Октябрь

So please don't take my feeling

I have found at last

That if I wanted to

I'd be alright

Alabama Shakes — This Feeling

Мне уже кажется, что наше с Сатору сближение идёт какими-то вехами. Вроде бы общаемся потихоньку, а потом — бах! и происходит что-то такое, после чего мы уже не можем быть друг другу прежними. Честное слово. А может, у всех так? Просто с Сёко так не было. Да-да, я опять о ней, потому что до Сатору она была всем моим опытом близкого позитивного общения с людьми. После наступления нового года Сатору сообщил мне, что хочет сменить профиль, вернее, сузить его. Он, видимо, пребывал в каком-то кризисе после нашей последней встречи, потому что не особенно поддерживал связь, а потом в первые январские выходные заявился с такой вот темой — прям к нам с Сёко домой. Она была в отъезде, а меня он застал врасплох, потому как я собирался уйти. Он этого, видимо, не заметил, потому что ворвался, едва я ему открыл, и начал меня бомбардировать. — Клянусь, это из-за тебя! — напугал он меня. — Я уверен. Короче, я понял, что я должен делать в жизни. Прям конкретно так. Сугуру, я на дефектологию пойду. В магистратуру. Я просто понял, что слишком способен, чтобы просиживать обычным учителем, такое многим под силу. Хочу быть полезным. Вот прямо как ты — ты ради ближнего на всё пойдёшь. И… — Сатору… Сатору! — Я встряхнул его за плечо. — Мне надо срочно уехать по делам, но я смогу с тобой побыть после. Прости, но это правда важно. Он очнулся и смутился. — Тогда я пойду. Может, заедешь ко мне после своих дел? — Обязательно. Он выглядел как брошенный котёнок, ей-богу, такой жалобный и наивный был у него взгляд. Даже одинокий. Хотя я уверен, что он не обижался, ибо не дурак, а чувства есть у всех и им не прикажешь. Он уже развернулся, чтоб уйти, но я его схватил за запястье и сказал сердито, с каким-то, не знаю, собственническим чувством: — Поедешь со мной. Захотелось перед ним обнажиться, впустить его куда-то, где никто ещё не бывал. Поэтому я и потащил его туда, как котёнка — правда, вполне себе ручного. Я хлопнул его по плечу, и мы направились на выход. — Э-э… Дом престарелых? Сатору ступил на его территорию в замешательстве. — Да. Я сюда езжу дважды в месяц по воскресеньям. — И кто у тебя тут? Бабушка? — Мать. Сатору удивился. — Во сколько она тебя родила? Мы зашли в холл и я попросился к матери. Пускай он сам всё увидит. Мать обрадовалась, когда мы вошли. Хлопнула в ладоши и сказала, что никого не видела целую неделю, вот так сюрприз. Просидела, мол, на этом самом стуле и, поглядите-ка, ни поесть, ни в туалет не захотела ни разу. Я вздохнул и похвалил её за усидчивость, а Сатору посмотрел на меня с состраданием. — Сыночек, — она печально поджала губы. — Совсем занятой стал, но я не обижаюсь. И потянула руки к Сатору… Я опустил глаза в пол, потому что на меня навалилась внезапная апатия, а Сатору не растерялся и склонился над ней, позволив себя обнять. Думаю, он прекрасно понимал, что она забудет его совсем скоро — через минуту или через день. Он ведь психолог… — Расскажи мне о ней, — попросил Сатору, ведя меня на обед в какую-то богом забытую андеграундную кафешку в закоулках. — Скучаешь? — Я бы так не сказал. Он сконфузился. — Мы не очень дружны были. — Но исправно навещаешь дважды в месяц? — Это разное. У меня не было аппетита, поэтому я только клевал. Сатору это заметил и сказал, чтоб я не дурил. Я послушно сунул в рот курицу и продолжил: — Она меня никогда не обижала. И в этом плане у меня нет ни одной причины, по которой я бы мог от неё отвернуться, с нормальной совестью. — Я старался подбирать слова. — Просто… она не умела со мной обращаться, как с ребёнком. Всё детство вот это: будь расторопнее, не витай в облаках, трудись больше, ведь ты не дотягиваешь по башковитости. И так далее. Можешь себе представить, как ребёнок стрессует, когда вот так. Но. Она сама по себе справедливый человек. И она в меня заложила первые мои знания о хорошем и плохом. Даже если это было жёстко. Не то чтоб я чувствую за это благодарность, знаешь, это ведь тёплое чувство, а к ней я тепла не чувствую. Вот