, которым уже счета не было. – Прекратите!       – А ты, гаденыш, помолчи! – прошипела она Вите в лицо. – Будешь учить, как мне дочь воспитывать? Да ты ей всю жизнь испоганил, подлец!       – Пожалуйста, послушайте, – в знак капитуляции вскинув перед Ларисой ладони, Витя заслонил собой безутешную Веру. – Я очень люблю вашу дочь. Я хочу на ней жениться, и женюсь сразу, как нам восемнадцать исполнится. Поймите, я все для нее сделаю. Для нее, для ребенка…       Лариса расхохоталась в бессилии.       – Ой, дурно мне… Да ты даже школу еще не кончил, жених! Ты хоть понимаешь, что Верка теперь в институт не поступит?! Понимаешь, что жизнь ей всю загубил?! – Лариса рвано выдохнула и, пошатнувшись, схватилась за сердце. – Всё… Уйдите с глаз моих. Ты, Вера, иди шмотье свое собирай, и чтобы духу твоего здесь больше не было.       – Нет… – Вера отчаянно затрясла головой, в ужасе выпучив глаза. – Не надо так, мамулечка, прошу, не надо…       – Не дочь ты мне больше. Раз уже взрослая такая, своей жизнью теперь живи. Выматывайся из моего дома и заявляться сюда не смей.       – Нет, мамулечка, прошу тебя!       Витя потрясенно выдохнул, когда Вера стремительно рухнула перед Ларисой на колени. Она жалобно заскулила, завыла, затряслась, хватаясь за мамины ноги, как за последнюю надежду воззвать к ее состраданию, коего, Витя был уверен, в Ларисе Кравцовой давно не осталось. Казалось, Вера была уже достаточно унижена: оскорблениями, а потом и рукоприкладством, однако все это меркло перед этим актом беспомощности, уничтожающим остатки Вериного достоинства. Лариса брезгливо дернула ногой, точно Вера была не ее родной дочерью, а безродным уличным щенком, и Витя болезненно поморщился, с силой вцепившись себе в загривок. Это чудовищное зрелище пробрало его до костей.       – Умоляю, прости, миленькая моя… – ползая перед матерью на коленях, севшим голосом лепетала Вера. – Я все, что скажешь сделаю, только не прогоняй! Я же тебя люблю, мамулечка, я для тебя все сделаю! Прости меня, молю, прости!       Зажмурившись, Витя резко отвернулся, не в силах смотреть, как Вера валяется в ногах матери, вымаливая прощение, которого уже заслужить не могла. Он все думал: «Неужели эта женщина совсем не знает жалости? Разве можно спокойно смотреть, как убивается твой ребенок – да смотреть вот так с высока? Как общественное мнение может быть важнее собственной дочери? Что сейчас может быть важнее Веры и ее судьбы?»       – Хватит, Вера, пойдем, – Витя обхватил ее поперек талии и, оттащив от Ларисы, помог подняться с пола, чтобы поскорее отсюда увести. – Тише, Вер, тише…       – Глупая ты девка, Вера, – бросила им вслед Лариса, заставив Витю на ходу обернуться и смерить ее недобрым взглядом из-под сдвинутых бровей. – Помяни мои слова: не жизнь тебя с ним ждет, доченька, а сплошное горе.       Витя прислонил ревущую Веру к стене, спешно сдергивая с крючка в прихожей ее пальто, и опустился на корточки, чтобы надеть на нее сапожки. Следом быстро обулся сам, сунул шапку в карман куртки и, уходя, громыхнул входной дверью.       Пока они дошли до дома Гордеевых, уже стемнело. Баба Нина встретила внука с улыбкой, а когда заметила прячущуюся за его спиной Веру, привычно засуетилась.       – Витюшенька, а ты чего не предупредил, что Верочка зайдет? Я бы ее любимых пирожочков напекла, а то уж несколько дней тебя, золотая моя, не видать.       Витя огорошил бабушку с порога.       – Ба… Тут такое дело… Вера теперь будет с нами жить.       – Вот как? – баба Нина замялась, удивленно глянув на Веру. – Я, конечно, совсем не против, но… сынок, не рано ли вам вместе жить? Может, сперва в институт поступите, а там уж видно будет? Да и как же мама Верочки? Нужно с нею все обсудить, вместе решение такое принять…       Витя предостерегающе качнул головой.       – Не надо, ба. Я уже все решил.       – У вас… – баба Нина шагнула ближе, снова присматриваясь к молчаливой Вере, что до сих пор не поздоровалась и даже головы не подняла, – у вас что-то случилось?       – Случилось. У нас с Верой скоро ребенок будет.       Не успел Витя договорить, как Вера тут же разразилась рыданиями – он знал: ей стыдно перед бабой Ниной. Витя попросил бабушку пока ни о чем не спрашивать и увел Веру в свою комнату.       Она еще долго проплакала, прежде чем без сил свалиться в постель, а у Вити все из головы не выходило то, как Вера падает перед матерью на колени. Было невыносимо вспоминать, какой Вера была раздавленной, беспомощной в тот момент, но Витя будто намеренно прокручивал эти воспоминания, осознавая, как перед ней виноват. Все, что Вера сейчас переживала, и что ей еще предстояло пережить, было из-за него.       – Нужно с мамой Верочки что-то решать, сынок, – тихо сказала баба Нина, тяжело опустившись на кухонный табурет напротив Вити. – Надо, наверное, мне с нею поговорить.       – Пока ничего не нужно делать, ба. Я тебя только об одном попросить хочу: прими Веру, как родную, и, если сможешь, полюби ее так же, как меня любишь.       Бабушка снисходительно улыбнулась.       – Так я Верочку и без того уже полюбила.       – Прости, – стыдливо прошептал Витя. – Прости меня, ба. Я знаю, как сильно тебя разочаровал.       – Ты не можешь меня разочаровать, сыночек. Да, конечно, все это… очень рано, но что уж теперь? Никуда не денемся: вырастим дитенка, выкормим. Тяжело будет, Витюшенька, – это я тебе откровенно скажу. Но у тебя, золотко мое, бабушка есть, вместе справимся. Тебе сейчас кажется: ох, беда какая! А в этом надобно благо видеть. Время быстро пролетит, трудности – это временно, а ребятенок – на всю жизнь счастье. Вот мы с тобой… Мне очень непросто было, когда родителей твоих не стало, но ты всегда отрадой моей был, самой большой бабушкиной любовью.       Витя сделал вид, что не заметил бабулиных слез, позволив себе еще немного побыть ребенком, которого приласкали ее теплые, любящие руки. Сейчас Витя, конечно, не знал, каково это – быть отцом, и, по правде сказать, становиться им в семнадцать лет совершенно не хотел. И только многим позже он поймет, что быть отцом – действительно счастье. А также то, что это счастье еще нужно будет заслужить.