В огне

Сознание возвращалось неохотно, тяжелыми, вязкими каплями, словно его вытягивали из глубокого, илистого болота.  Первое, что почувствовал Гарри — это вкус. Острый, металлический, отчетливо медный привкус на языке, от которого нёбо казалось сухим и шершавым, как наждачная бумага. Он попытался сглотнуть, но горло отозвалось резкой болью, и из груди вырвался лишь глухой, задушенный хрип.  Затем пришла боль. Голова раскалывалась так сильно, словно по ней методично били чугунным молоточком. Все тело — от кончиков пальцев до копчика — ныло. Мышцы казались налитыми свинцом, а ребра горели при каждом вдохе, точно их сдавили раскаленным тисками. Гарри с трудом приоткрыл веки. Мир перед глазами плыл, распадаясь на мутные серые и желтые пятна. Потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы зрение сфокусировалось на чем-то светлом, колеблющемся прямо над ним. Это был Малфой. Драко стоял на коленях, его лицо было неестественно бледным, почти прозрачным в тусклом утреннем свете. Платиновые волосы, обычно безупречно уложенные, растрепались, пара прядей прилипла ко лбу. Но он не замечал этого. Его палочка двигалась в воздухе с бешеной, но выверенной траекторией, выписывая сложные петли. Из кончика дерева струился мягкий, серебристо-зеленый свет — диагностические чары, которые тонкими нитями ложились на грудь Гарри. Малфой что-то шептал. Быстро, без остановки, временами сбиваясь с ритма. Его губы дрожали, а голос, обычно холодный и ровный, сейчас звучал хрипло, испуганно, почти умоляюще. — Эпискеи... Мерлин, Поттер, держись, только не отключайся снова, идиот, какой же ты идиот... Анапнео... Давай же, дыши... Гарри попытался шевельнуться, но тело не послушалось. Из его рта вырвался лишь слабый стон, тут же перешедший в кашель, который отозвался новой вспышкой боли в груди. На губах, кажется, выступила свежая кровь. Малфой резко вздрогнул. Его серые глаза, расширенные от напряжения и страха, мгновенно сфокусировались на лице Гарри. В них промелькнуло облегчение — такое острое, что оно на секунду лишило Драко его привычной маски высокомерия. Но уже в следующий миг его лицо снова исказилось суровой, злой судорогой беспокойства. — Лежи, — приказал Малфой, и его рука, холодная и подрагивающая, легла Гарри на плечо, удерживая на месте. — Даже не думай дергаться, Поттер. У тебя три сломанных ребра, сильнейшее сотрясение и, подозреваю, трещина в бедре. Лежи, черт тебя дери. — М-малфой... — с трудом выдавил Гарри. Звук собственного голоса показался ему чужим, сиплым. — Что... где... — В твоем кабинете, — резко ответил Драко, продолжая водить палочкой над его ребрами. Серебряный свет впитывался в кожу, притупляя невыносимый жар внутри. — Ты в Министерстве. В нашей общей, будь она неладна, каморке.  Малфой тяжело выдохнул, на секунду прикрыв глаза, словно пытаясь взять себя в руки. Его пальцы, сжимающие палочку, были испачканы в чем-то черном. В саже. — Я пришел сюда час назад, — заговорил Малфой тише, но в его голосе все еще звенела опасная натянутая струна. — Думал, сегодня закончу разгребать те отчеты, что вчера принес Уизли. Открываю дверь... а на полу, прямо за моим столом, валяется туша Национального Героя. Вся в крови, в копоти, пахнет гарью и сырой землей. Без сознания. Я сначала решил, что ты труп, Поттер. Ты хоть представляешь, что я почувствовал? Гарри прикрыл глаза, пытаясь восстановить хронологию. Воспоминания возвращались обрывками, как куски разбитого зеркала. Вчера... Вчера был вечер. Он должен был уйти домой пораньше. Он даже попрощался с Драко, сказав, что идет на свидание. — Рейд... — прошептал Гарри, вспоминая внезапную вспышку зеленого пламени в камине и срочный вызов. — Именно, рейд, — зло выплюнул Малфой. Он опустил палочку, достал из кармана мантии чистый платок и аккуратно, но сильно прижал его к разбитой губе Гарри, стирая кровь. — Тебя выдернули в десятом часу вечера. Какая-то стычка на окраине Дартмура. Всё пошло через задницу, как у тебя всегда и бывает. Под утро в Аврорате подняли панику — группа вернулась, а тебя нет. Тебя искали по всей местности. Робардс уже собирался отправлять поисковые отряды со следопытами, думали, тебя утащили или ты... Малфой запнулся. Его рука на мгновение замерла. Подушечки пальцев Драко коснулись его скулы, испачканной в сажа. — А ты, гений тактики, просто трансгрессировал оттуда, — тихо продолжил Драко, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Раненый, полуживой, истощенный... И почему-то не в больницу святого Мунго. И даже не к себе домой. Ты притащился сюда. Сюда, Поттер.  Гарри молчал. Он чувствовал, как сквозь боль пробивается странное, необъяснимое тепло. Сила непонятных заклинаний Малфоя постепенно проникала во внутренности, сращивая трещины и утихомиривая бурю в голове. — Я не соображал... — тихо признался Поттер, глядя на то, как лучи солнца начинают пробиваться сквозь узкое окно кабинета, окрашивая светлые волосы Малфоя в золотистый цвет. — Просто... Думал, что здесь меня найдут раньше. Здесь безопасно. Драко замер. Его серые глаза потемнели на несколько оттенков, в них отразилась сложная гамма чувств: от привычного раздражения до глубокой, тщательно скрываемой нежности и страха, который он испытывал весь этот последний час, пока боролся за жизнь несносного полудурка. — Безопасно, значит, — почти неслышно повторил Малфой. Он убрал платок, оставив на бледной коже Гарри лишь едва различимые розовые разводы. — Ты невозможен, Поттер. Настоящее стихийное бедствие. Малфой вздохнул, его плечи наконец опустились, освобождаясь от страшного напряжения. Он протянул руку, осторожно помогая Гарри приподняться и упереться спиной о ножку тяжелого дубового стола. — Сейчас я дам тебе восстанавливающее зелье, а потом мы камином отправимся ко мне. В Мунго тебе нельзя — репортеры разнесут Министерство в пух и прах. Будешь отлеживаться у меня под домашним арестом. И попробуй только возразить. Гарри лишь слабо улыбнулся, чувствуя, как боль отступает, оставляя место свинцовой усталости. Он не собирался возражать. 

