С чем сплетёшь…

В ту пору, как солнце пряталось в лучах заката, а ночь ещё не успела накинуть свой чёрный полог, воздух полнился колдовским настоем. Горьковатая пижма переплеталась с пряной полынью, а поверх вился сладкий медовый дух, будто вечерняя прохлада соткала для гулянья невидимый покров. Под той туманной фатой на поляне молодёжь хороводы водила вкруг костров, босыми ногами будила тёплую землю, а смех свой вольный в сумерках растворяла. Песни их лились привольно да ладно — так, что сердце в груди ликовало, а пуще всех радовались дéвицы в головных уборах из зверобоя, ромашки да клевера. Были они точно берегини речные, что явились из озёрного омута да ожили в эту купальскую пору. Очи их блестели от огня, голоса струились, как ручей июльский — звонко да переливчато, а губы шептали слова приворотные — вольные, ветреные. Но затихнут девичьи речи, станет на миг тихо — и слышно, как чаща за спиной бормочет языком неведомым, будто дух дубравный вышел да слушает. Камыш качнётся — не от ветра, а от дыхания невидимого. Сказывали старики, что в такую ночь можно судьбу свою узреть, коли сердце не дрогнет.И на тот сказ старинный, издали, тонко да тянуто, доносился отголосок песни: «Ой, да Иван, да Купала, Ночка коротка, да любовь долга…» Стелился тот мотив над водой, а река, великая кормилица, курилась сизым паром, словно Мать-Вода кликала к себе храбреца, что рискнёт пустить по волнам своё сплетение заговоренное. У самой той кромки стояла Марья, вглядываясь в танец огненных отсветов на гладкой, тихой воде. Волосы её, цвета спелого мёда, падали на плечи густыми волнами — не заплетённые, не прикрытые. Рубаха на ней, тонкая да льняная, повязана была под грудью лентой оттенка спелой рябины, а в руках покоился венок. Не простой то был дар реке, а с тайным смыслом, со скрытой думой: не только ромашка да василёк в него вплетены — но и щепоть зверобоя, что от тяжких дум спасает, и стебель папоротника колдовского — хоть и не цветёт он, да для заветного чародейства нужен. Стояла Марья с думой своей, как вдруг донёсся сзади задорный голос: — Та-ак… а это что за диво-ведунья у нас завелась?На этот весёлый оклик из темноты выскочила Софья — младшенькая, шустрая да бесшабашная. Явилась она, будто из-под вешнего куста, вся увешанная цветами, с венком набекрень. Тот оберег девичий — лопух да крапива, чертополох с корнем, да ещё и чьё-то перышко птичье торчит сбоку — словно коза из копны глядит. Зато пышен был наряд её, озорен да дышал силой лесною. — А что, — сдержанно улыбнулась Марья, не оборачиваясь, — пусть будет ладно. Ночью всякое может статься — с чем сплетёшь, с тем и пойдёт по реке. — Ну-ну, — фыркнула Софья, окинув быстрым взглядом сестринские труды. — Папоротник? Ишь ты! — Папоротник силён, не всякий заговор его разорвёт. А ты бы, гляжу, крапивы побольше вплела. Отпугнуть кого удумала? — Это чтоб не лез кто попало! — Софья прищурилась озорно. — А коли по правде — чего ты тут одна да молчаливая? Ты ж раньше первая в костры прыгала. Помнишь, как юбка полыхнула в прошлом году? — А нынче, — пожала плечами Марья, — всё как-то по-другому. И по-другому теперь всё виделось, а вокруг тем временем смех да песни разливались, будто сама ночь Купальская радовалась празднику великому. Кто в воде прохладной плескался, кто визжал звонко, когда молодцы дéвиц красных на руках через брод несли. Брызги летели серебром, луне ясной на радость, а по тихой глади реки венки цветочные плыли — одни шустро бежали по течению быстрому, другие — словно в раздумье, кружились да вертелись, будто судьбу свою выжидали впотьмах. За теми огнями плывущими следила Софья, махая рукой да поучая сестру старшую: — …только не зевай! Пускай венок до полуночи — а то не сработает чародейство, и останешься с этим своим зверобоем до следующего лета! От тех слов лукавых Марья приподняла цветы над речной гладью… да только налетел ветер, будто кто мимо прошёл, не касаясь осоки прибрежной. Выскользнули стебли из рук девических, с тихим плеском упали в воду — и тронулись в путь. Да не просто поплыли, а завертелись на месте, точно кто из-под тёмной глубины ладонью их подтолкнул. — Тьфу ты, кулёма лопоухая! — вырвалось у Марьи. — Всё не как у людей… — Он сам пошёл, — сощурилась Софья. — А значит, рок то твой. Догони, если хочешь — авось настигнешь свою… судьбину. В девичьи сказки старшая дочь Ивана не очень верила, но знала одно: как велено исстари, так и исполнять должно. Цветы по правилам пускают, по чистой волне да со светлой думой, а иначе чего доброго и вовсе загаданное не сбудется. Стало быть, надо оберег выловить да снова пустить — по-людски.