Светлячок в темноте

— Мне нужно уйти на пару дней, — сказал Сугишита, затягивая пояс на своём тёмном дорожном кимоно. За спиной у него висел заплечный мешок — тощий, собранный наспех. — Не выходи из дома, пока я не вернусь. Вообще. Даже до колодца. Понял? Акихико, сидевший за столиком с кистью в руке, поднял голову. — Ага, — ответил он. — А куда ты? — По делам. — Сугишита помедлил, будто раздумывая, стоит ли говорить больше. — Нужно достать кое-какие снадобья. Здесь таких нет. И ещё… кое-что проверить. Он явно не хотел вдаваться в подробности, а Акихико, наученный опытом, не стал допытываться. Просто кивнул и вернулся к свитку. — Еда в котле, вода в кувшинах, травы для отвара на полке, — перечислил Сугишита уже от двери. — Если что-то случится — не геройствуй. Прячься. Под половицами есть погреб. Ты знаешь где. — Знаю, — подтвердил Акихико. — Иди уже. Я справлюсь. Сугишита задержался на пороге. Бросил на него долгий, тяжёлый взгляд — угрюмый, как всегда, но с какой-то странной, невысказанной тревогой. Потом коротко кивнул и вышел, притворив за собой дверь. Акихико остался один. Он не боялся одиночества — после всего пережитого тишина и пустой дом казались почти роскошью. Весь первый день он провёл за переписыванием свитков и чтением старых записей Сугишиты, которые нашёл на дальней полке. Записи были посвящены демонической физиологии, ритуалам и свойствам трав — сухо, педантично, с аккуратными схемами на полях. Угрюмый, нелюдимый Сугишита оказался на удивление прилежным исследователем. Акихико читал, запоминал, делал пометки. На второй день к вечеру ему стало скучно. Он обошёл дом, поправил травы под потолком, перемыл посуду, протёр низкий столик. Выглянул в окно — за криптомериями садилось солнце, золотисто-розовое, мирное. Где-то вдалеке пели цикады. Он подумал: что плохого может случиться, если он просто выйдет на крыльцо? Всего на минуту. Подышать вечерним воздухом. Он не вышел. Помнил предупреждение. Но он приоткрыл ставню пошире и сел у окна, глядя, как темнеет лес. Именно в этот момент он их и увидел. Двое. Молодые демоны — на вид чуть старше его самого, может, лет по двадцать. Высокие, темноволосые, с белой кожей и красивыми, породистыми лицами, какие были у всех демонов в той деревне. Они шли от кромки леса прямо к дому, и шли так уверенно, будто имели на это полное право. Один — повыше, с длинными волосами, собранными в хвост, в тёмно-синем кимоно с гербом. Второй — пониже, широкоплечий, с короткими волосами и нагловатой ухмылкой на тонких губах. Акихико отпрянул от окна. Сердце забилось часто-часто, как тогда, в темнице. Он метнулся к двери — проверить засов. Заперто. Потом к ставням — закрыл, задвинул деревянную щеколду. В доме стало темно, только свет очага бросал дрожащие тени на стены. Он замер. Прислушался. — …точно здесь? — донёсся приглушённый голос снаружи. — Точно. Я сам видел, как он сюда ходил. На отшибе, больше негде. — И что, Сугишита правда держит здесь человека? Того самого? — Говорю тебе, да. Забрал из темницы под шумок, никто не заметил. А теперь, слышь, ушёл куда-то. Хата пустая. Только человечишка внутри. Смех. Короткий, жестокий. — Ну так чего мы ждём? Поглядим, что там за сокровище. Может, и себе кусочек отхватим. Раз Сугишита не делится. Дверь задрожала от удара. Потом ещё одного. Акихико попятился, оглядываясь в поисках пути к погребу. Поздно. Новый удар — и засов, старый, расшатанный, слетел с петель. Дверь распахнулась. Демоны вошли. В полумраке дома, освещённого только очагом, они казались ещё выше, ещё страшнее, чем снаружи. Их тени метались по стенам, как языки чёрного пламени. Акихико стоял у дальней стены, прижавшись