***

Фарфоровая чашка в пальцах казалась ледяной, хотя чай внутри был обжигающе горячим. Драко ненавидел чай. Он всегда считал эту британскую привычку заливать любые катастрофы теплой подкрашенной водой верхом лицемерия и глупости. Но сейчас, в звенящей, вязкой тишине своей гостиной, он механически делал глоток за глотком, едва чувствуя горький, травянистый вкус. Кофе заставил бы его сердце выпрыгнуть из груди — оно и так колотилось как сумасшедшее последние несколько часов, — а алкоголь лишил бы хладнокровия. А хладнокровие было единственным, что удерживало Драко от того, чтобы не начать кричать. На широком бархатном диване, заваленный тяжелыми шерстяными пледами, лежал Гарри.  Его лицо, очищенное от копоти и засохшей крови, казалось пугающе бледным в полумраке, разгоняемом лишь слабым мерцанием камина. Драко сидел в кресле напротив, не сводя с него глаз. Под левым веком у Поттера наливался черный синяк, губа была рассечена, а из-под вороха одеял слабо пахло бадьяном, костяным зельем и зельем сна без сновидений. С трудом, преодолевая сопротивление и чужой бред, Драко все-таки влил в него три флакона. Контролировать его состояние здесь, сидя лицом к лицу, – было безумием. Драко не был колдомедиком, не был квалифицированным зельвеваром, но оставить Поттера в больничном крыле Аврората или отправить в Мунго...  «Почему я не отправил его в Мунго?» — этот вопрос Драко задавал себе последний час.  Это было бы логично. Правильно. Безопасно для репутации их обоих. Мунго кишело бы целителями, готовыми бегать вокруг Избранного на задних лапках. Но когда Драко вспомнил те первые секунды в этом злосчастном  кабинете... Внутри до сих пор всё сжималось от этого воспоминания. Болезненно и остро, словно под ребра загнали осколок зеркала.  Он ведь просто шел на работу. Да, к чертовому Поттеру в кабинет, но все ещё на работу.  Драко открыл дверь, привычно нащупывая палочку, и... мир перевернулся. На полу, за его собственным столом, в нелепой, изломанной позе лежало тело. В грязи, в непонятных лохмотьях, пахнущих гарью, порохом и сырой, холодной землей.  В ту секунду, когда Драко разглядел растрепанные черные волосы и эти нелепые очки, съехавшие набок, в его груди что-то оборвалось. Это не было метафорой. Он физически почувствовал этот страшный, глухой щелчок где-то в районе сердца, словно лопнула натянутая до предела струна, удерживающая его хрупкое душевное равновесие все эти годы. На мгновение ему показалось, что он оглох. Воздух выбило из легких, пальцы мгновенно заледенели, а в голове стучала одна-единственная, уродливая, леденящая мысль: «Он мертв. Это труп. Я опоздал. Всё кончено». Драко не помнил, как упал перед ним на колени. Не помнил, как пачкал свои дорогущие брюки в чужой крови и копоти, как дрожащими, непослушными пальцами искал пульс на шее — судорожно, почти до боли вдавливая подушечки в горячую кожу. И когда под пальцами наконец отозвался слабый, редкий, но живой толчок... Драко просто закрыл глаза и уткнулся лбом в плечо Поттера, позволяя себе сделать первый за целую вечность вдох.  Именно тогда он понял, что никому его не отдаст. В Мунго Поттера заперли бы в палате, напоили кучей зелий и заставили бы писать отчеты прямо на больничной койке, а репортеры «Пророка» уже к утру дежурили бы под окнами. Драко просто не вынес бы этого шума. Ему нужно было лично, своими глазами видеть, как поднимается и опускается грудная клетка этого идиота. Ему нужно было самому контролировать каждый вдох, каждую судорогу, каждый глоток этого сукина сына. Это был абсолютно чистый, собственнический инстинкт, замешанный на диком, первобытном страхе потерять Поттера. Драко сделал еще один глоток остывающего чая, поморщился от горечи и перевел взгляд на каминную полку.  Около часа назад он наконец заставил себя взять палочку и вызвать Патронуса. Серебряный павлин, сотканный из его воспоминаний о редких, тихих вечерах, проведенных с матерью у камина, мягко фыркнул и улетел к помощнику главы Аврората. Послание было коротким, холодным и не терпящим возражений: «Поттер у меня. Он ранен, но его жизни ничего не угрожает. В ближайшие два дня на работе его не будет. Любые попытки связаться с ним или заявить в розыск сочту за личное оскорбление. Не беспокоить».  Пусть думают что хотят. Пусть Кингсли рвет на себе волосы, пусть авроры строят теории — Драко было плевать. Сейчас его мир сузился до размеров этой темной гостиной, запаха бадьяна и хриплого дыхания Поттера. Гарри шевельнулся, тихо застонал во сне и поморщился. Драко тут же отставил чашку на столик, поднялся на ноги и в два шага оказался рядом. Он опустился на край дивана, протянул руку и осторожно, едва касаясь, убрал влажную от пота челку со лба Гарри. Лоб был горячим, но жар уже спадал — зелья работали. — Спи, Поттер, — едва слышно прошептал Малфой, и его голос звучал мягко, почти умоляюще. — Просто спи, чертов ты герой.  Он остался сидеть на краю дивана, не убирая ладони от его лба. Они справятся. Но когда этот придурок проснется, Драко обязательно выскажет ему всё, что думает о его рейдах, его самоотверженности и о том, как же стоит себя вести в чрезвычайно опасных ситуациях.