— Судьбину… — буркнула Марья и, не раздумывая, припустила вдоль кромки, босыми ногами поднимая фонтаны брызг с мокрого песка. А река — насмехалась да плескала, подшучивала, словно старая знахарка: шептала что-то травам придонным, пела корягам замшелым, да только речей её никто из смертных не понимал. Марья, запыхавшись, придерживала подол рубахи, скользила по студёной росе, а венок всё уходил и уходил меж туманов, будто заманивал дéвицу в самую глушь. То блеснёт лунный отсвет на зыби, то сучок хрустнет под ногой, и не разберёшь впотьмах, игра ли это водного духа али тайное знамение. Темень вокруг густела, наливалась колдовской полночной тяжестью, и только вдалеке ещё мигали огоньки купальских костров, да лягушки в камышах заводили свои песни сонные. На воде, чёрной, как бездна, крутились золотые искры — чья-то свеча на плоту дрожала упрямо, а заговорённого сплетения трав и след простыл. — Вот же лапоть тебя дери… — тихо прошептала богатырская дочь, тщетно вглядываясь в тёмные омуты. — Плыл-плыл — и пропал, словно сквозь землю ушёл. С тем словом горьким она шагнула в воду прохладную по щиколотку, прищурилась. Иногда чудилось ей, будто цветы мелькают впереди, но то была лишь игра неба ночного — звёзды прыгали по воде, путая взор девичий. Вдруг на другом берегу, чуть ниже по течению, раздался тяжёлый всплеск — точно кто-то с разбега сиганул в реку, не раздумывая и не глядя. А следом донёсся заливистый, громкий хохот, раскатившийся над водою, словно гром небесный в погожую ночь. Марья на миг замерла подле камышей, прислушалась — даже дыхание затаила в груди. И от того хохота лихого в тот же миг всё вокруг погрузилось в колдовское безмолвие. Лягушки смолкли, волна разгладилась, ветер не шевельнул ни листочка. Мир замер, как перед чудом великим… В той тишине заговорённой Марья дальше в реку пошла осторожно, точно в заповедную чащу входила. Вода коснулась ног её прохладой серебряной да тихо зашептала, приветствуя незваную гостью. По колено в тёмный омут зашла княжна, руку протянула, надеясь оберег свой нащупать, да под пальцами девическими было пусто. Тьма кругом густела, укутывая высь небесную да гладь речную разом, сплетая их в единое полотно. И только луна, круглая, как серебряная чаша, разливала мерцание, тронув светом лик её. — Куда ж ты, пропащий, подался... — тихо шепнула дочь богатырская, и сорвался голос её на вздох робкий меж высоких стеблей, да только река ответила сонной дрёмой полночной. В той сонной дрёме почудилось Марье, что не одна она тут стоит. Сама река сжималась вокруг — тёмная, вековая, хранящая тайны пращуров. Вода ласкалась о колени прохладой мягкой да настойчивой, и было в том прикосновении придонном что-то русалочье: нежное, обманное, готовое в миг единый утящить на самое дно, завлечь в черные омуты… как вдруг совсем близко раздался всплеск! Глухой, тяжёлый, точно великан воду горстью зачерпнул из глубины. Из той тёмной глубины, разрывая серебряную речную гладь, медленно поднимался воин статный. Стекала вода с широких плеч его тяжёлыми ручьями, да вздымалась от жаркого дыхания могучая обнажённая грудь — казалось, нырял богатырь к самому сердцу земли и теперь возвращался назад, сильный да непокорный. Золотистые мокрые кудри крупными волнами прилипли к шее витязя, а капли, ловя свет лунный, сверкали на крепкой коже чистым серебром, скатываясь по сильной стати. На голове же его венок заветный покоился, словно царская корона, делая Ясного Сокола похожим на грозного духа дубравного, что явился из ночной тьмы заманить дéвицу в чары свои колдовские. Из тех чар колдовских вышел гость незваный на мелководье, остановился по колено в воде прохладной. Весь он был — чистый огонь, обжигающий даже сквозь речную темень. И раскинулась над ним луна ясная, а под ногами — гладь зеркальная, и легла меж ними тишина такая глубокая, что слышно было, как осока прибрежная меж собой шепчется. В том полночном