спиной к дереву, и смотрел на них широко распахнутыми светло-карими глазами. На нём было простое домашнее кимоно — светлое, почти белое, которое Сугишита дал ему взамен изорванной одежды, в которой его взяли в плен. Кимоно было ему великовато, оно мягко облегало его тонкую фигуру, скрадывая угловатость плеч. Золотые волосы, уже отросшие и чистые, свободно лежали на плечах. Шрам на скуле, ещё розовый, пересекал нежную кожу наискось. Демоны замерли на пороге. Переглянулись. — Это девка, — сказал широкоплечий с короткими волосами. В его голосе звучало искреннее, почти комичное изумление. — Сугишита прячет здесь человеческую девку. — Да ладно, — второй, с длинными волосами, прищурился, разглядывая Акихико. — А хотя ты прав.— он шагнул ближе, и Акихико инстинктивно вжался в стену. — Прямо как в легендах. Божественная дева, раненая, пленённая. Редкость. — Я не девушка, — сказал Акихико. Голос его, высокий и срывающийся от страха, прозвучал совсем не убедительно. Скорее наоборот — только подтвердил их догадку. Демоны снова переглянулись, и на их лицах расплылись одинаковые, масляные улыбки. — Стесняется, — протянул длинноволосый. — Ну, это ничего. Мы тебя не обидим. Мы только попробуем. Сугишита же пробовал? Чем мы хуже? — Я. Не. Девушка, — по слогам повторил Акихико. Он попытался говорить твёрже, но страх сжимал горло, и слова выходили жалкими, срывающимися. — И вам лучше уйти. Сейчас же. Сугишита вернётся, и… Демон шагнул к Акихико и, не дав ему опомниться, схватил за плечо. Пальцы демона были холодными и жёсткими, как стальные прутья. Акихико рванулся — бесполезно. Второй демон уже заходил сбоку, отрезая путь к двери. — Тише, тише, красавица, — ворковал длинноволосый. — Не бойся. Больно не будет. Наверное. Акихико забился в его руках с отчаянием, какого не испытывал даже под градом камней. Тогда, на площади, он был добычей, вещью — но его достоинство, его тело, самая сокровенная его часть, не были под угрозой. Сейчас же он понял с леденящей, тошнотворной ясностью, что именно они собираются сделать. Его тошнило от их запаха — сладковатого, приторного. От их прикосновений. От того, как один из них уже возился с его поясом, а второй заламывал ему руки за спину. — Отпустите! — закричал он. — Пожалуйста! Я человек! Просто человек! — Вот и славно, — прошептал длинноволосый ему в ухо. — Нам человек и нужен. Ткань затрещала. Акихико почувствовал, как холодный воздух коснулся его плеча — кимоно сползло, обнажая кожу. Он закрыл глаза. Не так. Не так. Он выжил под камнями, выжил в темнице, выжил, когда ему ломали кости, — чтобы теперь?.. Со стороны двери повеяло удушующей демонической злобой. В проёме стоял Сугишита. Он не был похож на того угрюмого, вечно сутулящегося демона, которого Акихико знал. Нет — сейчас он был страшен. Рост, казалось, стал ещё выше, плечи развернулись, и мышцы — те самые, обычно скрытые под бесформенной одеждой, — вздулись под дорожным кимоно, когда он шагнул вперёд. Его тёмно-карие глаза, обычно мутные и неподвижные, горели. Патлатые чёрные волосы растрепались, обрамляя лицо, искажённое яростью — настоящей, холодной, демонической яростью, на которую он, оказывается, был способен. Длинноволосый демон обернулся на шум. Его лицо успело измениться — с масляной ухмылки на гримасу узнавания и ужаса. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — может, оправдаться, может, позвать на помощь, — но не успел. Сугишита не произнёс ни слова. Он просто схватил длинноволосого за горло одной рукой и отшвырнул в стену с такой силой, что доски треснули. Демон сполз по стене и затих — жив, кажется, но без сознания. Второй, широкоплечий, отпустил Акихико и попятился, выставив руки перед собой. — Сугишита, погоди, я могу всё… Он не договорил. Сугишита ударил его — не рукой, не оружием, а просто шагнул вперёд, и воздух вокруг него сгустился, стал плотным, тяжёлым, и широкоплечего отбросило в угол, как тряпичную куклу. Тот врезался головой в балку и обмяк, потеряв сознание. Затем демон, вщяв за одежду каждого из обмягших соплеменников вышвырнул их на улицу и закрыл дверь. В доме стало тихо. Только треск очага и хриплое, загнанное дыхание Акихико. Мальчик стоял, прижавшись к стене, придерживая сползшее кимоно дрожащими руками. Его лицо было белее бумаги. Светло-карие глаза смотрели на Сугишиту, но не видели его — они всё ещё были там, в моменте, когда чужие руки касались его тела, когда чужие пальцы возились с поясом. Сугишита, не глядя на поверженных, шагнул к нему. Его лицо всё ещё было страшным — но ярость в глазах гасла, уступая место чему-то другому. Тревоге. Чувству вины. Он протянул руку — медленно, осторожно, как к раненому зверю. — Акихико. Мальчик не ответил. Он смотрел сквозь него. Дышал рывками, как будто воздуха не хватало. — Они тебя… Акихико покачал головой — едва заметно. Не успели. Сугишита выдохнул. Потом, не спрашивая разрешения, шагнул вплотную и обнял его — крепко, сильно, словно пытаясь заслонить от всего на свете. Акихико замер в его руках. А потом что-треснуло. Слёзы хлынули из его глаз, неконтролируемые, горячие. Он плакал навзрыд, вцепившись пальцами в дорожное кимоно Сугишиты, как утопающий хватается за обломок доски. Всё, что он сдерживал — всю ту неделю, все те дни, весь тот ужас, — вырвалось наружу разом. Рыдания сотрясали его тело, он захлёбывался слезами, не мог выговорить ни слова, только скулил, жалобно и тонко, как побитый щенок. — Тихо, — Сугишита прижимал его к себе, и в его голосе, всегда глухом и неохотном, прорезалась несвойственная ему мягкость. — Тихо. Ты в безопасности. Никому тебя не дам. Он говорил и говорил — отрывисто, неуклюже, но не переставая, — и его холодные руки гладили Акихико по спине, по золотым волосам, а Акихико всё плакал и плакал, уткнувшись лицом в его грудь. Прошла целая вечность, прежде чем рыдания стихли. Акихико всё ещё дрожал, но дыхание выровнялось. Сугишита, не разжимая объятий, осторожно опустился на пол, увлекая его за собой. Так они и сидели — на дощатом полу, среди разгрома, в двух шагах от бесчувственных тел. Демон — высокий, жилистый, угрюмый — и мальчик с золотыми волосами, всё ещё всхлипывающий у него на плече. — За что? — прошептал Акихико, когда смог говорить. Голос его был сорванным, сиплым. — За что они так? Я им ничего не сделал. Ничего. Почему они все хотят меня… убить, съесть, изнасиловать… почему? — Потому что они боятся, — сказал Сугишита глухо. — И потому что они хотят. Того, что в тебе. Искры. Божественной сути. Даже если она чужая, даже если ты сам ею не владеешь — она светится, и они это видят. А то, что светится, хочется либо уничтожить, либо присвоить. — Это не ответ. — Акихико отстранился, заглянул ему в лицо. Его светло-карие глаза, заплаканные и красные, требовали правды. — Что они говорили? Я не всё понял. Они говорили обо мне как о девушке — это я разобрал. Почему им вообще нужно было… это? Сугишита замер. Его лицо, только начавшее смягчаться, снова стало угрюмым — даже более угрюмым, чем обычно. Он отвёл взгляд. Молчал долго, очень долго. — Ты не обязан… — начал Акихико. — Обязан, — перебил его Сугишита. Голос его звучал глухо и неохотно, как всегда, когда разговор касался чего-то важного. — Ты должен знать. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Чтобы такой, как ты, — тот, в ком застряла божественная искра, — выпустил свою силу, он должен пройти через определённый… ритуал. Или, вернее, через событие. Переход. Инициацию. — Какую? Сугишита посмотрел ему прямо в глаза. Его тёмно-карие омуты были серьёзны и мрачны. — Ты должен разделить ложе. С мужчиной или женщиной — не важно. Но это должно случиться. Это древний закон. Сила небожителя не может жить в ребёнке. Она должна перейти во взрослого. А для мира — что для людей, что для демонов, что для богов — взрослым становятся через это. Через близость. Через единение тел. Акихико замер. Кровь прилила к его щекам, а потом так же быстро отхлынула, оставив лицо бледным. — То есть… — его голос сорвался, — …то есть я должен… с кем-то… чтобы искра проснулась? — Да. — И поэтому они… — он осёкся. — Они хотели не просто… они хотели завладеть силой. Они думали, что если возьмут меня силой, то искра перейдёт к ним? — Возможно, — сказал Сугишита. — А возможно, они просто хотели тебя. Ты привлекателен. Особенно для демонов. Тонкий, светлый, с этой искрой внутри — ты как светлячок в темноте. Но да, если бы кто-то из них действительно овладел тобой — с твоего согласия или без, — твоя сила могла бы пробудиться. И она могла бы стать доступной… им. Повисла тишина. Тяжёлая, давящая. Акихико сидел, глядя в одну точку. В его голове роились мысли — страшные, липкие, отвратительные. Он думал о том, что его тело — не только его. Что оно — ключ, инструмент, сосуд. Что любой демон в этой проклятой деревне может решить, что имеет право этим ключом воспользоваться. А потом он подумал о Сугишите. О том, кто вытащил его из темницы. Кормил, лечил. О том, кто связал их кровь, чтобы Акихико не мучился. О том, кто отшвырнул двоих демонов, как котят. О том, кто сейчас обнимал его — угрюмого, нелюдимого, но такого надёжного. Акихико поднял руку. Медленно, неуверенно коснулся лица Сугишиты — резкой скулы, холодной щеки, жёсткой линии челюсти. Демон замер. Не отстранился, но и не двинулся навстречу. Просто смотрел — тёмно-карие глаза широко распахнуты, насторожены. — Если я должен пройти через это, — прошептал Акихико, — я хочу, чтобы это был ты. Сугишита моргнул. Его губы приоткрылись — он хотел что-то сказать, но Акихико уже подался вперёд. Медленно, давая ему время отстраниться, давая себе время передумать. Но Сугишита не отстранился. Их губы встретились. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Губы Сугишиты были прохладными, как всегда, и Акихико снова почувствовал этот мятный, ледяной холодок его слюны — но теперь он не пугал. Он обволакивал, успокаивал. Акихико закрыл глаза и прижался крепче, и Сугишита ответил — осторожно, неуверенно, как человек, который давно разучился целовать, если вообще когда-то умел. Поцелуй длился всего несколько секунд. Когда они отстранились, Акихико увидел лицо демона — всё такое же угрюмое, но с лёгким, едва заметным румянцем на бледных скулах. И с выражением, которому он не мог подобрать названия. Удивление? Смущение? Страх? Сугишита мягко, но решительно взял Акихико за плечи и отстранил от себя — ровно на расстояние вытянутой руки. Его ладони, холодные и шершавые, лежали на плечах мальчика бережно, но твёрдо, не давая ему снова податься вперёд. — Подожди, — сказал он. Голос его звучал глухо, с обычной неохотной хрипотцой, но в нём появилась какая-то новая нота — не суровость, нет, а скорее печальная, усталая серьёзность. — Остановись. Акихико замер. Его светло-карие глаза, всё ещё влажные от слёз, смотрели на Сугишиту с недоумением и тенью обиды. — Ты не хочешь меня, — произнёс он тихо. Это был не вопрос. Сугишита поморщился. Его угрюмое лицо исказилось — не от раздражения, а от того, что слова, как всегда, не слушались, застревали в горле, не желали складываться в нужные фразы. — Дело не в этом, — сказал он наконец. — Не в том, хочу я или нет. Дело в том, что… — он запнулся, потёр переносицу своими длинными пальцами, — …это должно случиться не так. Не со мной. Не сейчас. — Но ты сам сказал: чтобы искра пробудилась, я должен… — Я знаю, что я сказал. — Сугишита поднял на него глаза. В тёмно-карих омутах читалось что-то, чего Акихико раньше не видел — какая-то глубокая, застарелая печаль. — Но я не говорил, что это должен быть первый встречный. Благодарность — не повод для этого. Чувство долга — не повод. Страх, что кто-то другой сделает это насильно, — тем более не повод. Он замолчал, подбирая слова. Акихико ждал. — Послушай, — продолжил Сугишита медленно, — я не очень хорошо разбираюсь в людях. И в небожителях тоже. Но я знаю одно: такая вещь, как первая близость, — она не должна быть сделкой. Или спасением. Или лекарством от страха. Она должна случиться с кем-то, кого ты по-настоящему полюбишь. Понимаешь? Не из благодарности. Не от безысходности. А потому что твоё сердце само потянется к этому человеку. Или не к человеку. К тому, кто тебе дорог. — А если этот кто-то — ты? — спросил Акихико. Сугишита отвёл взгляд. Его челюсть сжалась, на скулах заходили желваки. Молчание длилось долго — целую вечность, — прежде чем он ответил: — Ты ещё юн, Акихико. Не хочу, чтобы это случилось из страха. Или из благодарности. Или потому, что кто-то другой мог сделать это раньше. Если когда-нибудь… — он запнулся, — …если когда-нибудь, когда подрастёшь ты почувствуешь это не от страха, а от чего-то другого, — тогда поговорим. А пока — нет. Акихико опустил голову. Его золотые волосы упали вперёд, закрывая лицо. Несколько секунд он сидел неподвижно, переваривая услышанное. Потом поднял глаза. В них больше не было обиды. Только тихая, почти болезненная нежность. — Ты странный, — сказал он. — Для демона. — Я знаю, — ответил Сугишита. — Мне это часто говорят. — Но ты можешь хотя бы… — Акихико осёкся, не зная, как сформулировать. — Не уходить? Просто побыть рядом? Сугишита посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул. — Это я могу. Он снова привлёк Акихико к себе — но теперь иначе. Без той судорожной, защитной хватки, что была раньше. Мягче. Теплее. Они легли на футон — старый, пахнущий травами, всё ещё хранящий тепло от очага. Сугишита лёг на спину, а Акихико пристроился рядом, положив голову ему на плечо — туда, где под тканью кимоно угадывались крепкие, жилистые мышцы. Демон, поколебавшись, обнял его одной рукой — длинной, надёжной, как балка, поддерживающая крышу. Так они лежали в тишине. Огонь в очаге почти догорел, только угли мерцали багровым, отбрасывая на стены мягкие, дрожащие тени. За окном пели ночные цикады, и их песня была похожа на перезвон крошечных колокольчиков. Акихико поднял голову. Посмотрел на Сугишиту. Лицо демона в полумраке казалось ещё более резким, чем обычно — тени лежали под скулами, в глазницах, вдоль линии челюсти. Но выражение было не угрюмым. Скорее задумчивым. Почти умиротворённым. — Можно? — прошептал Акихико. — Что — можно? — Поцеловать тебя. Сугишита помолчал. Потом едва заметно кивнул. Акихико приподнялся на локте, склонился над ним. Его золотые волосы, распущенные, чистые, мягко светились в отблесках углей, когда он наклонился. Он действовал медленно — давал Сугишите время передумать, отстраниться, отвернуться. Но демон не двигался. Только смотрел на него снизу вверх — тёмно-карие глаза в полумраке казались совсем чёрными, бездонными, но не страшными. Скорее, беззащитными. Их губы встретились. Первый поцелуй был почти невесомым — просто прикосновение, сухое