***

Гарри выплывал из беспамятства медленно, будто продирался сквозь ветви колючих и острых деревьев. Сначала вернулись запахи, а потом и тактильные ощущения: невероятно мягкая подушка, тяжелое одеяло и глухая, ноющая боль во всем теле, которая уже не разрезала его внутренние органы изнутри, а лишь тупо напоминала о себе при каждом вдохе. Он открыл глаза. Потолок был высоким, теряющимся в густых тенях и совсем не похожим на потрескавшуюся штукатурку на площади Гриммо и уж точно не имеющим ничего общего со стерильной белизной больницы Святого Мунго.  Где я? Мысль промелькнула и тут же утонула в резко нахлынувшей лавине воспоминаний. Сознание, словно издеваясь, швырнуло его обратно в кошмар нескольких часов (или дней?) раннее.  Рейд. Гарри даже не должно было на нем быть. Он, вообще-то, собирался провести время в приятной компании и с несколькими стаканами крепкого алкоголя… Но все пошло через задницу с первой же секунды. Их ждали. Он помнил оглушительный треск аппарационного барьера, крики своих авроров, вспышки грязно-фиолетовых проклятий, которые буквально разрывали пространство. Помнил, как рухнула кирпичная кладка, погребая его под собой, как легкие забила едкая пыль, а в груди что-то хрустнуло — ломаясь, вонзаясь глубоко внутрь, лишая возможности дышать. Помнил удушающий, липкий страх перед тем, как отключиться А потом... потом была вспышка серебряного света. И чужие, отчаянно дрожащие руки на его телом.  Малфой. В памяти всплывали лишь обрывки: холодный, яростный шепот над самым ухом, резкий запах мяты и железа, аппарирование — болезненное, едва не вывернувшее наизнанку. И то, как Малфой лечил его. Гарри помнил это смутно, сквозь лихорадочный бред, но эти воспоминания почему-то выжигали внутри него дыру. Малфой, всегда такой безупречный, брезгливый, со своей аристократической осанкой стоял над ним на коленях прямо на ковре. Его руки были испачканы в крови Гарри, шелковая рубашка испачкалась, а в глазах горело какое-то дикое, первобытное безумие. Он силой вливал в Гарри жгучие зелья, шипел сквозь зубы диагностические чары, его палочка ходила ходуном, но заклинания ложились точно, стягивая разорванные мышцы и сращивая ребра. Драко хрипел, ругался, почти умолял его не закрывать глаза, и в этом надрывном голосе не было и следа прежнего высокомерия — только чистый, почти первобытный ужас. Гарри осторожно повернул голову на подушке. Шея отозвалась протестующим спазмом, но он упрямо заставил себя сфокусировать взгляд. На другом конце огромного, глубокого дивана, прямо в ногах у Гарри, расположился Малфой.  Он не ушел в спальню. Он даже не потрудился лечь по-человечески. Драко сидел, поджав одну ногу под себя, а локтем другой руки уперся в подлокотник, подперев ладонью голову. В этой нелепой, явно неудобной позе он и уснул.  Гарри затаил дыхание, боясь нарушить эту хрупкое равновесие, и принялся его рассматривать. В неверных отсветах угасающего камина Малфой казался высеченным из бледного мрамора. Его платиновые волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, теперь беспорядочными прядями падали на лоб. Под глазами залегли глубокие синяки. Тонкие губы были плотно сжаты, а меж бровей прорезалась резкая складка. Даже во сне он не находил покоя, продолжая о чем-то тревожно думать. Ворот его рубашки был расстегнут, обнажая ключицы, и Гарри видел, как быстро и неровно бьется жилка на его шее. «Зачем? — этот вопрос глухо застучал в висках Гарри. — Зачем ты притащил меня сюда, Малфой?» Почему не сдал целителям? Почему не оставил аврорам? Ведь так было бы проще. Весь мир знает, что Гарри Поттер — общественное достояние, герой, который должен принадлежать всем. Но Малфой... Малфой просто вырвал его из рук министерских, спрятал в своей, вероятно, квартиренке и напичкал зельями.  Гарри чувствовал, как внутри него, задевая едва затянувшиеся раны, ворочается странное, непонятное по своей природе чувство. Это не было простой благодарностью за спасенную жизнь. Это было что-то гораздо более глубокое, темное и интимное. Смотря на спящего Малфоя, Гарри вдруг с пугающей ясностью осознал: Малфой не просто спасал его. Он забирал его себе. Будто заявлял свои права на его жизнь, на его израненное тело.  Это был чистейшей воды эгоизм, но Гарри почему-то не хотелось возмущаться. Ему хотелось протянуть руку, коснуться этих бледных пальцев, свисающих с подлокотника, разгладить хмурую складку у него на лбу. Уверить, что он здесь, что он дышит, что худшее позади. Но Гарри не шевелился. Он лишь тихо лежал в темноте, слушая мерное тиканье настенных часов, и впервые за долгое время чувствовал себя в абсолютной безопасности. Но он не мог просто отмести в сторону мысль о том, чтобы прикоснуться к Малфою. Эту робкую, пугающую своей интимностью мысль о том, как безумно, до дрожи в кончиках пальцев ему хочется коснуться этой бледной щеки, убрать непослушную платиновую прядь со лба и почувствовать тепло чужой кожи. Дальше Гарри не успел додумать. Ресницы затрепетали, и Малфой вперил в него своей взгляд. Серые глаза распахнулись чересчур резко, словно он и не спал вовсе, а всего лишь караулил.  Несколько долгих секунд они просто молчали, съедая друг в друга взглядами. Они словно пытались испепелить друг друга, прожечь насквозь. Гарри смотрел с упрямым, лихорадочным вызовом, а Драко... в глубине его холодных глаз плавилась глухая, злая ярость.  Первым не выдержал Малфой. Он резко выпрямился, его плечи напряглись, а бледные щеки слабо порозовели от внезапного прилива гнева.  — Ты идиот, Поттер, — процедил он сквозь зубы, и его голос, хриплый спросонья, быстро набирал обороты и прежнюю ядовитость. — Непроходимый, клинический кретин. Какого черта тебя вообще понесло в самую гущу? Тебе мало славы? Мало шрамов? Тебе обязательно нужно было примерить на себя роль великомученика еще раз?!  Драко резко поднялся на ноги, начиная мерить шагами большое пространство гостиной, взмахивая руками так, словно это могло чем-то помочь.  — Из всех, кто там был, пострадал только ты! Один-единственный придурок умудрился подставиться! Весь аврорат на ушах стоял, тебя искали по всем чертовым углам, а ты... ты, оказывается, просто трансгрессировал в свой кабинет в Аврорате, заперся там и чуть не сдох в луже собственной крови! Если бы я не... если бы я не зашел туда с утра... — Драко запнулся, тяжело дыша, его грудь вздымалась под расстегнутым воротом рубашки, а тонкие пальцы судорожно сжались в кулаки. — Ты лежал там как труп, Поттер! Едва дышал! И ты думаешь, это нормально? Твоя вечная, сумасбродная привычка доводить всё до абсурда и умирать в одиночестве?! Гарри слушал этот поток обвинений молча. Он не пытался оправдываться, не перебивал, не злился в ответ. Напротив, каждое злое, надрывное слово Малфоя отзывалось в груди Гарри странным теплом. Он смотрел на покрасневшие скулы Драко, на то, как судорожно вздрагивает жилка на его шее, и чувствовал, как внутри окончательно тает лед. Когда Малфой наконец замолчал, шумно втягивая ноздрями воздух и глядя на него так, словно готов был придушить прямо на этом диване, Гарри тихо, едва слышно спросил: — Ты волновался? Малфой замер, словно наткнулся на невидимую стену. Его дыхание перехватило. — Что? — переспросил он, опасно прищурившись. — Ты волновался за меня? Да? На мгновение в комнате воцарилась почти физически осязаемая тишина. Весь гнев Малфоя, вся его выстроенная защита мгновенно испарились, уступив место глухому, паническому смущению. На его бледных щеках проступил яркий, лихорадочный румянец, выдавая его с потрохами. Он приоткрыл было рот, собираясь выплюнуть очередную язвительную колкость, но звук застрял у него в горле.  Он резко захлопнул рот, мгновенно замкнувшись в себе, и отвел взгляд. Гарри заметил, как мелко затрепетали его длинные ресницы.  — Ты бредишь, Поттер. Это последствия лихорадки, — глухо и на удивление тихо бросил Малфой, внезапно потеряв весь свой запал.  Он порывисто развернулся, едва не задев ту кучу одеял, что лежали на Поттере, судорожно одернул помятый воротник рубашки и, больше не глядя тому в глаза, зашагал к темному дубовому шкафчику в углу комнаты. Его движения были чересчур резкими и поспешными.  — Тебе нужно принять зелья.  Спина Драко была напряжена как струна, пока он отчаянно звенел стеклянными флаконами, пытаясь унять заметную дрожь в пальцах и скрыться за этой суетой от пронзительного, слишком понимающего взгляда зеленых глаз.  — Ты идиот, Поттер, — процедил он сквозь зубы, и этот резкий шепот вспорол тишину комнаты, точно лезвие кинжала.  Гарри не пошевелился. Он лишь глубже зарылся затылком в подушку, чувствуя, как от этого простого движения внутри черепа что-то болезненно заворочалось.  Малфой шумно выдохнул сквозь зубы, словно пытаясь вернуть себе ускользающее самообладание. Его пальцы до боли сжали древко волшебной палочки, которую он подхватил с журнального столика. И прежде чем Поттер успел хрипло огрызнуться, Драко плавным, выверенным жестом очертил в воздухе полукруг над его головой.  Из кончика палочки посыпались тусклые, лазурно-серебряные искры. Позже они превратились в тонкую вуаль диагностических чар, которая медленно опустилась на тело Гарри. Малфой вглядывался в эти призрачные узоры с такой сосредоточенностью, словно он читал древний, опасный манускрипт. — Всё из-за твоей упрямой, непрошибаемой головы, — сухо констатировал Драко, взмахнув палочкой, отчего чары мгновенно развеялись. — С твоей магией всё в порядке. Но физически... У тебя сильнейшее сотрясение, Поттер. Твой мозг сейчас похож на взболтанное желе. Любое резкое движение — и тебя вывернет прямо на мой диван, чего я бы очень не хотел.  — Я... в порядке, — сипло выдавил Гарри, хотя стена напротив него почему-то медленно начала покачиваться влево. — Твоё «в порядке» еще ничего не значит, дубина, — Драко резко поднялся на ноги. — Я ухожу. У меня дела в Министерстве. Этот проклятый контракт с Авроратом и отчеты не исчезнут по мановению палочки, пока ты здесь прохлаждаешься в роли умирающего.  Гарри попытался приподняться на локтях. — Малфой, постой, я могу пойти с... — Лежи, ради всего святого, — Драко навис над ним, и в его взгляде на секунду промелькнуло что-то похожее на глухое, тщательно скрываемое отчаяние. — Мой домовик принесет тебе бульон и легкую еду. На тумбочке стоят еще три флакона. Синий — через час, зеленый — перед сном. Если ты посмеешь трансгрессировать или хотя бы встать до моего возвращения, я лично скормлю тебе порцию крысиных хвостов. Ты остаешься здесь. На этом точка. Он развернулся и, не глядя Гарри в глаза,  стремительно вышел из гостиной.  В комнате воцарилась тишина. А через несколько минут у дивана с тихим хлопком появился старый, но чрезвычайно опрятный домовик. Не проронив ни слова, он поставил на прикроватный столик глубокую пиалу с дымящимся куриным бульоном и тарелку с подсушенными тостами. Гарри, превозмогая слабость, приподнялся, опираясь спиной о мягкую подушку. Каждый ложка бульона давалась с трудом, но горячая жидкость постепенно разгоняла холод, сжиравший его глубоко под ребрами.  Затем он потянулся к склянкам, которые оставил Малфой. Синее зелье на самом деле оказалось мятным, оно мгновенно успокоило ноющую боль в затылке, хотя легкое головокружение никуда не делось. Гарри снова откинулся на подушки, уставившись в высокий потолок. Его мысли потекли чересчур медленно, путаясь и цепляясь за призрачное прошлое. Еда и зелье разморили его.  Он думал о Хогвартсе. Боже, как давно и одновременно как пугающе близко это было.  Гарри закрыл глаза, и перед ним, как в старые добрые времена, возникли образы: залитый солнцем Большой зал, шелест мантий, звон кубков. И Малфой. Малфой, который всегда был где-то на периферии его сознания — яркое, слепящее платиновое пятно. Их неприязнь тогда казалась чем-то незыблемым и само собой разумеющимся. Они сталкивались лбами при каждой встрече, плевались ядом, искали повод уколоть больнее. И у них всегда получалось. Гарри никогда не признает, но способы Малфоя были куда более изощреннее, чем у него самого. «Почему мы так и не стали друзьями?» — лениво подумал Гарри, чувствуя, как зелье приятно расслабляет мышцы.  Тогда, на первом курсе, Малфой протянул ему руку. Это была протянутая ладонь одиннадцатилетнего избалованного мальчика, уверенного в том, что он абсолютный гений и что с ним захочет подружиться каждый. Но Гарри отказался. Он выбрал Рона, выбрал тепло, простоту и понятную сторону. А Малфой... Малфой ушел в свою темноту, в своих холодные слизеринские подземелья. Интересно, а если бы Гарри тогда пожал ему руку, изменилось бы хоть что-то?  Наверное, нет. Слишком разные миры, слишком разное воспитание. Но эта фантомная, упущенная возможность до сих пор колола Гарри где-то под сердцем. А потом всё покатилось к чертям собачьим.  