безмолвии сердце у Марьи вздрогнуло да оборвалось. Хотела слово молвить, да воздух в груди застрял, дыхание перехватило так, что ни вздохнуть богатырской дочери, ни охнуть. Только грудь её высоко вздымалась, а очи заворожённо, с пугающей жаждой скользили по его могучей стати, запоминая впотьмах, как лунный свет литую силу вычерчивает. Будто ковач небесный чеканил этот стан не для битв ратных, а для безумия девичьего. От того наваждения нежданного у молодой княжны щёки, как маков цвет, полыхнули, да по всему телу разлилась томительная, знойная слабость, лишая прежней воли. Губы её приоткрылись, а взор замер на нём, пленённый — не видывала она прежде такой сокрушительной силы, с красотою дикой перемешанной. — Чуднó… — пробурчал Финист хрипло, поднимая руки сильные да ощупывая цветы заветные на голове своей. — То ли русалочьи шутки со мною, то ли ещё какая напасть лесная… От той напасти заветной Марья дёрнулась, да не знала в смятении — шагнуть ли к нему в омут, бежать ли прочь, скрывая стыд девичий, али закричать во всю силу богатырскую. Язык будто к нёбу прилип, ладони мелко дрожали, а очи метались от венка к лицу витязя — не верила она глазам своим. Сердце же с того мига и вовсе не в лад забилось, готовое из груди выскочить наружу. А мокрые кудри его спутались да волнами легли на широкие плечи, точно пена речная в них угнездилась. Лицо — строгое да суровое, как ножом остро вырезанное, а в самых очах... вон, тепло затаилось, тихое, мальчишеское. Замер Ясный Сокол в лунном сиянии, будто растерялся кречет, не зная, чьей земли крылом коснулся, и не понимая, что его в эту глушь ночную привело: то ли судьба лихая, то ли леший впотьмах кругами водил, а может — любовь неведомая. — Венок, значит... — молвил наконец богатырь, и хриплый голос его утробным эхом прокатился по зеркальной воде. — А чей же он будет? От тех слов хриплых Марью будто обдало ледяной водою. Сердце её в пятки ушло — ох, ежели Ясный Сокол узнает, чей венок поймал, не сдобровать дéвице! Не по уму то вышло, не по правилам купальским. И пошла княжна на ухищрение тайное, ибо не к добру всё складывалось, пусть бы и вовсе не признал богатырь её лика. Благодарение ночи чаровной — укрыла она беглянку впотьмах. Марья, ступая тише воды да ниже травы, подхватила подол рубахи льняной да попятилась к берегу, боясь тёмную гладь потревожить. Финист в ту пору, голову гордую подняв, всё вдаль всматривался, словно искал среди ночных туманов ту, чья дума в цветах заплетена была, да всё напрасно — не видел он девицы, хоть стояла она совсем близко, едва дыхание переводя от трепета. Уж почти и след её канул в придонной тени, как вдруг река очнулась от поспешного шага: тяжёлый, хлёсткий всплеск разнёсся по всей округе, выдавая её с головой. — А ну, кто там?! — рыкнул Финист и обернулся стремительно, точно гром небесный по небосклону прокатился. В голосе его туча грозовая послышалась, а в теле мощь несокрушимая явилась, как в дубе вековом, что ни одной буре не клонится. Сверкнули очи его соколиные — почуял витязь след горячий да уловил дух полынный, и первобытный азарт охотника мгновенно зажёг кровь его богатырскую, не оставляя надежды укрыться от него ни в лесной чаще, ни в глубокой воде. Но и Марья — не простая дéвица была, подле печи сидящая, а княжна Белогорья, богатырская дочь, в чьих жилах огонь древнего рода тёк, что мечами булатными землю от беды очищал. Едва стопа её босая ко мху прибрежному прикоснулась — рванула она, точно стрела из лука тугого, прямо в лесную чащобу. Луна выхватывала её очертания из темноты, словно сама тень лесной девы вырвалась из речной прохлады — зыбкая да призрачная, как мираж над омутом, но живая да манящая. И наперерез тому манящему вихрю Финист бросился не раздумывая. Сердце богатырское толкнулось больно да бешено — словно узнало оно беглянку прежде, чем очи соколиные разглядеть успели её лик. Перемахнул витязь прибрежный песок да пустился в погоню лихую, ведомый диким, неодолимым зовом. Каждый шаг его тяжёлый, размашистый отдавался гулкой дрожью в сырой земле, взламывая ночную тишину Белогорья. Тьма лесная встретила Марью, как укрытие заветное: шорохом ветвей вековых, перешёптыванием листьев частых да ночным дыханьем земли-матушки. Луна сквозь густые кроны сосен резала