Октябрь

И что-то было в ней от детских лет,

От непривычки мерить жизнь годами,

И от того, чему названья нет,

Что по ночам приходит перед снами.

Арсений Тарковский

Имя твое — ах, нельзя! —

Имя твое — поцелуй в глаза,

В нежную стужу недвижных век.

Имя твое — поцелуй в снег.

Ключевой, ледяной, голубой глоток…

С именем твоим — сон глубок.

Марина Цветаева

Сёко храпела. Надо бы подарить ей эту китайскую хренотень против храпа. Я сбросил с груди её руку и поднялся с постели, чтобы заварить чаю. Всё равно не смогу уснуть. Бессонница заменила мне тревогу, вот так. И я не знаю, что из этого лучше и хуже. Проверил телефон, там оказалось два сообщения. От Сатору. Два часа назад, кажется, тогда я уже долго пытался уснуть… “Завтра я зайду за тобой и мы поедем к тому чуваку” и “Спокухи, спящая красавица :)”. Я меланхолично отбросил телефон на стол. На это выходное утро у меня уже есть планы. Я натыкал ему такую смску: “Я освобожусь до обеда. Встретимся у Хатико в 11?” И мы встретились. Сатору долго тёр ему нос, прежде чем обратить внимание на моё присутствие, но наконец он меня озарил. — Ну какая лапочка, каждый раз так и тянет к этому носу! Привет, неспящая красавица, — он приветливо ткнул меня в грудь. — Чего по ночам не спишь? Обо мне, небось, думаешь? — Нет. —Я не кривил душой. На самом деле ночь — единственное время, когда мне не хочется о нём думать. В поздние часы я уже истощён днями и недосыпом, а голова пустует. Только и могу, что курить и гонять чаи. И так до четырёх утра, потом три часа сна и снова за работу. День за днём. — Неудивительно, что тянет. Ты ж шпала. Правда! Затёрты до золотистого у Хатико только ноги. Мы двинулись к станции. — Могу и тебя потеребить, — он потрепал меня по волосам. Я не удержал смех. — Что?? — Ничего… Мне до ужаса нравится его наивность. Мне кажется, или такие люди не могут быть жестокими? — Чем занимался? — Его волосы подрагивали от чучухающего вагона. Он, конечно, спрашивал о моём утре. Я смотрел ему в нос (не в очки же мне смотреть, всё равно что на себя) и очень хотел, чтобы у нас была возможность обменяться взглядами. — Да так… — Тут я подумал, что слишком много уворачиваюсь. Может, это невежливо. — Мать навещал. Сатору с искренним интересом поинтересовался о её делах, я скрепя сердце ответил, что всё стабильно. Тут я не соврал. Мне было очень приятно слышать от кого-либо такие обычные, простые, но добрые вещи. Не берём в расчёт Сёко, она для меня так же естественна, как воздух вокруг, а остальные такой способностью не блистают. Я вспомнил, как это было с Рин. Всегда чувствовал себя недостаточным — и недобирающим тоже. Не хочу о ней думать. Оказалось, мы пришли в магазин его бывшего профессора философии. Этот господин Гакугандзи, обросший седыми дредами и носящий в отвисших дряхлых мочках огромные тоннели, торговал не только книгами, но и винилом. Я только вдохнул запах его магазинчика, а сразу понял, что это место — артефакт из раритетов. Как давно я не попадал в такие точки! — Мне кажется, старикан, или твои брови отросли ещё на метр? Я посмеялся в ладонь, потому как Сатору был беспардонен, а у бывшего профессора в самом деле изумительные брови — длинные, как будто он их заклял, и заплетённые в косички. Никогда такого не видел. — Не позорься перед золотой молодёжью, паршивец, — Гакугандзи гордо откинул назад несколько своих дредов. — А я? Я не золотая?? — под ворчание сэнсэя он пробрался к нему за прилавок. — Ты, одноглазый, ржавая молодёжь, её эталон. — Он стукнул кулаком по столешнице. — Чего припёрся? — Да вот, чтоб ты… эталону золотой молодёжи помог. По-моему, — он сверкнул улыбкой, — по-моему, он даже разговаривать умеет. Я закатил глаза. И рассказал, что мне требуется. У Гакугандзи не оказалось ни одного известного мне автора, но из его магазина мы вышли с такой торбой