Октябрь

Because I'm still in love with you

I want to see you dance again

Because I'm still in love with you

On this harvest moon

Нил Янг — Harvest Moon

В марте, под самый конец учебного года, у Сатору умер научный руководитель. Смерть вышла несвоевременной, поскольку кончаться в сорок семь лет от остановки сердца — несправедливо. Может быть, из-за этого Сатору оказался так раздавлен. Но я понимал, что он очень любил своего сэнсэя, просто я не представлял, чтобы он точно так же скорбел, например, по Гакугандзи, хотя явно любит и его. На третий день я поехал к нему, к Гакугандзи, чтоб сообщить новости и попросить его об услуге. — А-а, золотая молодёжь! А белобрысый где? — так он меня поприветствовал. — И вам не хворать. Сэнсэй, Масамити Яга скончался. Но, может, вы уже знаете. Он посверлил меня глазами, не знаю, что это могло значить. — Понятно. Как он? — Неважно. Хандрит. — Ну а чего ж ко мне пришёл, сынок? Явно не о Масамити сообщить. Я машинально пригладил хвостик волос под пучком. — Вообще-то я хотел попросить вас навестить Годзё. Мне кажется, ему сейчас не хватает отцовской фигуры. Гакугандзи не думал долго. Накинул на дверь табличку, а через полчаса молчаливой поездки в подземке мы оказались у Сатору. Когда тот упал в хандру, я взял у него дубликат ключа. Думал, придётся настаивать, а он сказал так безразлично: “Да хоть все забери”. — Сатору, — я нашёл его лежащим на диване с книжкой в руках. Уверен, читать её у него не получалось. — Смотри, кто к тебе пришёл. Он индифферентно посмотрел на нас и сказал с сухой иронией: — Не поверю, если скажешь, что ты не сам старикана привёл. Ну привет. — На вот. — Гакугандзи кинул ему на грудь пластинку. — Масамити очень любил этот альбом. Сатору кивнул и поднялся. Я подсуетился с зелёным чаем, потому что всем явно следовало бы немного прийти в тонус. — Ты знаешь, сынок, что он захаживал ко мне частенько в последнее время? Нет? Значит, не говорил. Он приходил побеседовать об учениках. Был какой-то… умудрённо тоскливый. По-моему, у него был сентиментальный период. Всё говорил о вас, студентах. И о тебе. — Что говорил? — Сентиментальные вещи, — отрезал Гакугандзи, сёрпая чай и, видно, желая оставить “вещи” в секрете. — Ясно. — Помолчали. Сатору, на удивление, заговорил первым. — Я так мечтал с ним разделить этот труд. Он столько в меня вложил. И я больше его не увижу. Никогда не думал, что смерть близких может так бить. Гакугандзи не стал грузить Сатору своим присутствием и дальше и вскоре откланялся, потрепав того по голове. — Спасибо за альбом, — сказал Сатору на прощание и, когда тот ушёл, стал спиной к двери. — Да-да, у меня есть вертушка. Чего только у меня там нет. Он раздражённо бормотал сам с собой, пока лазил в кладовке, и явил на свет старый, но явно раритетный проигрыватель. — Дед посчитал нужным мне его вручить в знак лояльности, перед тем, как помер. Как думаешь, сколько раз я им пользовался? Ни одного. Будучи историком я имел удачу поднабраться умений обращаться с артефактами прошлого, когда бывал на практике в архивах. С винилом тоже приходилось сталкиваться, правда, единственное, что я слышал в этом формате — традиционная китайская музыка, и тогда мне было от неё смешно (наверное, в те тяжёлые времена я просто искал, о чём порадоваться). Сатору апатично предоставил мне право разобраться с этим делом, но песен всё же ждал, я видел. По-моему, он ранее не знал, какую музыку любил его сэнсэй. Это был альбом Нила Янга Harvest Moon, и он оказался весьма трепетным. На третьей песне, когда звучали строки про то, как двое занимаются любовью на природе и герой размышляет о горьких и добрых временах, которые с ними случались, Сатору смотрел мне в лицо и краснел. И меня озарило: я раньше считал, что Сатору неспособен на сострадание сродни скорби. Почему я полагал так предвзято? Вернее, я даже не думал об этом, оно оставалось на задворках разума как данность. Осознание того, на какую эмпатию он способен, меня подкосило. До меня дошло, что он сломается, если не станет меня. Иногда мне приходят в голову усталые мысли о том, что было бы удачно, если б в будущем, далёком или не очень, со мной приключилась какая-то беда, из-за которой мне бы случилось умереть, потому что тогда больше не нужно будет стараться и держать себя на плаву. Не знаю, можно ли называть это суицидальными наклонностями, ведь жить мне, в общем-то, нравится. Но эта усталость со мной всегда. А в ту минуту я смотрел на Сатору, в его бездонный зрячий и незрячий глаза, пуская в уши эту безумную песню номер четыре, и думал о том, что я не хочу умирать в мире, где есть он. Вот так просто. На глаза навернулись слёзы, и я начал задыхаться. Осёл на пол и тихо заплакал, укрыв лицо ладонями. Почувствовал, что на спину легла его ладонь. Я поднял лицо: Сатору стал возле меня на колени и смотрел мне в глаза так кристально, что у меня закружилась голова — как будто я вдохнул разреженного воздуха. Я догадался вслух, удивлённо и растерянно: — Я люблю тебя… Почему мне так легко смотреть ему в глаза, когда он выглядит отчаянно сильным? Кажется, из него испарилась вся хандра, потому что он смотрел на меня так, будто готов защитить от любой беды. Сатору завёл руку мне за голову. На плечи упали волосы. — Тебе идёт с распущенными патлами, — выдавил он, запуская в них пальцы, и притянул меня к себе. Глаза мои закрылись от слабости, а рот — открылся, от густого чувства где-то в районе сердца. Я не знаю, может ли на свете случиться другой момент, когда я так же сильно, как сейчас, хотел бы, чтобы Сатору меня целовал.

[10 июня 2026]