мрак серебряными лоскутами. То вспыхнет тропка потайная под ногами, то блеснёт колючая ветвь. Хлестала листва княжну по плечам, роса студёная леденила босые стопы, а сердце колотилось в самой гортани, да только назад она ни разу не оглянулась. Чуяла дочь Ильи Муромца всем существом своим — близко он, совсем рядом, преследует по пятам да дышит в затылок, обжигая шею полночным жаром своего тела могучего. — Не может быть… — думала она, спотыкаясь о корни корявые, и голова её кружилась от внезапной тоски да хмельного страха. — Он ведь Ясный Сокол, первый витязь для всего честного люда… да не для меня. От тех мыслей горьких слёзы подступали к глазам, но сдерживала их княжна упрямо — не её роду слабость показывать. В груди её огонь со льдом сошлись да в один узел тугой связались, настигал её богатырь да дышал за её плечами, а сердце упрямо шептало, что не его она радость и не для него венок тот купальской ночью сплетён был. А шаги его, тяжёлые да хищные, то приближались, то таяли в шуме стонущих сосен. Чудилось Марье в этом бешеном беге, что вот-вот настигнет её витязь, вот-вот коснётся горячей ладонью плеча нежного, заденет тонкую ткань рубахи да откроет лик её потайной. Но снова меж ними вставала граница невидимая, натянутая, как струна гусельная, что связывала их в эту ночь купальскую крепче любых оков железных. — Догоню — пеняй на себя! — громовой голос Финиста катился вослед девице, обволакивал её со всех сторон да отскакивал от могучих стволов, словно эхо охотничьего рога. В той погоне безумной трава подол цепляет, мох мягкий под ногами пружинит, манит укрыться в тени ночной, но княжна всё бежит вперёд во всю прыть свою, слыша за спиною, как богатырь дышит — глубоко да ровно, в силе своей наперёд уверенный. И вдруг лесная чаща расступилась, выпуская беглянку из тени вековой. Вздохнула Марья всей грудью да оглянулась, а перед нею поляна широкая раскинулась, кострами жарко залитая, где пламя высоко тянется, лижет тёмное небо да золотит лица людей. Гусли там исстари заливались, бубны звонкие рокотали, девичьи песни над рекою привольно переливались. Само веселье кружило по воздуху, точно искры золотые, пока сладкий дух медовухи хмельной да дыма травяного смешивался с прохладой ночною. В хороводе праздничном, что вкруг того жаркого пламени вился, княжна узрела сестрицу свою Софью — та смеялась заливисто, и сама была словно искорка костровая. И не мешкая более, Марья шагнула в людское кольцо да вплелась в общую пляску, точно сызвека в ней жила. Руки её нашли тёплые ладони девиц, ноги сами такт отбивают по сырой земле, а очи под ресницами длинными спрятаны — не бежит она уже никуда, растворилась вся в песне заветной, в обряде древнем да в лесной силе. А из тёмной чащобы, откуда тень выползала гуще самой ночи, вышел Финист. Шёл он уже не в беге лихом, а шагом крепким, мерным, словно вихрь степной, что, набегавшись по долам, притих на мгновение. Взором зорким скользит богатырь по лицам, ищет в толпе ту, кто от него в лесу укрылся под покровом ветвей, да не находит беглянку свою. Марья к нему спиной стоит, кружится в танце плавно, и песнь за песней льётся привольно, обрядовый ряд идёт, как солнце ясное по небосклону катится. Никто вокруг и не ведает, кого гнал первый витязь от самой речки — сам он виду не подаёт, да и Марья ни дрожи в теле не явит, ни смущения. Стоит, словно ей и невдомёк, чьи очи горячие к её спине прикованы намертво. Сестрица её, Софьюшка, глаз со старшей не сводит — то на богатыря глянет, то на Марью посмотрит. Сердцем чует девица, что не простой тут хоровод водится, не только трава купальская да костры горят — здесь узел тайный завязывается, который и острым мечом булатным вовек не перерубить. Перекрывая звонкие напевы, вдруг окликнула Софья сестру — весело да лукаво, так что голос её далеко разнёсся по поляне: — Марья! А венок-то твой куда девался?