Светлячок в темноте

Очнулся он в тепле. Это было первое, что он осознал. Тепло — не обжигающее, не лихорадочное, а ровное, окутывающее, как нагретая солнцем вода. Под ним было что-то мягкое. Он лежал на футоне — добротном, пахнущем теплом и травами, но настоящем, с ватной прослойкой, с чистым, хоть и застиранным, покрывалом. Над ним был потолок — не каменный свод, а деревянные балки, тёмные от времени, с паутиной в углах. Где-то рядом тихо потрескивал огонь. Пахло дымом, сушёными травами и всё тем же запахом старой бумаги, который он запомнил от своего спасителя. — Очнулся. Голос доносился откуда-то слева. Акихико повернул голову — движение отозвалось болью в шее, в рёбрах, в руке — и увидел Сугишиту. Демон сидел у очага, поджав под себя ноги, и что-то помешивал в глиняном котелке. Одет он был в то же простое, тёмное кимоно, но теперь без пояса, небрежно запахнутое. Патлатые волосы были собраны в низкий хвост, открывая резкое, костлявое лицо с неизменно угрюмым выражением. — Где я? — прошептал Акихико. — У меня, — коротко ответил Сугишита. Он поднялся — всё с той же привычной сутулостью, от которой его высокий рост казался ещё более гротескным, — и подошёл ближе. В руках у него была плошка с чем-то дымящимся. — Это рисовый отвар. Пей. Маленькими глотками. Он опустился на колени рядом с футоном и поднёс плошку к губам Акихико. Мальчик послушно приоткрыл рот. Тёплая жидкость потекла в горло — пресная, чуть солоноватая, с каким-то травяным привкусом. После недели голода это казалось пищей богов. Сугишита дал ему выпить ровно половину, потом убрал плошку. — Хватит пока. Желудок отвык. Если выпьешь сразу много, будет хуже. Акихико кивнул — слабо, едва заметно. Его глаза уже привыкли к полумраку и теперь изучали пространство вокруг. Дом был небольшим. Одна комната, служившая, видимо, и спальней, и кухней, и всем остальным. Стены из грубо отёсанного дерева, щели между досками заткнуты мхом. У одной стены — очаг с почерневшим котлом. У другой — низкий столик, заваленный свитками и какими-то свёртками. Полумрак, чистота и минимум вещей. Запахи трав, дыма, старой бумаги. И тишина — глубокая, ненарушаемая, только треск дров в очаге. — Сейчас будет больно, — предупредил Сугишита всё тем же ровным, мрачным тоном. — Твои кости срастались целую неделю. Неправильно. Криво. Мне придётся ломать их снова и фиксировать как следует. Акихико похолодел. Он помнил тот хруст в темнице. Помнил белую вспышку боли. Неужели снова? — Я… — его голос дрогнул, сорвался. — Я не… — Надо, — отрезал Сугишита, и в его голосе не было жестокости — только мрачная, тяжёлая решимость. — Если оставить как есть, ты на всю жизнь останешься калекой. Рука не будет сгибаться. Рёбра будут давить на лёгкое. Колено не сможет держать вес. Он помолчал, отвёл взгляд. На его угрюмом лице снова мелькнула тень вины — быстрая, едва уловимая. — Прости, — сказал он тише. — Я знаю, что ты уже натерпелся. Но выбора нет. Он начал с руки. Акихико лежал, вцепившись здоровой рукой в покрывало, пока демон разматывал старые, пропитанные гноем бинты. Под ними открылась багровая, воспалённая кожа. Предплечье было деформировано — посередине, там где кость сломалась под ударом камня и срослась за неделю без фиксации, образовался уродливый бугор. Сугишита ощупал его длинными пальцами, осторожно, но каждое прикосновение отдавалось прострелом до самого плеча. — Здесь, — пробормотал он скорее себе, чем Акихико. — И здесь. Приготовься. Акихико зажмурился. Он слышал своё дыхание — частое, поверхностное, загнанное. Слышал, как бьётся сердце — в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Слышал, как где-то далеко, в другой вселенной, потрескивает огонь в очаге. И потом — хруст. Кость сломалась с тем же кошмарным, сочным звуком, что и в темнице, но теперь Акихико был в сознании. Он почувствовал всё. Острую, режущую вспышку в месте перелома, и следом — волну тошнотворной, выворачивающей наизнанку боли, которая прокатилась по всему телу. Он закричал — на этот раз получилось, горло исторгло пронзительный, животный вопль. Слёзы хлынули из глаз. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но Сугишита держал его крепко, прижимая руку к футону. — Тихо, тихо, — голос демона был низким, почти успокаивающим, хотя выражение лица оставалось всё таким же мрачным. — Самое страшное позади. Сейчас будет легче. Он работал быстро. Вправил кость — ещё один, менее громкий, но не менее болезненный хруст, — наложил на предплечье густой слой тёмной мази, пахнущей травами и чем-то резким, металлическим. Мазь сначала обожгла, потом начала холодеть, притупляя боль. Сверху Сугишита наложил шину из двух бамбуковых пластин, туго перевязал полосками чистой ткани. Движения его были точными, выверенными, но в них чувствовалась какая-то неопытность — он не был целителем, он был просто тем, кто когда-то, возможно, учился этому по книгам. — Дыши, — скомандовал он. — Медленно. Глубоко. Акихико попытался. Воздух входил в лёгкие рывками, со всхлипами, но постепенно дыхание замедлялось. Боль в руке стала глухой, пульсирующей — всё ещё ужасной, но уже не сводящей с ума. Потом настала очередь рёбер. Сугишита помог ему сесть — вернее, приподнял его, поддерживая под спину. Акихико застонал: каждое движение отдавалось в груди. Демон осторожно размотал бинты, и мальчик впервые увидел свой торс. От вида его затошнило снова. Рёбра выступали так, будто хотели прорвать кожу. Слева, там, где пришёлся удар камнем, была вмятина — кости ушли внутрь, срослись неровно, вдавливаясь в лёгкое. Кожа над этим местом была синюшно-багровой, с желтоватыми краями. Сугишита нахмурился ещё сильнее — казалось, его лицо вообще не умеет принимать другое выражение, только угрюмое и мрачное. Но на сей раз в этом мраке промелькнуло что-то ещё. Отвращение? Да. Но не к Акихико. К тому, что с ним сделали. — Тут хуже всего, — сказал он тихо. — Придётся ломать два ребра. Я постараюсь быстро, но… — Он осёкся, будто не зная, как закончить. — Просто кричи, если нужно. Здесь никого нет, никто не услышит. Акихико не хотел кричать. Он хотел потерять сознание. Хотел провалиться в темноту, в беспамятство, куда угодно, лишь бы не чувствовать того, что сейчас произойдёт. Но тело, измученное, но упрямое, не давало ему этой милости. Сугишита положил ладонь ему на грудь — холодную, широкую. Надавил, нащупывая место перелома. Акихико зажмурился, вцепился зубами в собственное плечо — единственное, до чего мог дотянуться. А потом демон нажал сильнее. Хруст. Ещё один. Два ребра одно за другим подались под его пальцами, возвращаясь в правильное положение. Акихико почувствовал, как что-то сдвинулось у него внутри — что-то, чему там быть не полагалось, что давило на лёгкое и мешало дышать. Боль была не острой, а какой-то глубинной, костной, разливающейся по всей грудной клетке. Он закричал снова — на этот раз в собственное плечо, и зубы прокусили кожу. Во рту появился вкус крови — его собственной, горячей и солёной. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Мир покачнулся, накренился, но не провалился — сознание, цепкое и живучее, удержало его на краю. — Всё, — голос Сугишиты пробивался сквозь пелену. — Рёбра вправлены. Акихико не отвечал. Он плакал — беззвучно, без всхлипов, просто слёзы текли по его щекам и капали на голую, костлявую грудь. Он не был воином. Он был мальчиком, который любил смотреть на море и запоминать облака. А теперь его тело ломали и собирали заново, как сломанную куклу. Сугишита работал молча. Наносил мазь — холодную, густую. Накладывал полосы ткани, туго обматывая грудную клетку. Каждый раз, когда его пальцы касались кожи Акихико, мальчик вздрагивал, но уже не пытался вырваться — сил не было. Он только следил за лицом демона сквозь пелену слёз. Угрюмое. Всегда угрюмое. Но иногда — вот как сейчас, когда он думал, что Акихико не смотрит — в тёмно-карих глазах проступало что-то, похожее на вину. Словно он чувствовал ответственность за каждую секунду этой боли, хотя сам же её и причинял, чтобы исправить. Оставалось колено. Сугишита убрал покрывало с ног Акихико, и мальчик увидел. Увидел то, что так долго прятал под тканью. Колено было чудовищно распухшим — багрово-синим, с желтоватыми подтёками, неестественно вывернутым. Сустав не сгибался уже неделю и застыл в одном положении. Кожа на нём натянулась до блеска. — Тут кость не сломана, — сказал Сугишита, ощупывая колено. Акихико зашипел от боли. — Но чашечка смещена. И связки… возможно, порваны. Я вправлю чашечку, но на связках я ничего не могу сделать. Они будут заживать сами, долго. Возможно, ты всегда будешь немного прихрамывать. Акихико проглотил эту новость. Прихрамывать. После всего, что было, перспектива хромоты казалась почти благословением. Могло быть хуже. Могло не быть ноги. Могло не быть его самого. — Делайте, — прошептал он. — Что нужно. Сугишита посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул и взялся за колено двумя руками. Одна ладонь легла выше сустава, вторая — ниже. Движение было резким, быстрым — он не предупреждал, потому что предупреждать было бессмысленно. Раздался влажный, хлюпающий звук, от которого Акихико чуть не стошнило снова. Коленная чашечка встала на место. Боль была яркой, ослепительной, но короткой — как удар молнии, который сразу уходит, оставляя после себя только гулкое эхо. Акихико выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание. По телу прошла дрожь — крупная, сотрясающая всё его существо. Зубы застучали. Холодно. Почему так холодно? Ведь рядом очаг. Ведь он под одеялом. — Это шок, — объяснил Сугишита, не дожидаясь вопроса. Он уже накладывал мазь на колено, обматывал его тугой повязкой. — Сейчас пройдёт. Ты молодец. — Холодно… Сугишита не ответил. Он закончил с повязкой, укрыл Акихико одеялом до подбородка и поднялся. Подошёл к очагу, зачерпнул из котелка ещё рисового отвара, добавил в него что-то из маленького глиняного горшочка. — Выпей, — сказал он, вернувшись и поднося плошку. — Здесь снотворное. Тебе нужно поспать. Завтра будет легче. Акихико послушно выпил. Горечь травяной настойки перебила пресный вкус отвара. Он откинулся на подушку — старую, но мягкую, набитую гречишной шелухой. Веки наливались тяжестью. Тело, наконец, начало отпускать — боль не ушла, но отодвинулась, стала терпимой. — Почему? — спросил он, уже засыпая. — Почему вы… помогаете мне? Долгая пауза. Треск дров в очаге. Потом голос — низкий, глухой, угрюмый: — Потому что это неправильно. Всё это. Ты просто ребёнок. А они… — Пауза. Вздох — тяжёлый, как будто демон держал этот воздух в груди много лет. Ещё одна пауза, ещё более долгая. — Тебе нужно поспать. И Акихико действительно проваливаясь в сон — впервые за неделю не в холод, не в боль, а в тепло и относительный покой, — подумал, что это самый странный демон, которого он встречал. *** Два дня