и тёплое, длящееся не дольше одного удара сердца. Акихико отстранился на волосок, проверяя реакцию. Сугишита не открыл глаз. Не отодвинулся. Его губы — обычно плотно сжатые в тонкую, угрюмую линию — слегка приоткрылись. Приглашая. Акихико поцеловал его снова. На этот раз глубже. Он почувствовал прохладу демонических губ — ту самую, знакомую, но теперь она не пугала, а манила, как глоток ключевой воды в жаркий день. Почувствовал лёгкое покалывание — слюна Сугишиты всё ещё обладала своими обезболивающими свойствами, и теперь это ощущение разливалось по его губам, по языку, мягко притупляя все тревоги, оставляя только тепло и странное, щемящее чувство безопасности. Он провёл языком по нижней губе демона — осторожно, спрашивая разрешения. Сугишита ответил не сразу. Его дыхание, ровное и холодное, на секунду сбилось. Потом его губы раскрылись чуть шире, и он ответил — так же осторожно, едва заметно, кончиком языка коснувшись языка Акихико. Прикосновение было мимолётным, почти случайным, но от него по телу мальчика пробежала дрожь — не от холода, не от страха, а от чего-то совершенно нового, чему он ещё не знал названия. Они целовались медленно, тягуче, без спешки. В этом не было голода — только нежность, только исследование, только желание быть ближе. Акихико целовал уголок губ Сугишиты — там, где они вечно были опущены вниз в угрюмой гримасе. Целовал шрам над бровью, о происхождении которого никогда не спрашивал. Целовал острые скулы, холодные веки, переносицу, кончик носа. Сугишита не отвечал на эти поцелуи — просто лежал, прикрыв глаза, позволяя ему делать что угодно, и его дыхание становилось всё более неровным, всё более глубоким. Руки Акихико скользнули выше — по груди демона, по широким плечам, по жилистой шее. Он зарылся пальцами в его волосы — густые, чёрные, жёсткие, но удивительно мягкие там, у самых корней, где они ещё не успели спутаться. Сугишита чуть заметно вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. — Тебе нравится? — прошептал Акихико. — Не знаю, — ответил Сугишита так же тихо. Его голос прозвучал непривычно — менее глухо, более открыто. — Я… никогда этого не делал. — Я тоже никогда, — признался Акихико. Он снова поцеловал его — на этот раз в шею, туда, где под бледной кожей бился пульс. Медленный, размеренный, совсем не такой частый и загнанный, как у него самого. Сугишита судорожно вздохнул, и его рука, лежавшая на спине Акихико, чуть сжалась, притягивая его ближе. Так они и пролежали — целуясь, прикасаясь, но не переступая черты, которую Сугишита обозначил. Ласки были минимальными: пальцы, скользящие по плечам и шее; губы, прижимающиеся к вискам и векам; тихое, размеренное дыхание на двоих. И в этой минимальности было больше близости, чем в любом ритуале. Акихико заснул первым. Его голова лежала на плече Сугишиты, одна рука — на его груди, прямо над сердцем. Демон ещё долго лежал без сна, глядя в потолок, слушая дыхание мальчика, чувствуя теплоту его тела рядом с собой. Потом и его глаза закрылись. *** Утром Акихико не было. Сугишита проснулся от холода — того самого, который появляется, когда рядом больше никто не лежит. Он протянул руку в сторону, ожидая нащупать теплое тело, золотые волосы, тонкое плечо. Пальцы коснулись лишь смятого покрывала. Пусто. Он сел на футоне резко, мгновенно, как будто и не спал вовсе. Оглядел комнату. Очаг погас. Ставни были приоткрыты, и сквозь них лился серый утренний свет. У стены стоял низкий столик — на нём, аккуратно придавленный тушечницей, лежал лист рисовой бумаги, исписанный мелким, убористым почерком Акихико. Сугишита встал. Подошёл к столику. Взял письмо. И начал читать. «Сугишита. Когда