Вздрогнула княжна от тех слов, словно позвали её не с поляны праздничной, а из самой глубины речной, но сбросила с лица набежавшую тень смущения да обернулась к сестре спокойно. — Не нашёлся оберег мой, — молвила тихо, больше себе самой, чем Софьюшке. — Видать, унесло его быстрым течением… Свищи теперь, где он гуляет полночным часом по воде заговорённой. Да только неспокойно было у Марьи на сердце, и взгляд её всё тянулся да тянулся туда, где угасал купальский костёр, у коего высился Финист. А богатырь и не глядел в её сторону, словно и вовсе не приметил в шумном хороводе. Думалось княжне, что оно и к лучшему, ведь не к лицу ей за первым витязем Белогорья тосковать, у коего за плечами не только меч булатный, но и вереница красных девиц — и каждая рада подарить ему свой смех заливистый да очи ясные. Не станет он тужить о потере, не из тех упрямцев Ясный Сокол. А она… Она и без того не первый год тайную думу свою на самом дне сердца прячет да от чужих глаз хоронит, сама себе госпожа будучи, и на то воля её. Не к чему душу рвать попусту, коль ведомо исстари, что Финисту любовь её без надобности. Всё в жизни вершится, как в старой пословице ведётся: кто в лес идёт — зверя боится, а кто в любовь пускается — потерь не минует. И хоть велась так мудрость старая, только не уходила тоска из груди княжеской. Затаилась она где-то глубоко под рёбрами да билась там раненой пташкой малой в тесной клетке. Лик Ясного Сокола камнем суровым застыл впотьмах, и Марья отвела взор свой, не в силах больше на него смотреть. Праздник тем временем всё ближе клонился к утру. Девицы с юношами венками обменялись да пошли по лугу росистому прогуливаться — одни за руки нежно держатся, другие плечом к плечу идут, заворожённые. А после и вовсе разошлись все по теремам да избам: уходили с песней заливистой, с тихим шёпотом да с надеждой тайной. Долго ещё отголоски того веселья отзывались меж деревьев, пока не растаяли совсем в душистой тишине предрассвета. И когда затихли те звуки последние, Марья одна у воды осталась — там, где речка замирает у берега песчаного, где трава гуще растёт, а звёзды чистые ярче отражаются в сонной зеркальной глади. Не торопилась она вслед за другими, ибо не тело её устало в пляске лихой — душа изнывала, и надобно было ей сердце непокорное успокоить, с мыслями своими наедине побыть. Провела княжна ладонью по волосам распущенным — а в них, как в поле диком после грозы, зверобой, полынь, хвоя да веточки тонкие спутались. Вот тебе и погоня по лесу ночному, вот тебе и княжеская стать. А река текла впотьмах — неспешно да неумолимо, точно сама судьба Правительница, что уносит одних в бурное течение своё, а других оставляет стоять на пустом берегу в вечных думах да кручинах. — Долго ж ты прятаться намерена, княжна? — разлился сзади шёпот тихий, и сквозила в голосе богатырском ирония лёгкая, будто сталь острая прошлась вдоль кожи нежной — не до крови коснулась, но так, чтобы сердце девичье заныло болезненно. Она от голоса того не дрогнула, да только очи её широко в темноте распахнулись, а сердце, колотившееся в груди, как пойманный на взлёте кречет, вдруг оборвалось да ухнуло в самую глубь ночную. — С чего ты взял, Финист, что я прячусь от кого-то? — произнесла Марья. Был голос её ровным, как натянутая струна, да только пальцы невольно сжались в кулак, так что ногти в ладонь впились. — Я тебя в лесу искал, словно волк-гончатник по горячему следу, — ухмыльнулся витязь статный и вышел из тени деревьев вековых. — Чуть было не потерял впотьмах, уж грешным делом подумал — под землю тебя нечисть лесная унесла. — Сказочник ты, Финист… всё-то тебе былины да чудеса дивные мерещатся, — вымолвила Марья, подбирая слова осторожно, точно ступала по лезвию ножа в темноте кромешной. — А мне в терем пора, Софья заждалась. Подалась она было в сторону, готовая скрыться в предрассветном тумане, но ноги её точно в землю сырую вросли, едва донеслось вослед: — Это ли ты обронила, княжна? На тот вопрос тихий обернулась Марья медленно, едва дыша, да так и замерла на месте. Финист держал венок её заветный на широкой ладони своей — бережно держал, будто хрупкое сокровище, и девица будто назад воротилась — в тот самый миг у реки, когда из тёмной воды вышел он, грозный да статный, словно сам царь Купала, явившийся из бездны за даром своим. — На Купалу венок — не просто трава прибрежная, — молвил Финист, прищурив очи соколиные. — Его зря в волны не пускают. К кому приплывёт он — того, значит, сердце девичье и кличет, того и зовёт упрямо. Знаю я хорошо обычаи ваши… От того знания богатырского Марья вздохнула тяжело, как перед грозой летней, когда в воздухе висит душный зной, а