и две ночи Акихико провёл в беспамятстве. Он не спал — именно провалялся в горячечном, липком забытьи, где явь мешалась с кошмарами, а кошмары были неотличимы от яви. Ему снилась — или не снилась? — деревня демонов. Синие фонари, качающиеся на несуществующем ветру. Лица — белые, красивые, равнодушные, — склоняющиеся над ним. Камни, летящие со всех сторон. Хруст собственных костей — такой громкий, такой отчётливый, что он просыпался с криком. А потом снова проваливался в темноту. Иногда сквозь пелену он чувствовал прикосновения. Холодные пальцы на лбу, на запястье, на шее — проверяющие пульс, температуру. Холодная ткань, пропитанная травяным отваром, ложилась на его горящий лоб. Чей-то голос — низкий, глуховатый — что-то говорил, но слов было не разобрать. Просто звук, просто ритм, просто якорь, за который цеплялось его мечущееся сознание. Его поили. Опять изо рта в рот — он узнавал это ощущение, прохладные губы, ледяная слюна, живительная влага, текущая в горло. Кормили — рисовым отваром, перетёртой кашей, чем-то ещё, что он глотал рефлекторно, даже не просыпаясь. Меняли повязки — он чувствовал, как бинты разматываются, как мазь холодит кожу, как новые полосы ткани туго, но бережно обхватывают его рёбра, его руку, его колено. И каждый раз, когда процедура грозила разбудить его болью, холодные пальцы задерживались чуть дольше, и боль отступала, приглушённая чем-то, чему он не знал названия. На третий день он открыл глаза. В доме было светло. Не тот серый, пыльный полумрак, который он помнил, — а настоящий, солнечный свет. Он лился сквозь приоткрытую ставню, косой полосой ложился на дощатый пол, и в этой полосе танцевали пылинки. Пахло дымом, сушёными травами, старой бумагой. И тишина — только где-то далеко пела птица, и трещали цикады, и шелестел ветер в кронах деревьев. Акихико моргнул. Потом ещё раз. Он лежал на том же футоне, укрытый тем же застиранным покрывалом, в том же доме. И — он не сразу это осознал — ему почти ничего не болело. Он осторожно, недоверчиво пошевелил пальцами правой руки. Пальцы слушались. Мальчик попытался согнуть левую — ту, что была сломана, — и почувствовал лишь лёгкую, тянущую боль под шиной. Не ту разрывающую, сводящую с ума муку, что была раньше. Просто ощущение заживающей раны. Рёбра. Акихико сделал глубокий вдох — и ничего. Ну, почти ничего. Лёгкая теснота в груди, словно она была туго перебинтована (она и была), но никакой острой боли, никакого хруста смещённых костей. Сердце билось ровно, спокойно. Колено под повязкой не пульсировало, не горело — просто немного ныло, как старая, забытая рана. Акихико медленно, боясь спугнуть это ощущение, сел на футоне. Голова слегка закружилась, но в остальном — он сидел. Сам. Без посторонней помощи. Впервые за полторы недели. — Не делай резких движений. Голос раздался от двери. Сугишита стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел на него. В одной руке он держал глиняную плошку, от которой поднимался пар, в другой — свёрток чистой ткани, видимо, для смены повязок. Патлатые чёрные волосы были небрежно стянуты в хвост, но несколько прядей выбились и свисали вдоль лица. Одет он был по-домашнему — тёмное кимоно без пояса, наброшенное на плечи, и под ним… Акихико замер. Под кимоно угадывалось тело, которого он не ожидал увидеть. Раньше, в темнице, да и в первый день здесь, Сугишита казался ему тощим, угловатым — сплошные кости и сутулые плечи. Но теперь, в этом небрежном домашнем облачении, когда ткань то и дело соскальзывала с плеча, открывая руку до локтя, стало видно: демон не был тощим. Он был жилистым, сухим, как дикий зверь, привыкший к долгим переходам и скудной пище. Под бледной, серовато-белой кожей перекатывались мышцы — не показные, не бугры, которые наращивают для красоты, а настоящие, рабочие мышцы. Длинные, экономные, плотно обтягивающие кости. Широкие плечи, сильная шея, руки с выступающими венами. Просто он так сильно сутулился, так старательно втягивал голову в плечи, что всё это богатырское сложение уходило в тень, делалось незаметным. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Сугишита, отлепляясь от косяка и подходя ближе. Он опустился на колени рядом с футоном, поставил плошку на пол, и его тёмно-карие глаза — всё такие же угрюмые, насупленные — внимательно оглядели мальчика. — Мне… — Акихико прислушался к себе. — Мне почти не больно. Сугишита ничего не ответил. Он взял плошку и протянул ему. — Ешь. Это рисовая каша с травами. Теперь можешь сам. Акихико принял плошку обеими руками. Левая, со сломанной костью, слушалась плохо, пальцы подрагивали, но он справился. Каша была тёплой, чуть солоноватой, с горьковатым травяным привкусом — он уже узнавал этот вкус, вкус здешней стряпни. Он съел несколько ложек, прежде чем снова заговорить. — Вы что-то сделали. Это был не вопрос. Его ум — быстрый, цепкий, всегда подмечающий несостыковки, — уже сложил детали в картину. Слишком быстрое заживление. Слишком резкое исчезновение боли. И этот странный холодок, который он чувствовал теперь где-то глубоко в груди — не свой, чужой, словно крошечный кусочек льда, вплавленный в сердце. Сугишита долго молчал. Он сидел на пятках, положив руки на колени, и смотрел в сторону — не на Акихико, а куда-то на заваленный свитками столик. Челюсть его была плотно сжата. Угрюмое выражение лица стало ещё более мрачным, почти злым, но Акихико уже научился читать этот мрак. Это была не злость. Это была неловкость. Смешанная с чем-то похожим на стыд. — Да, — сказал он наконец. Голос его звучал ещё более неохотно, чем обычно, будто каждое слово приходилось вытягивать клещами. — Я провёл ритуал. — Какой ритуал? Ещё одна пауза. Сугишита вздохнул — тяжёло, как будто воздух в его лёгких весил больше, чем положено. — Скрепление крови, — произнёс он глухо. — Это… ну, как если бы я поделился с тобой своей жизненной силой. Демоны восстанавливаются быстрее людей, особенно такие, как я. Теперь часть этой способности передана тебе. Акихико отложил ложку. Смотрел на демона, ожидая продолжения. — Я не мог смотреть, как ты мучаешься, — сказал Сугишита, и в его голосе промелькнуло что-то почти жалобное — но тут же исчезло, задавленное привычной угрюмостью. — Даже с вправленными костями ты бы провалялся здесь месяц, а то и два. И всё это время тебе было бы больно. Я… — он осёкся, потёр переносицу длинными пальцами, — в общем, я провёл ритуал. Он замолчал. Акихико ждал. — Но ты должен понимать, — продолжил Сугишита после долгой, мучительной паузы, — он временный. Ритуал. Кровная связь между демоном и человеком не может быть постоянной. Оно действует, пока твоё тело не исцелится полностью. Как только последняя кость срастётся, как только последняя рана затянется — связь разорвётся сама. И ты снова станешь собой. Обычным человеком. Ну, насколько ты вообще обычный, — он бросил короткий взгляд на Акихико, и в тёмно-карих глазах мелькнуло что-то похожее на мрачную иронию. — С искрой, — уточнил Акихико. — С искрой, — подтвердил Сугишита. — Она от этого ритуала никуда не делась. Я её не трогал. Она всё ещё в тебе. Просто теперь у тебя будет время разобраться с ней на своих условиях. Акихико медленно кивнул. Его ум перерабатывал информацию, раскладывал