Гарри вспомнил шестой курс. Лихорадочный блеск в серых глазах Малфоя, его осунувшееся, почти прозрачное лицо, темные круги под глазами. И эту ужасную, уродливую черную отметину на предплечье. Клеймо, которое кричало о войне еще до того, как она официально началась. Гарри помнил, как ненавидел Драко за то, что тот стал Пожирателем смерти. Но еще сильнее он ненавидел себя за то то, как сильно ему было... жаль его. Того плачущего в туалете Плаксы Миртл мальчика, на чьи хрупкие плечи взвалили неподъемный груз — убийство директора.  «Мы ведь выжили, Малфой», — обращаясь к пустому креслу у камина, произнес Гарри. —  «Прошли через всё это дерьмо. Мы здесь». Но где это — «здесь»?  Поттер прикрыл глаза, и под веками тут же вспыхнули зеленые огни. Война не ушла. Она просто спряталась, переселившись из разрушенных коридоров Хогвартса прямо ему в грудную клетку. Каждую ночь она напоминала о себе: запахом гари, сладковато-приторным шлейфом разлагающихся тел на залитом кровью дворе, криками, которые обрывались слишком резко, чтобы быть человеческими. Он помнил холодную, липкую грязь Запретного леса и то ощущение абсолютного ничего, когда в него попала Авада. Он умер тогда. Часть него уж так точно осталась лежать на той поляне. И ради чего это было? Ради славы? Гарри едва заметно, горько усмехнулся, и трещинка на губе снова отозвалась пульсирующей болью. Эта удушающая слава «Мальчика-Который-Выжил-Снова»  давила на его сильнее, чем мерзкие руки Волдеморта. Газеты захлебывались, толпы на улицах пытались коснуться его, словно он был святым, способным исцелять одним прикосновением. Они хотели видеть улыбающегося героя, золотого мальчика на пьедестале. Им не нужен был настоящий Гарри — дерганый, не спящий неделями, задыхающийся от панических атак в темноте собственной спальни. Они хотели, чтобы он просто жил дальше, словно можно было в одно мгновение забыть о погибших друзьях и пойти праздновать победу.  И вот теперь — настоящее. Он вырос, но война всё равно оставила уродливые шрамы не только на его теле, но и в его душе. Гарри повернул голову набок, утыкаясь носом в подушку. Она пахла кондиционером для белья и едва уловимо — Драко. Какие у них сейчас отношения с Малфоем?  Это не было дружбой. Нет. Дружба — это слишком доброе слово для описания их отношений. То, что творилось между ними сейчас, больше походило на изощренную пытку, которую было невозможно остановить. Это была странная, болезненная одержимость, выросшая из их общего травматичного прошлого. Гарри ловил себя на том, что в любой толпе, на любом министерском приеме его взгляд первым делом ищет эту белобрысую макушку. Ему хотелось спорить с ним, злить его, видеть, как в серых глазах вспыхивают живые, настоящие искры гнева.. А еще... Гарри чертовски сильно хотелось к нему прикоснуться.  Это желание крепло с каждым днем, с каждым их случайным столкновением в кабинете. Ему хотелось узнать, какова на ощупь эта бледная кожа. Действительно ли она такая холодная, как кажется, или под ней бьется горячий, лихорадочный пульс? Хотелось запустить пальцы в эти идеально уложенные платиновые волосы, растрепать их, лишая Малфоя его вечного, раздражающего лоска. Хотелось доказать ему (и самому себе), что они оба сделаны из плоти и крови, что они, вообще-то, практически ни в чем не отличаются друг от друга. Но это было глупо. До Малфоя ему было ещё очень далеко.

***

Гарри проснулся рано. Солнце еще только-только начинало пробиваться сквозь утренний туман, окрашивая комнату в нежные, жемчужно-серые тона. Он сел на диване, сбрасывая плед, и несколько секунд просто сидел, моргая и пытаясь сообразить, где находится. Точно. У Малфоя.  Поднявшись, Гарри поправил сбившийся во сне ворот футболки и решился на осмотр чужих владений. Он ожидал увидеть нечто... Дорогое? Монументальное? В его представлении Малфой, даже сбежав от удушающего величия Малфой-Мэнора, должен был обустроить себе если не персональный дворец, то как минимум огромную, вызывающе роскошную квартиру с высокими потолками, лепниной, гобеленами и тяжелой антикварной мебелью, которая кричала бы о статусе владельца.  Но реальность оказалась совсем иной. Поттер медленно, почти на цыпочках вышел в коридор, и его босые ступни приятно холодил гладкий, идеально подогнанный паркет из светлого дерева. Квартира была небольшой. В ней не было пафоса, не было кричащей роскоши. Всё было весьма минималистично, но выполнено с таким тонким вкусом, который выдавал истинно малфоевскую породу. Ведомый слабым, едва различимым запахом свежесваренного кофе с корицей, Гарри двинулся на кухню. Он замер на пороге, и в груди у него словно что-то взорвалось, пустив по венам обжигающую кислоту. У Гарри перехватило дыхание, пальцы непроизвольно вцепились в дверной косяк. У кухонного стола, спиной к нему, стоял Малфой.  Никаких строгих, застегнутых на все пуговицы мантий. Никаких идеально скроенных пиджаков, жестких воротничков, галстуков и фамильных запонок, которые делали Малфоя похожим на неприступную ледяную статую.  На нем были свободные, мягкие домашние штаны из плотной серой ткани и огромный, явно на пару размеров больше, вязаный свитер теплого молочного оттенка. Крупная вязка мягко обрисовывала его плечи, которые сейчас казались не напряженными, как обычно, а расслабленными и удивительно узкими. Рукава свитера были небрежно подвернуты до предплечий, обнажая бледную кожу и изящные запястья. Светлые, почти платиновые волосы не были уложены назад привычным гелем; они пушились, мягкими, непослушными прядями спадая на лоб и уши, из-за чего Драко выглядел невероятно молодым, домашним и беззащитным. В этом свете, пробивающемся сквозь полупрозрачные шторы, он казался каким-то нереальным, словно сотканным из тумана и солнечных бликов. Гарри почувствовал, как к горлу подкатил ком. Этот контраст между холодным, колючим Малфоем, которого он видел каждый день на работе, и этим мягким, теплым Драко, пахнущим солнцем и кофе, был настолько разителен, что у Гарри почти физически закололо сердце. Ему безумно, до дрожи в коленях захотелось подойти со спины, обнять, зарыться носом в растрепанные светлые волосы на затылке и просто вдохнуть его запах. — О, неужели наш герой наконец-то соизволил вернуться в мир живых? — не оборачиваясь, произнес Драко. — Я уж было решил, что ты умер. Малфой медленно обернулся, удерживая в руках чашку. Он неторопливо, по-кошачьи, подошел к Гарри и чуть склонил голову набок, прищурившись. Малфой принялся бесцеремонно его рассматривать, словно на его лице было что-то действительно захватывающее. — Выглядишь... сносно, — резюмировал он, и в этом «сносно» слышалось едва ли не оскорбление. — Сломанные ребра, судя по твоей походке, уже не заставляют тебя дышать через раз, а кости срослись на удивление правильно, учитывая твое патологическое невезение. Но это... Драко внезапно протянул руку, и Гарри замер, забыв, как дышать. Тонкие пальцы замерли в миллиметре от лица Поттера. Малфой пристально вглядывался в его губы — точнее, в одну, нижнюю, которую пересекала грубая, еще не затянувшаяся до конца багровая трещина. Уродливый след от чьего-то заклятия или точного удара. Он портил лицо Гарри, придавая ему болезненный и одновременно дикий вид. — Твоя губа, Поттер. Это просто катастрофа, — прошептал Драко, и его голос вдруг утратил часть своей язвительности, став пугающе интимным. — Она выглядит так, будто ты пытался перекусить колючую проволоку.  