трава к земле гнётся от ветра невидимого. Так её кольнуло самодовольство его хвастливое, эта уверенность гордая, с которой говорил витязь, словно всё в мире уж решено за неё наперёд. — И много ли сердец ты так со дна речного выловил, Ясный Сокол? — смерила она его взглядом холодным, стараясь унять дрожь, что в голосе пробивалась. — Чай, руки твои от венков чужих за ночь-то устали? — От чужих венков — может, и устали, — Финист подбросил цветы на ладони да поймал ловко, лукаво усмехнувшись, — ведь каждая дéвица в Белогорье мечтает свой оберег мне под ноги бросить, да только я их обратно в воду кидаю, не глядя. А тут — гляжу я на эти травы: зверобой заветный, папоротник колдовской… Уж не обо мне ли ты думала, княжна, когда плела эту красу ночную? Не меня ли у темного омута высматривала, признайся — ведь не зазорно то, коль первому богатырю венок отдаёшь, любая из них за великую честь почтет. Да и течения речного вовек не обманешь — оно само всегда к лучшему воину цветы несёт. Опустит дéвица оберег свой в чистую воду, а река-матушка уж наперёд знает, в чьи руки его пригнать. От тех речей хвастливых сорвалось у Марьи слово резко да горячо, прежде чем разум успел перехватить строптивый язык княжеский. — Не бросала я венок, Финист! Он сам… соскользнул в воду, когда ветер налетел, из рук вырвал да понёс по течению быстрому… Она всё говорила, оправдывалась поспешно, сама не замечая, как каждым словом горячим выдаёт богатырю тайну свою сердечную. Но осеклась внезапно, замолчала, да только поздно уже было — сорвалась заветная тайна с губ девических, улетела волей вольной. Финист смотрел на неё теперь в упор, без прежней насмешки лукавой да без хвастовства своего богатырского. Очи его, светлые да зоркие, как небо пред первой утренней зарницей, глядели прямо в душу княжескую — будто видел витязь там всё до самого донышка: и думу тайную, и робкое смущение, и то глубокое чувство, что она сама от себя всю жизнь упрямо прятала. От того взора соколиного внутри у Марьи всё сжалось, и осознание девичье ударило в самую грудь — проговорилась она, выдала думу заветную. Оборона её, тщательно выстроенная, холодная да правильная, треснула в одно мгновение да рассыпалась в щепу мелкую. — То есть… — заговорила Марья снова, запинаясь да бледнея, будто ноги её опутала трава прибрежная. — Это… не тот венок вовсе, Финист. У меня другой был, из осоки острой сплетён… колкий такой, нехороший… чтоб никто его… ну, чтоб в руки не взял подле берега. А этот… не мой он, путаница то вышла, случайность дикая да глупая… Слова её робкие таяли в предрассветном безмолвии, становились всё тише да прозрачней, словно вода в роднике лесном, где дрожит само донышко песчаное от малейшего дуновения. А богатырь тем временем подходил ближе, шагом неспешным да мерным. Был ход его до капли выверен, точно хищный кречет подбирается к беглянке своей, не давая ей опомниться да скрыться в чаще лесной. Чувствовала Марья всем существом своим, как земля под её босыми ногами колеблется да уходит, и не от страха то было — от пугающей, неодолимой ясности. Вот подступит витязь вплотную, встанет рядом — и больше не укроешься от него ни за колкими речами, ни за шутками праздничными, ни за старой обидой. — Так если ж я его поймал, — наконец вымолвил Финист голосом чуть хриплым, и у губ его скользнула лукавая усмешка, — то мой он теперь. Венок твой. Разве не таков уговор между нами? Разве не таков обычай купальской ночи? Словом тем старинным ведомый, обошёл богатырь её сбоку да встал на самом краю берега песчаного, заслоняя широкими плечами бледный лунный свет. Была эта близость нежданная словно жар палящий по беззащитному сердцу княжескому. Затаила Марья дыхание, понимая, что путей назад ей боле не сыскать: впереди высился Финист грозный, за спиною шумела глубь речная холодная, а по бокам чаща обступила её намертво, заковывая в невидимые путы. В той тишине колдовской и воздух сделался тяжёлым да густым, будто речная влага налила лёгкие. Смолкло всё вокруг неё в один миг — купальские костры вдали подёрнулись пеплом сизым, песни звонкие отступили, притих бор сосновый, и только кровь в висках молотом била, грозно отсчитывая летящие мгновения. Ясный Сокол казался впотьмах великаном дивным, неестественно высоким. В