ты найдёшь это, меня уже не будет в твоём доме. Прости, что ухожу вот так, не попрощавшись. Если бы я стал прощаться, ты бы начал задавать вопросы, а я не хочу тебе лгать. И не хочу, чтобы ты меня останавливал. Я должен рассказать тебе правду. Правду, которую скрывал всё это время. Я — не случайный сосуд. Не ошибка. Не человек, в которого по нелепой случайности попала чужая искра. Я — один из небожителей. Настоящий. Моё имя Акихико Нирэи, и мне действительно пятнадцать, но всё остальное — мою суть, мою сила, мою миссию — я скрыл. Три месяца назад один из демонов твоей деревни убил младшего небожителя. Убил подло, из засады, ради его силы. Совет небожителей решил, что деревня должна быть уничтожена в ответ — вся, целиком, как гнилой плод, который нельзя оставить на ветке. Меня послали вперёд — разведчиком. Я должен был притвориться слабым, беспомощным, случайно заполучившим искру. Я должен был дать себя схватить. Всё должно было выглядеть так, будто я — жертва, а не охотник. Я должен был понять: есть ли в этой деревне хоть кто-то, ради кого стоит её пощадить. И я нашёл. Ты — единственный. Единственный, ради кого Совет не будет настаивать на полном истреблении демонов твоего вида. Ты — добрый, Сугишита. Я знаю, ты считаешь себя угрюмым, мрачным, нелюдимым. Но доброта — это не улыбки и не ласковые слова. Доброта — это когда ты не можешь смотреть, как кого-то мучают. Когда ты действуешь, даже если это невыгодно. Когда ты даёшь, ничего не прося взамен. Деревня не будет уничтожена полностью. Я избавлюсь только от тех, кто действительно виновен: от твоего деда, который отдал приказ убить меня, от тех демонов, что бросали камни, от тех двоих, что ворвались вчера в твой дом, и от нескольких других, чью вину я видел своими глазами. Остальных я пощажу. Ты должен будешь занять пост главы клана, он твой по праву. Ты справишься. Ты гораздо сильнее, чем думаешь — и физически, и духом. И ты будешь справедливым главой. Я знаю. И мы обязательно увидимся снова. Я не прощаюсь навсегда. Я не могу проститься навсегда с тем, кто стал для меня… Впрочем, это слово я оставлю до нашей следующей встречи. Береги себя. И не вини себя ни в чём. Ты всё сделал правильно. Акихико Нирэи. P.S. Переписанные свитки с ритуалом я оставил на полке. Они могут пригодиться тебе как будущему главе. Ты хороший целитель, даже если сам в это не веришь». Сугишита дочитал. Опустил руку с письмом. Постоял неподвижно несколько долгих, бесконечных мгновений. Потом подошёл к двери, распахнул её и вышел на крыльцо. Над лесом криптомерий поднималось солнце. Золотистое, яркое, совсем как волосы Акихико. Где-то далеко, над деревней демонов, в небо поднимался столб дыма — но не чёрного, не страшного, а светлого, почти прозрачного. Как будто горело что-то маленькое и уже ненужное, и ветер быстро уносил пепел прочь. Сугишита стоял и смотрел на этот дым. Его лицо было всё таким же угрюмым — плотно сжатые губы, насупленные брови. Но в уголках глаз, там, где ресницы были чуть влажными, что-то блестело. Может, утренняя роса. Может, нет. — Небожитель, — произнёс он тихо, пробуя это слово на вкус. — Надо же. Он вздохнул — тяжело, всей грудью. Потом развернулся, вошёл в дом и начал собираться. В деревне его ждали дела. И ответы на вопросы, которые обязательно возникнут у выживших. А в груди, там, где временная кровная связь всё ещё пульсировала крошечным холодком, теплилась странная, необъяснимая уверенность: это ещё не конец. Они действительно увидятся снова. Небожитель и демон. Мальчик с золотыми волосами и угрюмый затворник с криптомериевой опушки. Он положил письмо в кимоно — туда, поближе к сердцу. И зашагал к деревне.