по полочкам. Кровная связь. Временная. Демоническая регенерация. Искра всё ещё здесь. И Сугишита — угрюмый, мрачный, немногословный Сугишита — поделился с ним собственной жизненной силой, хотя никто его об этом не просил. — Вы могли просто оставить меня заживать самому, — сказал Акихико тихо. — Это было бы… проще. Для вас. Сугишита поднялся. Подошёл к очагу, взял котелок, налил себе какого-то травяного отвара в грубую глиняную кружку. Двигался он всё с той же привычной сутулостью, но теперь Акихико видел: даже в этой сутулости чувствовалась сила. Скрытая, невыставленная напоказ, но ощутимая. Как у лука, который постоянно держат натянутым, но никогда не стреляют. — Проще, — повторил он, не оборачиваясь. — Но я не для того тебя вытаскивал из темницы, чтобы ты ещё два месяца корчился от боли. Это было бы… — он запнулся, подбирая слово. — Неправильно. Акихико чуть не улыбнулся. Вот, значит, как это называется. — Спасибо, — сказал он. — Это очень ценно. Сугишита не ответил. Он стоял спиной к нему, глядя в огонь, и его плечи под тёмным кимоно были напряжены. Но Акихико успел заметить — краешком глаза, самым уголком зрения — как дёрнулся уголок его губ. Мальчик взял ложку. Каша уже почти остыла, но он ел — медленно, маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу. За окном пели цикады. Солнечный свет медленно полз по дощатому полу. И где-то глубоко внутри, под чужим холодком кровной связи, под затихшей болью, под слоем пережитого ужаса, его искра — божественная, неразобранная, случайная — тихо, едва заметно пульсировала. Дни потекли размеренно, как вода в неглубоком ручье — не быстро, не медленно, просто в своём собственном, неторопливом ритме. Акихико поправлялся. К концу второй недели он уже мог ходить по дому без посторонней помощи, пусть и опираясь на грубо обструганный деревянный посох, который Сугишита вырезал для него одним вечером — молча, угрюмо, но с неожиданной аккуратностью. Шину с руки сняли. Рёбра больше не ныли при глубоком вдохе. Повязка на лице сменилась тонкой полоской ткани, а потом и вовсе исчезла, оставив после себя лишь розовый, нежный шрам, пересекающий скулу наискось. Единственным напоминанием о пережитом оставалась хромота — лёгкая, едва заметная, но упрямая. Колено, как и предсказывал Сугишита, до конца не восстановилось. Связки заживали долго и неохотно, и Акихико привык припадать на правую ногу при ходьбе — сперва со стыдом, потом с тихим, философским приятием. Могло быть хуже. Могло не быть ноги. Могло не быть его самого. Он много думал об этом теперь — о том, что могло быть, и о том, что случилось на самом деле. Его ум, привыкший раскладывать мир на составные части и запоминать каждую деталь, теперь работал безостановочно, перемалывая пережитое. Иногда это было мучительно — воспоминания о темнице, о камнях, о голоде накатывали внезапно, без предупреждения, и тогда он замирал на месте, глядя в одну точку, пока волна ужаса не отступала. Но чаще это было просто… свойством его натуры. Он запоминал. Он анализировал. Он учился. И он обращался к Сугишите с подчёркнутым уважением — поначалу. Низко кланялся, благодарил за каждую плошку риса, обращался на «вы» и старался не поднимать глаз. На четвёртый день такого обращения Сугишита не выдержал. Они сидели за низким столиком — Акихико ел, Сугишита, по своему обыкновению, пил травяной отвар и делал вид, что читает какой-то старый свиток с пожелтевшими краями. Акихико в очередной раз поблагодарил его за еду, использовав самую вежливую форму, какую знал. Сугишита отложил свиток. Поднял глаза — тёмно-карие, угрюмые, с насупленными