этой предрассветной полутьме, средь теней зыбких, виделся он существом из древнего сказа — не просто витязь молодой, не просто товарищ былых времён, а что-то могучее, самою ночью пробуждённое. — Обычай… — эхом отозвалось у Марьи на губах. Заворожённо глядела она, как ладонь его широкая медленно опускает венок заветный, да как пальцы сильные касаются хрупких цветов. Касались они бережно, робко, словно богатырь не травы сплетённые в руках держал, а ловил само её дыхание трепетное. От того прикосновения нежного грудь княжны высоко вздымалась, а руки мелко, беспомощно дрожали. Смотрела Марья на пальцы эти — сильные, в ратном труде загрубевшие, покрытые шрамами тонкими да белыми от былых сражений, да всё не смела взора поднять, будто страшилась увидеть в очах соколиных то, к чему ещё не была готова душою. По спине девической пробежал холодок студёный, и сердце стукнулось тяжко, об рёбра ударило, словно порывалось вон из груди выскочить. Но пересилила княжна робость свою, подняла глаза — да так и застыла на месте. Взор Финиста, прежде ясный да лазурный, как погожий день над всем Белогорьем, вмиг потемнел, налился синевой глубокой, подёрнулся сталью да грозовою бурей. Шагнул витязь ближе — неотвратимо, властно, так что Марья ощутила лицом обжигающий жар его прерывистого вздоха. Словно луна ясная в зрачках его утонула, пробудив дремавшие доселе омуты, и вся глубь их затянулась теменью — не злою, нет, а первобытной, греховной, какая царит над землёю до первого рассвета. Взгляд соколиный, прежде хвастливый, сделался диким, голодным. Слетела вся былая спесь с Ясного Сокола, уступив место безудержной жажде — будто не человек смертный на княжну глядел, а вольный дух лесной, почуявший сладкую добычу и сошедший с ума от близости её. Смотрела княжна в эти очи потемневшие — и верить себе не смела, ведь только в тайных грёзах, в полусне предрассветном случалось ей мечтать о подобном. Глядел витязь на неё теперь не как на соратницу лихую в ратных делах, и не как на верную подругу былых времён. Так мужчина смотрит на женщину, чьё имя отныне навек высечено в его богатырском сердце.Марья не могла отвести взгляд, очарованная этой сокрушительной, новой силой Ясного Сокола. Всё внутри неё горело ярким пламенем, да только не от стыда — от чего-то иного, пугающего и сладостного разом. Предрассветный ветер тихо трепал подол её рубахи льняной. Финист протянул сплетённые цветы — не отдавая прямо в руки, а удерживая их меж ними. И когда пальцы их соприкоснулись в полутьме, княжна невольно вздрогнула от этого мимолётного, обжигающего касания. — Если возьмёшь венок — пути обратного не будет, — тихо молвил витязь, и хриплый голос его прозвучал в тишине лесной как вековечная клятва. — Ни тебе уже не воротиться к прежней жизни, ни мне. Слушала она те слова роковые, смотрела на него впотьмах — на резкие скулы, на уста, которые, казалось, вот-вот сорвутся на нежный шёпот, да на потемневшие очи соколиные. Рука её сама потянулась к цветам — неуверенно да робко, неодолимому поддаваясь зову. — А может, и не надо нам пути обратного… — вымолвила Марья, едва шевеля губами, а пальцы её крепче прежнего сжали заговоренные травы купальские. С тем словом заветным колени княжны подогнулись — то ли от важности этого мига великого, то ли от неведомой силы, что пустила глубокие корни в её душе. И в тот же миг будто сама ткань колдовской ночи порвалась: в лесной чащобе тоскливо завыла вещая сова, резко хрустнула ветка под чьей-то тяжёлой лапой, а воздух предрассветный принёс горький да душный полынный дух. И на тот зов природы пробуждённой, на тот тревожный шорох лесной, Финист увлёк её за собою вглубь чащи, укрывая от чужих глаз. Шагнул витязь из полутьмы да притянул Марью к себе вплотную. Всё внутри неё гудело теперь да плавилось, откликаясь на сокрушительную силу его. Ладони богатыря крепкие сжали талию девическую, лишая и воли прежней, и разума, а горячее дыхание опалило лицо её. Замерли губы его в одном тонком полушаге от уст Марьи, продлевая томительное, сладкое мучение, когда сердце в груди колотилось, удержу не зная. Но пересилила княжна истому ту колдовскую, не дала этой силе сломить себя — и подняла на него лукавые очи свои. — Ты всё ещё злишься на меня, Соколик? — тихо спросила она, и сорвался голос её на нежный шёпот, в коем скользнула едва приметная усмешка — дразнила она витязя за ту лихую, отчаянную погоню сквозь лесную чащобу. Поймал Финист ту уловку девичью, усмехнулся ей в ответ — коротко, тяжело, с хрипотой утробной, да вместо долгих слов прижал её к своей груди обнажённой ещё крепче, вышибая из лёгких княжеских последний воздух. — Это уже неважно… — прошептал он, зарываясь лицом в её пахнущие полынью и ночной прохладой власы, да обрывая тем шёпотом всякие пути к отступлению. И от того шёпота горячего, от дыхания его палящего, ладони витязя сильные скользнули ниже, очерчивая изгибы талии девической с такой жаждой неуёмной, будто обрёл он наконец то заветное сокровище, которое искал всю жизнь свою богатырскую. Пальцы его широкие, привыкшие к тяжёлой рукояти меча булатного, теперь до сладкой, томительной истомы впивались в бёдра княжеские, сминая тонкое полотно льняной рубахи. Притянул он Марью вплотную, лишая последних сил, и прижал к своему дышащему зноем телу, сокрушая девичью волю без остатка. И под тем натиском страстным, удержу не знающим, слились они в поцелуе безумном, сокрушительном — точно две бурные реки столкнулись, обращаясь в одну ревущую стремнину. Без лишних слов то было, без пустых объяснений, когда остались во вселенной лишь два сердца, бившиеся в бешеном, едином ритме, да шальное предрассветное дыхание на двоих, обжигающее искусанные губы. В порыве той дикой бури, хмельной истоме поддавшись, Марья чертила ногтями его спину крепкую, влажную от зноя, умоляя безмолвно стать ещё ближе, да срывалась на вздохи прерывистые. Финист же в ответ яростно припадал устами к шее девической, оставляя невидимые впотьмах, но жгучие следы поцелуев своих, желая навек выжечь в богатырском сердце этот заветный, дурманящий вкус купальской ночи. Тяжёлые, сырые пряди его волос мазнули по лицу её да плечам, осыпая кожу каплями студёной речной воды, но они тут же испарялись, уступая обжигающему жару их тел. Казалось княжне, будто всё это — лишь дивный, греховный сон. Но когда Финист легко, единым взмахом подхватил её да намертво прижал к могучему, шершавому стволу старого дуба, потеряла она всякую границу между явью и колдовской грёзой. Тонкое полотно рубахи натянулось, треснула нить на груди, едва колени её сами обвили пояс витязя, улавливая каждое движение сильного, напряжённого тела. Подчинял он Марью своей первобытной, неодолимой воле, делая всё, чтобы лишить её разума, и плавилась княжня в руках его от невыносимого, жгучего зноя и тихих, сорвавшихся стонов, что тонули в предрассветном шуме сосен. Под те стоны приглушённые Финист скользнул ладонями под натянутый подол её льняной одежды, обжигая кожу бёдер да поясницы требовательным прикосновением. Пальцы его, не знавшие пощады в яростных битвах, теперь властно сминали её податливое тело, принуждая девицу выгнуться навстречу его неудержимому натиску. Марья прижалась к нему вплотную, чувствуя всем существом литую, горячую силу богатыря, что веско вжимался в неё, сокрушая остатки прежней гордости. Дыхание его, хмельное да рваное, жгло её губы и шею, подчиняя волю княжескую до конца.От этого обжигающего натиска вся душа её замерла, растворившись в невыносимом жаре, что побеждал студёный предрассветный туман. Ладони Марьи скользнули к его плечам, колени ещё крепче сжали пояс, ловя этот тяжёлый, неудержимый бег единого на двоих ритма. Кружилась голова девичья от сладостной бездны, где они оба тонули, задыхаясь от нежности да дикого, первобытного голода. И пока плавились они в объятиях горячих, где-то высоко в вышине, предвещая скорое утро, сонно встрепенулась да запела первая ранняя птаха, но влюблённые не слышали её голоса, затерянные в своём счастливом беспамятстве.Это была их ночь — пускай предрассветные сумерки уже таяли, безжалостно уступая место утренней поре. Скоро взойдёт ясное солнце да растопит лучами белый туман. Наступит трезвый день, потребует ответов грозных да напомнит о долге богатырском, но будет всё это позже. А сейчас для них замер весь мир, и растаяли в рассветной дымке все запреты. Была лишь она, отдавшаяся этому чувству без утайки, был он, задыхающийся от палящего зноя её близости, и колдовская ночь Купалы, соткавшая для них эту вековечную, неразрывную тайну.