диковинной литературы (к счастью, даже в нужных мне категориях), что я понял, что в ближайшие недели сигарет мне не видать как своих ушей. — Ты всегда так много денег тратишь на книжки? — Нет, — ответил я сухо, — обычно на табак. — А можно мне считать это свиданием? Тут уж я оторопел, так неожиданен был перевод темы. Да и сама тема. — Как я могу тебе что-либо запретить? — Какой ты зануда, это же ме-та-фо-ра! Так что, можно? — Как тебе угодно. Я, конечно, ворчал. На самом деле мне было очень приятно. Я позволил Сатору отвести меня в его любимую из центральных лапшичную, он не дал мне заплатить, хотя я долго упирался и мне правда это не нравилось. (Наконец он отрезал, что я уже слил все свои деньги на макулатуру, а у него их много, так что лучше мне помолчать в тряпочку.) Да, никто ещё на моём опыте не ляпал о своих славных финансах в таком непосредственном ключе. Непонятно пока, как в Сатору уживаются эти две стороны — легкомыслие и ум. Интересно, его легко облапошить? Меня взволновала мысль о том, что я бы с удовольствием набил морду любому, кто на это осмелится. — Ты чего? Я не съедобный! — Его голос пробудил меня от моих мыслей. Оказалось, я всё это время смотрел ему в лицо. — Или у тебя в кишках загорелось? Он меня заметно выбешивал и в то же время мне становилось тепло. Поэтому я выпалил: — Всё равно, что несъедобный, я всеяден. На это он так и захлопал ушами. Наконец получилось его заткнуть. Я навис над столиком. Снял с него очки, убедившись, что он не против, заглянул ему в лицо. Он улыбался и, видимо, был счастлив. Как мало ребёнку нужно для радости — такую фразу я вспомнил в эти секунды. У Сатору очень красивые белые ресницы. Как можно не восхищаться альбиносами? Его голубой глаз стремился просмотреть меня насквозь. — Что ты собираешься делать после выпуска? — спросил я, не отрываясь от него. Мы так и сидели — нос к носу, как будто за игрой в гляделки. — Вернусь в школу. Я ж педагог! — Японский? — Ага. И география. — Почему учитель? — Потому что я себя нигде не вижу, а в таких случаях можно заняться тем, чтоб передавать умные знания другим потенциально умным людям. Это допрос? — Да. — То есть, если я правильно отвечу на все вопросы, то… Я оставил его без ответа. — Твой любимый тип учеников? — Нету такого. Главное, чтоб человек не злой был. Хотя и с такими можно поработать. А хотя, знаешь… люблю балбесов. — Таких же, как ты. Пожалуй, вопрос, подобный последнему, может вывести на чистую воду любого человека. — А ты сегодня смелый! — Я всегда смелый. Только сил чаще всего нет. — Я осёкся. — Прости, не хотел нудеть. Я увидел серьёзность. — Не тупи, ладно? Делиться чем-то — не значит “нудеть”. Всё что я мог — ответить спасибо. Делиться ничем не хотелось. Вернее, я бы не смог. А Сатору оказался очень чутким. После того, как я ляпнул про своё состояние, он утерял всю беззаботность. Вытянул меня на улицу и предложил прогуляться пешком на несколько станций. Конечно же я согласился. Я подумал: если он меня спросит — расскажу. Не спросит, то забуду. Вот так просто. Правда — просто. Потому что он спросил. — Я сдохну, если не съем мороженку, но вообще я тебя хочу попытать. Ты будешь? — Пытаться? Или мороженое? — У тебя красивая улыбка. От мороженого я отказался. Он уплетал его с таким наслаждением, что я давался диву. А может, он его взял, чтобы мне не так боязно было отвечать на те вопросы, которые он потом задал — в более непринуждённой обстановке. — Знаешь, попытать-то хочу, — начал он, — но не хочу давить. Такшо если что-то не понравится — заткни мне рот. — Он получил кивок и поднял указательный палец. — Первое. У тебя бессонница? — Может, я одну ночь не спал? — Синяки под глазами тогда от чего? — Всё верно. — Второе. — Он высвободил средний палец. — В каком смысле у тебя нет сил? — Ты сильно расстроишься, если я откажусь отвечать? — Я не хочу давить. Поэтому я не могу ответить тебе честно. Но и соврать не могу тоже. Это вызвало у меня новую улыбку. — Ты такой балбес, — признался я. — Но это хорошо. Отвечаю. Только не надо стереотипов, окей? Я в терапии. Он поморщился, видно, зубы чувствительные к холоду. — Таблетки, что ли? — В том числе. — У тебя депрессия? — Да. — Какая? — Я помолчал. — Если что, я в этой теме шарю, всё-таки педагог. Какой же я идиот. Почему мне самому не пришла в голову эта мысль? И сколько ещё раз мне станет перед ним совестно? — Сатору, у меня классический эпизод в тяжёлой стадии, ничего сверхъестественного. — Сугу-у-уру… — протянул он с забавой, очевидно, польщённый моей прямотой. — Ну, теперь понятно. Хорошо, что лечишься. Столько видел идиотов, которые ни в какую. А потом — суп с котом. Всё ни к чёрту. — Знаешь, это дело дисциплины. Хорошо, когда получается подобрать препараты, но в конце концов всё всегда сводится к вопросу воли. Это, знаешь… Нет, башка не соображает, не могу слов подобрать. — Да я понял, о чём ты. Эта такая извечная херня — спастись может только тот, кто этого хочет. Так во всём, знаешь? И в болезни, и в здравии. В отношениях, в сложной жизненной ситуации. Пожалуй, только одно есть исключение. Когда ситуация безвыходная. Но я такого представлять ни для кого не хочу. — Да… Только это я и мог ответить. Просто меня очень тронули эти слова, потому что они хорошо отражают мою собственную точку зрения. — Знаешь, пожалуй, я хочу с тобой кое-чем поделиться. — Я, впрочем, занервничал. — Прости, если тебе кажется, что я плохо о тебе думал, просто я только теперь понял, что ты ни за что не осудишь. И всё примешь. Даже если не поймёшь. — Тебе понадобилось два месяца, чтобы это понять? — Сатору… — Всё хорошо. Ты правильно ко мне относишься. Никому не стоит доверять слепо. Надо сначала прощупать. Я улыбнулся. — Знаешь, — он выбросил упаковку от мороженого в блистающую на солнце урну, — если тема такая серьёзная, то почему бы нам не сделать это в спокойном месте? Например, у меня дома. Зову в гости. Обещаю, что не буду приставать. — Ты знаешь, что так не говорят? — Да? — он понурился, наверное деланно. — Уж прости, ляпаю что ни попадя! — Мне нравится, как ты ляпаешь. Будь собой и дальше. — А уж это у меня никто не отнимет! Даже тот, кого я бы полюбил всей душой. Хотел бы я чувствовать себя вот так же, в одном этом плане. Быть собой — это то же самое, что вести себя непринуждённо? Пожалуй, первое глубже и сложнее. Тогда, наверное, я остаюсь собой. Или всё же шифруюсь? Надо будет поговорить об этом с Сатору. У него оказалась просторная квартира в светлых тонах, правда, с затемнением на окнах. Обставлена очень аскетично, но со вкусом. Меня удивили мышки — чёрная и белая, упитанные и холёные. Удивили тем, что я, в общем-то, не ожидал узнать, что Сатору любит животных. Я мысленно дал себе новую оплеуху, из-за предвзятости. Надо её искоренять. — Кто из них кто? — я сунул к ним руку и взял белую мышь. Мягкая и нежная, как пушинка. — Ты держишь девочку. — А имена какие? — Девочка и Мальчик, ха-ха! — он ушёл в кухню и крикнул мне: — Чё-нить будешь? — Чёрный кофе с сахаром, если можно. — Можно, разрешаю. У меня заметно поднималось настроение. Мышь оказалась той ещё прилипалой и слезать с меня не желала. Сидела на плече, забиралась на голову. Скалолазка эдакая — в конце концов мой аккуратный пучок приобрёл форму совсем неприглядную, и я распустил волосы. Мышке это понравилось, и она принялась лазить по ним, как по канатам. Меня это очень смешило. — Я смотрю, у тебя фанатки, — он поставил передо мной кружку, а сам уселся в кресло — модерновое, без подлокотников. Ему оно идёт. Первый человек, от неотрывного взгляда которого мне не становилось некомфортно. Он на меня смотрел так, будто любовался, улыбаясь и сверкая своим небесным глазом. Я спросил, чего это он пялится. — Ты распустил волосы. Очень красиво. Надо же… А ведь я уже позабыл об этом. Я напрягся, потому что почувствовал себя обязанным — заводить тот разговор не хотелось. — Сатору, чем ты обычно занимаешься дома? И вообще в свободное время. Он задумался. — Чем придётся. Зависит от настроения. Всё могу, лишь бы не бесило. — У тебя есть шахматы? Доставай. Мне достались белые, так что я пошёл первым. И заговорил. — У меня с расстройством проблемы с детства. Но это так, часть жизни. Ну, как плохое зрение или, скажем, отсутствие трёх пальцев. Но когда у человека с хронической депрессией происходят тяжёлые события в жизни, то он не способен на них реагировать так же, как уравновешенный человек. Тебе незнакомо это чувство? — Нет. Я в порядке, так что стойкий. — Тогда я постараюсь объяснять понятней. — Я всмотрелся в фигуры. — У меня были сложные отношения. В конце концов меня это разбило, но я выбрался. И, знаешь, без Сёко я бы этого не смог. Ты прав, что спасти можно только тех, кто этого хочет. Я смог, только когда захотел. А теперь я не знаю, когда мне было проще, до или после. Наверное, сейчас. Потому что нести груз прошлого — гуманнее по отношению к себе, чем взваливать на себя дурные вещи, о которых даже не подозреваешь. — Шах и мат, Сугуру, — он посмотрел на меня с мягкой улыбкой. — Тебя очень легко отвлечь. Потом он встал я вышагнул ко мне, опустился передо мной на корточки. Я ждал. — Позволишь? Конечно же я позволю… Он взял мою левую руку, и сердце у меня забилось, от испуга. Он сказал мне, что у меня ошалевшие глаза и чтоб я не волновался, потому что он уже всё понял. Но он всё равно расстегнул пуговицы на манжете моей белой рубахи и поднял рукав. Долго смотрел в мою руку, а потом накрыл её ладонью. — Когда ты перестал? — Год назад… Он провёл большим пальцем вдоль по полосам — от запястья до локтевого сгиба. — Перестал тогда же, когда кончились припадки. Иногда тянет, но я себе не позволю. Не против, если я пойду покурю? — Мне хочется сказать нет. Отчего-то мне стало стыдно, видимо, почувствовал себя слабаком. А сердце пропустило удар, снова по Сатору, но теперь по-светлому — из-за того, что он поступил без жалости. — Тогда я останусь. — Хочешь, я буду давать тебе подзатыльник каждый раз, когда ты захочешь закурить? Тогда у тебя выработается рефлекс и ты будешь ассоциировать желание покурить с болью затрещин, — он тщетно пытался сдержать смех. — Ага, только ты будешь получать сдачи. Тут он и захохотал. Я его толкнул в голову. — Не хочу от тебя уходить, — признался я. — Так останься. — Тогда тебе придётся делать то, что я захочу. Раз ты такой универсальный. Он улыбнулся так блистательно, что я мог бы ослепнуть. Я его запряг смотреть со мной сериал. Диван у него для этого оказался очень хорош, но сам Сатору — нет, потому что он продрых добрую половину времени. Лежал у меня на коленях и смотрел кино под углом в девяносто, наверное, он даже во время бодрствования слабо улавливал мысль, из-за одноглазости. Он меня умилял всем своим существом, и когда я видел, что он задремал, то легонько грёб его бесцветные волосы — не мог удержаться. В конце концов своим видом он усыпил меня и я, поскольку не спал по-нормальному уже долгое время, вырубился прямо так, сидя, с головой Сатору на коленях. Проснулся от звонка входящего и понял, что меня уложили на диван — под головой пружинила подушка. — Алё, — в голове мутило. — Ты где? — Сёко чем-то гремела, возможно, кастрюлями. — Я сегодня не приду, мама. — И где ты? — У Годзё. — ХА-ХА-ХА! — она прямо-таки надрывала животик. — Ну всё, я ревную! — До свиданья, дура, — я положил трубку. Время — половина одиннадцатого, и Сатору, скорее всего, уже спит. Так что я позволил себе откинуть голову и заснуть обратно. Я очень давно не спал так крепко и долго.