бровями. Долго смотрел на мальчика, и в этом взгляде читалось что-то среднее между раздражением и неловкостью. — Хватит, — сказал он. Голос его звучал глухо, с обычной неохотной хрипотцой. — Простите? — Акихико замер с палочками в руке. — Хватит выкать. — Сугишита отвёл взгляд, уставился в стену, будто та была интереснее собеседника. — Мы почти ровесники. Мне девятнадцать. Разница небольшая. Обращайся ко мне… нормально. Без этих церемоний. Я не твой господин и не твой начальник. Просто… — он запнулся, подбирая слово, и его угрюмое лицо стало ещё мрачнее, — …просто тот, у кого ты временно живёшь. Акихико моргнул. — Девятнадцать? — переспросил он. — А что, выгляжу старше? На это Акихико не нашёлся что ответить. Сугишита выглядел… по-разному. Когда он сутулился в углу, закутанный в своё бесформенное кимоно, с патлатыми волосами, закрывающими лицо, ему можно было дать и тридцать, и триста лет — возраст демонов вообще читался с трудом. Но иногда, когда он забывался, когда распрямлял плечи или закатывал рукава, чтобы помешать угли в очаге, — тогда вдруг становилось видно, что он молод. Просто молод. Высокий, жилистый, с резкими чертами лица, которые ещё не успели огрубеть окончательно. — Хорошо, — сказал Акихико осторожно. — А как мне к тебе обращаться? Просто Сугишита? Или по имени? Демон пожал плечами — одно плечо поднялось чуть выше другого, движение было дёрганым, неуклюжим. — Как хочешь. Мне всё равно. — Тогда Сугишита, — решил Акихико. Сугишита кивнул и снова уткнулся в свиток. Разговор был окончен. Но Акихико заметил, что его плечи — широкие, сильные, вечно напряжённые — чуть-чуть расслабились. Совсем чуть-чуть. Но для такого угрюмого и зажатого существа даже это было прогрессом. Через несколько дней Акихико попросил бумагу. — Мне нужно записать тот ритуал, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скрепление крови. Я хочу понять, как он работает. От начала и до конца. Сугишита поднял бровь. Он как раз чистил рыбу — длинные пальцы двигались с отточенной, нечеловеческой ловкостью, отделяя чешую от плоти. — Зачем? — Потому что, — Акихико помедлил, — я помню, что ты рассказал. Но память может подвести. А записанное — нет. И потом… — он набрал воздуха, — …если со мной что-то случится, если связь даст сбой, я хочу знать, что делать. Сугишита ничего не ответил. Просто кивнул — коротко, отрывисто — и вернулся к рыбе. На следующее утро рядом с футоном Акихико лежала стопка чистой рисовой бумаги, кисть, тушечница и два свитка с описанием ритуала. Один был старым, с выцветшими чернилами и осыпающимися краями — видимо, оригинал. Второй — сравнительно новым, написанным тем же убористым, угловатым почерком, каким Сугишита, должно быть, делал заметки для себя. Акихико провёл пальцем по иероглифам — строки были ровными, почти педантичными. Неожиданно для того, кто ходит в незапахнутом кимоно и пьёт отвар из треснутой кружки. Он сел за низкий столик — тот самый, заваленный свитками, — разложил бумагу, растёр тушь. И начал переписывать. Работа поглотила его целиком. Он писал медленно, тщательно, сверяя каждый иероглиф с оригиналом, перечитывая каждую строку по два, по три раза. Ритуал был сложным — многосоставным, с десятком условий и оговорок. Кровь демона и кровь человека. Добровольность с обеих сторон. Временной ограничитель, привязанный к физическому состоянию реципиента. Энергетический обмен, который прекращался автоматически, как только тело исцелялось до определённого порога. И главное — ритуал не затрагивал душу. Не порабощал. Не создавал долга. Просто переливал силу, как воду из одного сосуда в