вообще. Ты логично подметил, ей всего пятьдесят два. Но теперь она не справляется. В конце концов, она просто слабая. Теперь. А я, теперь, уже сам взрослый человек, наполненный жизненной силой, мои опытом, что ли. Я много думал об этом. И это мой долг — быть на стороне тех, кто слабее. Кроме тех, кто желает мне зла, конечно. Может, я идеалист, но обратное меня бы не устраивало. Так мне нравится. Даже если от таких идеалов по жизни достаётся грусть. — Я помолчал. — Но честно? Иногда я не вывожу. Сатору даже снял очки. Его лицо выражало большое любопытство и серьёзность. — Может, идеалист, может, нет. Но не эгоист. Думаю, в этом всё дело. После этого он замялся и мы доедали свой обед молча. Я наконец-то понял, почему Сатору ко мне так привязан. И не потому, что мы похожи и обрели друг друга — как если бы я провёл параллель. Просто я понял, что он одинок и всегда был одиноким, поэтому дорожит мной с какой-то особой страстью. Не представляю, какой бы я был сволочью, если бы оставил его одного, по какой угодно причине — если бы мне стало слишком плохо, чтобы поддерживать связь хоть с кем-то, или если бы просто его разлюбил. Хотя это пугающая мысль, потому что я не могу себе представить обстоятельства, в которых он был бы способен заставить меня разлюбить его. Но я не был настолько уверен в себе, чтобы принимать за данность то, что он во мне нуждается. Было легче даже, когда я привыкал к его влюблённости. В мой блядский день рождения объявилась Рин. Не во плоти, но по телефону. Специально, должно быть, позвонила с левого номера, чтоб я точно поднял трубку. Она не сразу ответила на моё алё, только после того, как я спросил, слышно ли меня. — Привет. Это прозвучало прямо-таки зловеще. И желудок у меня провалился не от этого, а от того, что я в принципе её услышал. Как гром среди ясного неба — и почему-то я не сбросил трубку сразу же, как это произошло. Собирался с мыслями секунд десять. Сказал короткое: — Да. — Как дела? Я оторопел — снова. — Что тебе надо? — Узнать, как ты там поживаешь. — Что тебе надо? — Быстро ты оклемался. — В смысле? — Наслышана. Эта сука говорила загадками, но я догадался, что речь о Сатору. Это меня разозлило. Накатило знакомое чувство обиды и несправедливости, которое я так часто переживал тогда, с ней. И которое терпел, как последняя тварь. Не знаю, если честно, обижался ли я сейчас на неё или на себя, потому что я давно потерял какое либо ощущение её морального веса — она зла и ничтожна, а на таких обижаться невозможно. Но я злился на себя. Потому что снова вспомнил, что когда-то позволял обращаться с собой так, что было больно на постоянной основе. Мне опять стало стыдно перед самим собой, за то, что я был таким слабаком. И, как назло, вточилось гадкое чувство, что я до сих пор слаб и ничтожен — по той как раз причине, что всё ещё могу из-за этого злиться. — Я понял, что не имеет смысла задавать тебе вопроса о том, что тебе надо, потому что у тебя, как обычно, нет никакой цели. Ты позвонила упиться мной? У тебя этого не получится. Потому что больше нет ничего, что ты могла бы из меня высосать. Ищи себе другую жертву. И не смей выходить на него, потому что… потому что невозможно опуститься ещё ниже, чем ты уже опустилась. Я сказал это с твёрдостью и положил трубку сразу же. Но вскоре твёрдость испарилась практически полностью, осталась только та, которая была порождена злостью, а не разумом. Я понял, что стрессанул, ибо заплакал, совсем как придурок, из-за того, что обессилел. И понял, что мне очень нужно увидеть Сатору. — Годзё, открывай, бляха муха, — я барабанил в дверь. Щёлкнул замок, Сатору встретил меня в халате и с мокрыми волосами. Они падали ему на лицо белоснежными патлами, и мне захотелось их стереть с его лба, как если бы они были верёвками с бабушкиного дверного пролёта, а он — за ними. — Что за шум, а драки нет? — Сатору… — я захлопнул дверь и схватил его, крепко обнимая. Он опешил, но вскоре положил руки мне на спину. До меня дошло то, что я ему собрался сказать, только теперь, после чёртова созвона и моего срыва. — Ты мне нужен, понял? Потому что это взаимно — поэтому я понял, что могу быть нужным ему. И что для этого у меня больше не осталось неуверенности. — А я-а-а уж грешным делом подумал, что был первым, что ты пожелал увидеть в свой дэрэ. — Он, воспользовавшись моментом, положил голову мне на плечо. Пускай, подумал я, делает со мной, что пожелает. — Знаешь, на самом деле я до сих пор не помнил, что оно сегодня… Я таки исполнил своё желание и, отстранившись, убрал с его лба мокрые пряди. От этого действия у меня защекотало в груди… — Прости, что вырвал из ванны. Иди, я пока пожрать приготовлю. Он чуть зарделся и удалился. — Ты знаешь, когда у меня ещё был правый глаз, он был красным. — Из-за альбинизма? Знаешь, ты уникум. Альбинос с гетерохромией. Он махнул рукой. — Это не такое уж редкое явление. Я хмыкнул. — Это ты прибедняешься или манипулируешь мной, чтоб покрасоваться? Уверен, второе. — Ты, как всегда, зришь в корень! — Сатору… Хочу тебе кое-что рассказать. Он посмотрел на меня пристально. — О том, из-за чего ко мне примчался? — Отчасти… И я рассказал ему всё. Просто подумал, что он не может меня не принять, равно как и не может во мне разочароваться. Слишком хорошо я его знаю. И это я тоже осознал только сегодня. Говорить оказалось легко, вопреки страхам, которые меня точили, когда я не решался поделиться с ним деталями своих больных отношений в прошлые месяцы. Оказывается, это может быть так просто — открыться. Делиться — тяжело, потому что это ноша воспоминаний, а вот открыться перед ним мне ничего не стоило. Наверное, всему своё время. — Когда ты показываешь мне свою душу, я забываю о том, что такое одиночество. — Он смотрел на меня с тоской, потому что ему, как и мне — говорить, было больно меня слушать. — Сатору, я бы хотел быть для тебя тем, из-за кого ты вообще никогда не будешь чувствовать себя одиноким. Потому что это нехорошо, когда кто-то чувствует одиночество при живых близких. — К сожалению, не выйдет. — Он отвернулся. — Почему? Сатору вернул мне взгляд, но он был наполнен таким страданием, что сердце у меня опустилось в пятки. — Потому что я такой человек. Мне нужно всё сразу. Я не хочу на тебя сорваться, поэтому давай закроем тему. Пробежала шальная мысль о том, чтобы вцепиться в него поцелуем — лишь бы не отталкивал, — но я сдержался, потому что не хотел усугубить дело. Опять эта пропасть. Опять этот барьер. Я вспомнил, как когда-то был в него влюблён — почему я не способен на это сейчас? — Вообще-то, почему ты не спишь? — я надеялся разрядить обстановку сменой разговора. — Не один ты срываешь людям планы с утра пораньше, дорогуша, — он вздохнул и щёлкнул меня по носу. — Мне к врачу. — Ты заболел? — Боже, откуда столько рвения? Нет, глаза проверять. Я каждый квартал хожу. Я помялся, потоптавшись с ноги на ногу, отчего он усмехнулся. — А можно мне с тобой? Не хочу сейчас быть один. — Это твой день рождения, любое твоё слово — закон. — Ну вот, а ты канючил, — буркнул я и сгрёб его в объятии. Так хотелось его обнять, что я почувствовал себя эгоистом, ибо не испытал никакого угрызения совести за то, что опять вторгся в его личное пространство. А потом, сидя в клинике, я, представь, отчего-то волновался. А он вышел из кабинета довольный и даже хлопнул меня по заднице от хорошего самочувствия. Всё у него оказалось в норме. Он тогда сострил, мол, ещё бы, столько бабок в здоровье вбухивать, и велел мне загадывать желания целый день, ведь сегодня он, как он себя назвал, — джинн для именинника. Я сказал ему такую сентиментальную вещь, что захотелось плакать от иронии: что моё единственное желание — провести с ним весь этот день от начала до конца и уснуть ночью в обнимку, ровно в полночь. От этого заявления он покраснел, но острить не закончил. — Всё равно придётся тебе попыхтеть. Звони Сёко. Только пить я тебе сегодня не дам. И смирись с этим. Мне это неприятно. — Почему раньше молчал? — я слушал гудки. — Потому что раньше мне это не было неприятно. Он жёстко сжал мне пальцы, но вскорости отпустил их. У меня опять в груди появилась щекотка. Я подумал, что это очень похоже на то, что было со мной в октябре, но выкинул это из головы.