Пальцы Малфоя дрогнули. На мгновение Гарри показалось, что он действительно коснется раны — проведет большим пальцем, заставляя кожу затянуться под действием его магии. Драко и сам этого хотел. Это желание вспыхнуло в его глазах жидким серебром. Но невидимая стена, выстроенная годами взаимных оскорблений и невысказанных слов, удержала его. Он резко отдернул руку, словно обжегся, и вновь нацепил маску высокомерного придурка. — Впрочем, шрамы тебе к лицу. Подчеркивают твою... общую неухоженность, — бросил он, отворачиваясь к столу. — Садись. Завтрак сам себя не съест, а я не намерен смотреть, как ты падаешь в голодный обморок. Гарри неловко опустился на стул, чувствуя, как внутри него вибрирует напряжение. — Ты не на работе? — хрипло, с придыханием спросил он. — Уже почти восемь. Драко изящно отпил кофе, глядя на Гарри поверх края чашки. — Какая поразительная наблюдательность. Кингсли должен выписать тебе еще один орден, — усмехнулся он. — Я взял выходной. Официальный. Для нас обоих.  Поттер нахмурился, собираясь возразить, но Малфой перебил его одним жестом: — Избавь меня от своего самопожертвования. Я переговорил с Министром еще вчера. Я сказал прямо: раз он прекрасно осведомлен, что ты околачиваешься у меня, а мы на данный момент работаем вместе, то мне в министерских коридорах делать абсолютно нечего, пока мой напарник отлеживается дома. Кингсли был... на удивление понимающим. Хотя я абсолютно не силен в понимании человеческих чувств. Малфой на мгновение замолчал, рассматривая солнечный блик на столешнице. — Так что сегодня мы остаемся здесь. Ты будешь пить этот отвратительно полезный настой, который я любезно одолжил тебе из своих запасов, и молчать. А я буду делать вид, что твое присутствие меня не раздражает. Это лучший план на день, который я мог составить, учитывая сложившиеся обстоятельства. Он снова посмотрел на Гарри — пронзительно, глубоко, и в этом взгляде, за слоями сарказма, спряталось нечто тяжелое и темное.  — Ешь, Поттер, — мягче добавил он. — И постарайся не испортить физиономию еще сильнее, пока будешь подносить вилку ко рту. А то глядя на твою губу, я ощущаю только приступ тошноты.

***

После завтрака, который прошёл в каком-то странном молчании, они словно по негласному согласию вернулись обратно в гостиную. На диване всё ещё валялось брошенное Поттером одеяло. Драко устроился в ворохе подушек почти в самом центре дивана. Изящным, отточенным движением палочки он призвал небольшой блокнот в переплёте из мягкой темно-зеленой кожи и теперь что-то быстро, сосредоточенно писал в нём. Гарри же сел на противоположный край. Он чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке. Руки казались лишними, ноги — слишком длинными, голова — ватной. В конце концов, ему пришлось просто уставиться на противоположную стену, на обоях которой играли утренние блики солнца. В голове была каша. О чём говорить? Как вообще ведут себя люди, которые ещё вчера были готовы перегрызть друг другу глотки, а сегодня мило пьют чай?  Ладно, не только сегодня. Но в тот день у него было просто хорошее настроение, и он решил угостить Малфой круассанами. Ну…чисто по-приятельски? «Спросить про погоду? Глупо. Спросить, что он пишет? Слишком личное, Малфой пошлёт меня к чертям», — уныло думал Гарри, продолжая рассматривать невинный кусок стены. Неловкость между ними росла в геометрической прогрессии, сгущаясь в воздухе. Она становилась почти физически осязаемой. Липкой и мешающей сделать глубокий вдох. Малфой, конечно же, это чувствовал. Его перо на секунду замерло в воздухе, оставив на пергаменте крошечную кляксу, а затем он медленно, не поднимая головы, произнес. — Если ты продолжишь так яростно сверлить стену взглядом, Поттер, в ней образуется сквозная дыра. И, видит Мерлин, за ремонт платить придётся мне. Гарри вздрогнул, вырванный из своих мыслей, и резко повернул голову. Малфой наконец закрыл свой дурацкий блокнот, отложил его на низкий столик и, откинувшись назад, посмотрел на него.  — Я просто... задумался, — пробормотал Гарри, чувствуя, как глупо это звучит. Драко издал короткий, тихий смешок — сухой, но лишённый прежней злобы. — Задумался? — протянул он. — Надо же. Какое редкое и, должно быть, болезненное для тебя состояние. И о чём же? О глобальном потеплении или о том, почему дождевые черви не летают? Хотя, в твоем случае, они летают. Ты же у нас волшебник и «Мальчик-которому-можно-всё». Гарри не разозлился. Вместо этого в глубине его глаз загорелась искра азарта. Этот обмен колкостями уже стал их общим своеобразным ритуалом, в котором каждый удар был просчитан и не наносил действительно смертельных ран. — Я думал о том, Малфой, почему в твоём присутствии так сложно сосредоточиться на чём-то действительно важном. Твой пафос заполняет всё свободное пространство в этой комнате. Именно поэтому приходится смотреть на стену, чтобы не сойти с ума от твоей напыщенности. Драко изящно повернулся. Его взгляд на предвещал ничего хорошего. — Цени время, проверенное со мной, Поттер. Может, ты в последний раз видишь глубоко уверенного и знающего себе цену человека, — парировал Драко. Он окинул Поттера оценивающим взглядом. — Кстати, о твоих выдающихся способностях. Я давно хотел спросить...  Малфой сделал паузу, и его губы тронула тонкая, слегка высокомерная усмешка. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени и переплетая пальцы. В его глазах заплясали лукавые огоньки. — Как такого потрясающего, непроходимого полудурка, как ты, вообще взяли в аврорат? Ты же не способен связать двух слов в рапорте, а твоя тактика ведения боя всегда сводилась к «броситься грудью на амбразуру и надеяться, что Грейнджер успеет меня откачать». Разумеется, твоё имя на первой полосе «Пророка» делает Министерству отличную рекламу, но неужели Кингсли настолько отчаялся?  Гарри фыркнул. Он наконец сменил позу — спустил ноги на пол, упёрся локтями в колени и посмотрел прямо на Драко. — Мои рапорты, Малфой, безупречны, — с напускной гордостью ответил Поттер, прищурившись. — Робардс рыдает от восторга каждый раз, когда их читает. А что касается тактики... Она работает. В отличие от твоей тактики «спрятаться за спину папочки и ждать, пока всё само утрясётся». — Я уже долгое время не общаюсь с отцом, — резко, как отрезал Драко, хотя его ноздри слегка дрогнули от укола. — И мой отец, к твоему сведению, обладает куда лучшим чутьём, чем весь твой аврорский штаб, вместе взятый. Если бы вы нанимали людей с интеллектом выше, чем у флоббер-червя, тебе не приходилось бы трансгрессировать полуживым под утро в свой чертов кабинет в Министерстве. Хотя о чем я, если сейчас разговариваю с одним из представителей…весьма интеллектуального рода червей. — О, так ты действительно переживал за меня? — Гарри приподнял бровь, на его губах заиграла лёгкая, слегка дразнящая усмешка. Он подался чуть ближе, сокращая дистанцию. — Не знал, что ты можешь испытывать такие эмоции по отношению ко мне, Малфой. Это так трогательно. Мне стоит начать приносить тебе цветы? Каждое утро? Драко закатил глаза, но Гарри заметил, как на его бледных щеках на мгновение проступил едва заметный румянец. Малфой качнул головой, сдувая прядь с глаз. — Избавь меня от цветов. Лучше приноси приличный огневиски. Тот яд, который ты держишь у себя в кабинете, пригоден разве что для чистки котлов. — Это отличный выдержанный огневиски, — оскорбился Гарри, хотя сам знал, что купил его в сомнительном кабаке в Лютном. — Но, конечно, для твоей нежной аристократической глотки требуется что-то, разлитое эльфами в год твоего совершеннолетия под полной луной. — Именно, — серьёзно кивнул Драко, и в его глазах вспыхнуло искреннее веселье. — Рад, что ты начинаешь это понимать. У тебя ещё есть шанс воспитать в себе подобие вкуса. Хотя, признаться, это долгосрочный и, боюсь, проигрышный проект. Гарри тихо рассмеялся — низким, расслабленным смехом, от которого у Драко внутри что-то сладко потянуло. Поттера откинулся на спинку дивана, вытянув ноги и почти задевая носком колено Малфоя. — Ты невыносим, Малфой, — мягко сказал он, глядя на него сквозь стёкла очков. — Я знаю, Поттер, — так же тихо ответил Драко, и его взгляд скользнул по чужой линии губ, прежде чем снова вернуться к его глазам. Они сидели так близко, что Гарри чувствовал тепло, исходящее от кожи Малфоя. Драко продолжил что-то говорить. Его губы двигались, произнося какие-то слова, но для Гарри они превратились в белый шум, будто он внезапно оказался под толщей воды. Звуки исчезли. Осталось лишь бешено, до боли в ребрах колотящееся сердце. Гарри смотрел на его губы. Они были совсем близко. Бледные, с едва заметной розовинкой, невероятно четко очерченные. Нижняя губа была чуть полнее верхней, и сейчас, когда Драко замедлил свою речь, удивленный внезапным молчанием Поттера, его губы слегка приоткрылись, обнажая кончики ровных зубов.  Гарри завороженно наблюдал за тем, как они двигаются. Внутри него, где-то в самой глубине груди, родилось и мгновенно разрослось дикое, всепоглощающее желание. Оно накатило горячей волной, разрушая все выстроенные ими барьеры. Ему до безумия, до дрожи в пальцах захотелось прижаться к этим губам своими. Почувствовать их текстуру, их температуру. Узнать, каков Драко на вкус, когда он не плюется ядом, а затихает вот так — в нескольких сантиметрах от него. Гарри хотел коснуться их сначала легко, едва ощутимо, просто чтобы проверить, реален ли этот момент, а затем впиться в них отчаянным, животным поцелуем. Мысли Гарри окончательно спутались. В голове билась одна-единственная мысль: «Поцелуй его. Просто подайся вперед на эти несчастные пять сантиметров и поцелуй».  Малфой замолчал окончательно. Его серые глаза, расширившиеся от осознания того, куда именно направлен взгляд Поттера, потемнели, становясь похожими на грозовое небо. Напряжение между ними изменило свой характер: оно перестало быть неловким, теперь оно стало тягучим, полным обжигающего ожидания. Драко не отодвинулся. Он лишь шумно, прерывисто вздохнул, и его губы снова дрогнули, приоткрываясь навстречу неизбежному. Гарри наклонился еще ближе, нарушая последние личные границы, так что тепло его тела волной накрыло замершего Драко. Поттер смотрел прямо в эти потемневшие серые глаза, чувствуя, как внутри все плавится от невыносимого нетерпения. — Я сейчас совершу абсолютную глупость, — хрипло, почти касаясь губами чужого уха, выдохнул Гарри. Голос его сорвался на опасный шепот. — Что-то совершенно дурацкое, в самом худшем своем гриффиндорском стиле... Но я просто ничего не могу с собой поделать. И он поцеловал его.  Это было робкое, отчаянное прикосновение — Гарри накрыл своими губами сухие, плотно сжатые губы Малфоя. Секунда тянулась как вечность.  Драко не двигался, не отвечая на поцелуй и превратившись в холодное изваяние. Внутри у Гарри все оборвалось. Посчитав это безмолвным отказом, он уже начал медленно отстраняться, как вдруг... Малфой словно взорвался изнутри. С глухим, почти животным стоном он рванулся вперед, настигая ускользающие губы Гарри. Его пальцы — длинные, сильные, дрожащие от переполнявшего их напряжения — мертвой хваткой вцепились в плечи Поттера. В те самые упрямые, широкие плечи, которые так дико, до зуда в ладонях, нравились Драко, которые он так давно мечтал сжать в своих руках. Малфой впился в них, сминая ткань футболки, притягивая Гарри к себе с такой яростной силой, будто пытался сломать или присвоить себе навсегда.  Его ответный поцелуй был сокрушительным, голодным и глубоким. Драко буквально заставил Поттера оказаться внизу. И его тяжелая, властная аура накрыла Гарри целиком, прижимая его к дивану и лишая возможности адекватно соображать. Поттер захлебывался этим напором, чувствуя, как чужой язык настойчиво хозяйничает в его рту, а пальцы Малфоя на плечах сжимаются еще сильнее, превращая их «объятия» в сладкую пытку, которую никто из них не хотел прекращать. Их поцелуй сразу же превратился в ожесточенное сражение, в яростную, отчаянную драку без правил на этом тесном, ставшем в одно мгновение крошечным диване. Они сталкивались зубами, задыхаясь от нехватки воздуха, борясь за каждый миллиметр чужого рта, словно на кону стояли их жизни. Это была битва, где никто не хотел уступать.  