другой. Акихико переписывал его три дня. На третий день Сугишита, проходя мимо с охапкой дров, бросил взгляд на его работу и остановился. — Ты переписываешь его в третий раз, — заметил он. Это был не вопрос. — В первом варианте я допустил ошибку в пятой строке третьего раздела, — ответил Акихико, не поднимая головы. — Во втором — неправильно начертил схему энергетического потока. Здесь линии пересекаются, а не идут параллельно. Видишь? — он указал кистью на оригинал. — Это важно. Если начертить неправильно, поток будет нестабильным. Сугишита посмотрел на схему. Потом на Акихико. Потом снова на схему. На его угрюмом лице промелькнуло что-то — может, удивление, может, уважение, — но он быстро нахмурился, вернувшись к привычной мрачности. — У тебя хорошая память, — сказал он. — И усидчивость. — Память — это всё, что у меня есть, — ответил Акихико просто. — Силы нет. Божественной силы тоже нет, — он невесело усмехнулся. — Только искра, которую я не знаю, как использовать. А память… память никогда не подводила. Сугишита хмыкнул. Постоял ещё немного, будто хотел что-то добавить, но не решился. И пошёл растапливать очаг. Хозяйство, которое вёл Сугишита, было скромным, но требовало постоянных усилий. Дом стоял на отшибе — маленький, деревянный, с протекающей в одном месте крышей и покосившимся крыльцом. Вокруг рос густой лес криптомерий, тёмный и молчаливый, а за лесом, по словам Сугишиты, начинались поля, принадлежавшие другим демонам. Ни реки, ни ручья поблизости не было — только старый колодец позади дома. Еду приходилось добывать самим: Сугишита охотился, ловил рыбу в далёком горном озере, собирал съедобные травы и коренья. Иногда покупал рис и соль у торговцев, но редко — он не любил показываться в деревне. Акихико пытался помогать. Очень пытался. Начал он с самого простого — мытья посуды. Демон, увидев его с мокрой тряпкой в руках, сперва нахмурился, но ничего не сказал. Потом Акихико взялся подметать пол — старая метла из бамбуковых прутьев была тяжеловата для его тонких, ещё не до конца окрепших рук, но он справился. Потом попробовал натаскать воды из колодца — и тут же был остановлен. — Не надо, — сказал Сугишита, появляясь будто из ниоткуда и забирая у него ведро. — Ты ещё хромаешь. Уронишь — придётся доставать. Я сам. — Но я хочу помочь, — возразил Акихико. — Помогай по-другому. Так он стал отвечать за травы. Сугишита показал ему связки сушёных растений, развешанные под потолком — одни для еды, другие для лекарственных отваров, третьи для ритуалов. Акихико, с его цепкой памятью, выучил названия и свойства за день. На второй день он уже сам сортировал новые пучки, принесённые Сугишитой, и раскладывал их по плетёным корзинам. На третий — приготовил первый травяной отвар самостоятельно, и демон, попробовав, молча кивнул. Это был максимум похвалы, на который он был способен. По вечерам они сидели у очага. Сугишита — чиня что-нибудь (вечно у него ломалась то удочка, то ставня, то сандалия), Акихико — переписывая свитки или просто глядя в огонь. Разговоры текли медленно, с долгими паузами. Но Акихико уже привык. Он понял: Сугишита не враждебен. Не холоден. Просто он не умеет говорить иначе. Слова для него — как камни: тяжёлые, их нужно ворочать с усилием. Но каждое произнесённое им слово имело вес. Однажды вечером, когда за окном моросил дождь и капли стучали по деревянной крыше, Акихико отложил кисть и спросил: — Почему ты живёшь один? Сугишита, который в тот момент зашивал прореху в своём кимоно, замер. Игла с ниткой повисли в воздухе. Он долго молчал — так долго, что Акихико уже решил, что ответа не будет. — