Октябрь

Но нежданно по портьере

Пробежит вторженья дрожь.

Тишину шагами меря,

Ты, как будущность, войдешь.

Ты появишься у двери

В чем-то белом, без причуд,

В чем-то впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют.

Борис Пастернак

Глубокий октябрь, дремучий октябрь… Я поёжился. Стучалась депрессивная фаза. Меня здорово поколбасило в этом октябре: в порыве страсти к жизни после смены препарата я бросил курить, а теперь, когда наступила хандра, очень хочется. Прошло больше месяца, так что неудивительно, что руки чешутся. Деревья всё ещё держат на себе остатки зелени. Скоро они стряхнут свою крону и станут лысые, а воздух наполнится сырым холодом. И отрадно, и тоскливо наблюдать за этими метаморфозами. Странное дело: почему меланхолия всегда нападает в любимый сезон?.. Я направлялся к кампусу Сёко, чтобы встретить её с учёбы. После мы соберёмся втроём и отправимся за город, нужно успеть провести последний в этом году пикник. — Привет, коротышка, — я обнял Сёко за плечи, она похлопала меня по животу. Прокуренная голова Сёко сводила меня с ума. Я вдохнул запах её макушки, представляя, что это сигарета. К тому же вскоре она закурила. — Уж прости. Я хотела держаться, но так неинтересно. — Ты просто проверяешь меня на прочность, да? Сёко хмыкнула. На платформе пестрела белоснежная лохматая голова и мелькали отсветы тёмных очков Сатору. От его вида на душе немного потеплело. Я коротко, чтобы не засветиться, переплёл с ним пальцы вместо приветствия, хотя единственное, чего сейчас хотелось — поцеловать его красивый большой рот. Электричка плыла, изредка издавая чучухи. Слева из наушников Сёко раздавались звуки метала (как она не глохнет?), в своём покоцанном панасонике она играла в тетрис. По правую руку — Сатору. От него как всегда пахло розмарином. Мы оба молчали, смотрели в окно напротив на плывущие разноцветные деревья и соприкасались коленями. От этого контакта я чувствовал большую интимность. Уже не раз меня одолевала тоска по Сатору, хотя тот вполне жив и здоров. Просто в голову заявлялся его светлый образ и жил там своей жизнью, а сердце в такие минуты сжималось. Может, я ещё не отпустил больное прошлое. Или боялся влюбляться. Становилось некомфортно, да и не хочется об этом думать. Всякий раз я смотрел на Сатору, как на картину без рамки, какая висит в твоей детской комнате среди постеров, особенно дорогая сердцу. Обычно такую рисуют и дарят дорогие друзья. Иногда Сатору напоминал причудливый калейдоскоп. Такой рисунок никуда не исчезает из твоей жизни и может пробыть в ней так долго, сколько позволит неумолимое время. Странно чувствовать подобное к Сатору, ведь мы повстречались пару месяцев назад. Просто иногда несмотря ни на что люди могут показаться родными. Даже если это временно. В заброшенном парке в нашем родном районе тут и там торчат одинокие старинные столбы и разрушенные стены, все из камня. Неподалёку шуршит речка и крякают мандаринки из заводи. Я и Сёко нашли это место в далёком детстве и любили удирать сюда, когда взрослые становились суровы. Помнится, мы даже дали клятву мизинчиков никогда и никому не раскрывать секрет нашего убежища. А теперь его знает Сатору… Это тоже немного интимно. Скупое солнце и ветерок играли с его светлой шевелюрой. Здесь, вдали от суеты, он позволил себе снять очки и грел лицо под осенними лучами. Не могу представить, как живётся Сатору — без очков его светочувствительное зрение причиняет ему боль, к тому же он слеп на один глаз. И, возможно, очки он носит не только по этой причине: не знаю, каким он видит себя, но я невольно им любуюсь, когда он без очков. Сатору поднял веки, и на меня воззрился его кристально-голубой глаз. Почувствовал на себе взгляд, что ли? Щёки зажглись. Всё что получилось сделать — помахать ему. Ну не дурак ли… — “По предварительным данным Института экономических и социальных исследований правительства страны, в первом квартале 2009 года ВВП упал на четыре процента по сравнению с предыдущим кварталом. В годовом выражении падение ВВП составило пятнадцать и два процента.” — Сёко откинула “Асахи симбун” и повалилась наземь. — Как думаете, мы выживем, если на нас завтра упадёт метеорит? — Я — да! — Годзё… — Ну что? Заспорим, если приключится ядерка, я превращусь в зомбака и буду мозолить планету ещё лет триста? — Боже, ну и самомнение, — вздохнула Сёко. — Так жить легче! — А по-моему, — подал голос я, — это легкомысленность. Он перевернулся на живот. — Тебе что-то не нравится? — хмыкнул он. — Нет. Наоборот. — А мне не нравится. — Из вредности Сёко закурила. — Дай сюда, малявка, — у меня не достало воли, и я выхватил из пальцев Сёко сигарету, наскоро затягиваясь. — Эй! Отдай! Ты, слабачина… — Всё равно, — я вскочил и от греха подальше удрал, на случай, если она будет пытаться отбирать сигарету и дальше. — Какая же падла… — крикнула она вдогонку. Сатору заржал, в ответ ему заголосили вдалеке мандаринки. Двигаться спиной вперёд — очень увлекательно, особенно когда перед тобой, удаляясь, грозно машет кулаком твоя крошечная дорогая подруга, а рядом с ней развалясь лежит человек, возбуждающий в тебе ну очень уязвимые чувства. Особенно когда ты, пятясь вот так, запинаешься и падаешь задом на землю. Больно-то как… А эти заразы ржут — вместе с гадскими мандаринками. В конце концов смех пробрал и меня. — Это тебя бог наказал за слабость, скотина, — орала Сёко, ухахатываясь. Я отвернулся от них и ушёл погулять у заводи. Жгучая сигарета заслуживала того, чтобы остаться с ней наедине. Сгущались тучи, и мир становился блёклым. Признаться, это мне нравится больше, чем солнце. Так безопаснее. Сидя на стволе поваленного дерева, я медленно выкуривал табак и думал о чём-то, чего не запомнил, видимо, такая это была ерунда. — Я бы лапнул тебя за зад, да боюсь, что он побаливает. Сатору переступил дерево одной ногой и сел ко мне лицом. Я хмыкнул и смущённо ткнул его кулаком в плечо. — Ты покраснел! — воскликнул он. — Боже, ты специально? — Что?? — По-моему, он правда не понимает… — Говорю тебе о том, что ты смущаешься? Я отвернулся и потёр переносицу. Невыносимо. — А мне это нравится, — настаивал он. — Люблю знать, что я интересен. — Да замолчи ты уже, — зарычал я и дал ему подзатыльник. Он деланно заойкал. — Тебя что, мамка в детстве не учила, что старшим перечить нехорошо? Я подумал, что мать-то научила меня многому. Стало тоскливо, но я этого не показал. — Ты старший? Может, мне тебя сэмпаем называть? — Так уж и быть, не надо. А вообще я реально старше. Ты мной так увлечён, что даже не спросил, на каком я курсе. А я, ес чо, на последнем. — Он, красуясь, откинул со лба волосы. Почему-то от мыслей, что он старше меня на два года, я снова загорелся. Никогда я не был так зол на своё предательское лицо. Оно краснеет, когда мне делают больно, когда я злюсь, когда я плачу. Ну и вот сейчас — из-за этого балбеса. — Можно мне отобрать у тебя сигарету? — спросил он. — Разве ты куришь? — Нет. Чтобы выкинуть её. Я опасливо затянулся. — Можешь, когда докурю. — Так неинтересно! Ладно, прости. Но сигарета и вправду кончилась. — Годзё… Когда ты предлагал помощь с книгами, что ты имел в виду? Он снял очки, сощурил слепой глаз и посмотрел на меня своей ясной синевой так пристально, что я побоялся, что он умеет читать мысли, когда смотрит на людей вот так, без тёмных стёклышек. — А что, тебе нужна помощь? — Ага. В этом году я планирую прыгнуть выше головы, так что мне нужны редкости. — О-о, тогда ты по адресу. Есть у меня один… знакомый, букинист. Я тебя свожу. Почему, будучи влюблённым, чувствуешь себя тупицей? Вот сейчас это “свожу” — я сразу же подумал о свидании… Захотелось дать самому себе затрещину. — Спасибо. — Я-а-а прерываю романтик? — на плечах моих повисла Сёко и чмокнула меня в ухо. — Манда, нахрена ты мне чпокаешь? — я поковырял в нём пальцем. — Ну-у, тогда я для симметрии, — с этим Сатору вцепился клешнёй в моё лицо и оглушил мне второе ухо. — ХВАТИТ МЕНЯ БУЛЛИТЬ, ИДИОТЫ! Пока догонял их, я смеялся и одновременно хотел плакать. Чёрт возьми что творится!