Гарри настырно пытался навалиться сверху, пытаясь подчинить, зафиксировать Драко своим весом, а Малфой, шумно дыша сквозь стиснутые зубы, упрямо перехватывал инициативу, дергая Поттера за волосы и заставляя того запрокидывать голову, диктуя свой собственный рваный и жесткий ритм. В этой суматохе очки Гарри съехали набок, нелепо зацепившись дужкой за ухо, готовые вот-вот слететь. Его футболка безжалостно задралась почти до лопаток, обнажая горячую, напряженную спину. И в этом беспорядке, в этой взъерошенной, дикой неправильности Поттер казался Драко невыносимо, до боли в груди красивым. Поттер с его лихорадочно блестящими из-под упавшей челки зелеными глазами, с его горячим дыханием был так близко, такой осязаемый и настоящий, что у Драко закружилась голова. Гарри, ведомый слепым инстинктом, запустил ладони под вязаный свитер Малфоя. Его мозолистые, обжигающие пальцы коснулись чувствительной кожи на боках Драко. Малфой крупно, судорожно вздрогнул от этого резкого контраста ощущений, его спина выгнулась навстречу этому прикосновению. Он не отпрянул. Напротив — под этими требовательными, собственническими ладонями высокомерное сопротивление Драко окончательно пало. Он начал плавиться. Гордость отступила, превращаясь в бесхребетное нечто. Он шумно выдохнул Гарри прямо в губы, позволяя чужим пальцам подниматься выше, сжимать ребра, сминая ткань и стирая последние границы между ними. Но даже подчиняясь, Драко не собирался сдаваться без боя. Почувствовав, как Гарри на секунду замер, упиваясь своей победой, Малфой резко перехватил его за затылок. Его пальцы запутались в жестких черных вихрах. Драко скользнул губами чуть в сторону — туда, где на нижней губе Поттера алела свежая, глубокая ссадина. Сувенир после вчерашнего рейда, который до сих пор тревожил Поттера и который раздражающе поднывал при каждом движении.  Драко прижался губами прямо к этой ране. Сначала это было почти грубо — укус, заставивший Гарри глухо зарычать от острой, пронзительной вспышки боли. Но следом за этим Драко облизал поврежденную кожу, слизывая проступившие капли крови. Он превратил этот укус в глубокий, собственнический, залечивающий поцелуй. Он целовал эту рану с такой отчаянной яростью, словно пытался вытянуть из Поттера всю его боль, все его безумие и забрать себе.  Гарри глухо застонал, окончательно теряя контроль, и они снова погрузились в этот хаос, окончательно забыв, где заканчивается один и начинается другой. …а Малфой в какой-то момент словно налетел грудью на невидимую бетонную стену.  В самый пик этой удушающей, безумной лихорадки, когда кислорода в легких перестало хватать, а в ушах набатом застучала собственная кровь, в его сознании вспыхнуло что-то холодное и отрезвляющее.  Хватит. Вы перешли черту. Они не просто перешагнули черту — они с разбега прыгнули в пропасть, из которой Драко уже не выберется живым, если не остановится прямо сейчас.  С яростным, почти жалобным хрипом Малфой уперся ладонями в твердую грудь Поттера и со всей силы толкнул его назад.  Контакт разорвался так резко, словно их ударило током. Драко отшатнулся к самому краю дивана, тяжело, загнанно дыша, и прижал пальцы к собственным искусанным, горящим губам. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Он смотрел на Поттера, и этот вид причинял почти физическую боль. Гарри выглядел абсолютно, непостижимо разрушенным. Его извечно непослушные волосы теперь представляли собой дикий, безумный хаос — результат того, как отчаянно Драко сжимал их пальцами секунду назад. Круглые очки съехали набок, криво зацепившись за ухо, и из-под них лихорадочно блестели потемневшие, расфокусированные зеленые глаза. Но хуже всего были его губы. Они припухли, полыхали яростным пунцовым цветом, а на нижней, прямо посередине, виднелась свежая глубокая царапина от столкновения зубами. Из неё медленно, лениво выкатывалась капля темной, алой крови. Она прочертила тонкую дорожку по его губе и тяжело соскользнула на подбородок. Драко завороженно, с каким-то мазохистским упоением смотрел на эту каплю. Внутри него бушевал первобытный, дикий хаос. Ему хотелось (Мерлин, как же невыносимо ему хотелось!) податься вперед, поймать эту каплю губами, прижаться к Гарри всем телом, спрятать лицо в изгибе его шеи и просто скулить от этой невыносимой, сладкой боли. Сдаться. Позволить Поттеру зафиксировать себя на этом чертовом диване и делать все, что угодно.  Но страх, въевшийся в саму его суть, заставил Драко оцепенеть. Это было слишком. Слишком искренне, слишком грязно, слишком... по-настоящему. Поттер пробивал его с легкостью орудия дальнего действия. Если он уступит сейчас, то от него не останется вообще ничего. — Нет... — выдохнул Драко. Его голос, обычно холодный и ровный, сейчас прозвучал жалко, надтреснуто и хрипло. Он качнул головой, пытаясь сбросить наваждение. — Нет, Поттер. Отойди от меня. Гарри моргнул, словно сквозь туман, приоткрыв рот, на котором все еще блестела влага от их поцелуя. Он попытался податься вперед, протянуть руку. — Малфой... — Замолчи! — Драко почти выплюнул это слово, пятясь назад и позорно упираясь спиной в подлокотник. — Это... это чересчур. Что это вообще такое? Что ты творишь?! Мы... мы не можем. Это безумие. Какая-то гребаная ошибка. Каждое слово давалось с трудом, царапая горло. Драко лихорадочно, дрожащими пальцами попытался поправить воротник своего свитера, стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля, но пальцы не слушались. Он выглядел жалко, и он ненавидел себя за это. Ненавидел Поттера за то, что тот заставил его это почувствовать. — Не подходи ко мне, — предупреждающе, сдавленно прошептал Малфой, заметив, как Гарри дернулся в его сторону.  Драко резко поднялся с дивана. Ноги на секунду подогнулись, но он устоял. Не глядя больше на Поттера — потому что если бы он посмотрел в эти зеленые глаза еще раз, то точно бы упал обратно в его объятия, — он стремительно, почти бегом направился к выходу. Шаги были рваными, быстрыми. Дверь захлопнулась за ним с оглушительным хлопком. Гарри остался один сидеть на тесном диване. Он медленно поднял руку, коснувшись пальцами разбитой губы, и размазал каплю крови по подбородку. Тепло чужого тела все еще ощущалось на его коже, в воздухе отчетливо пахло Малфоем и грозой, но сам Драко исчез.  Поттера смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как внутри него медленно разрастается глухая, звенящая пустота. В голове не было ни одной связной мысли. Бился только один-единственный вопрос: «Что, черт возьми, ему делать теперь?»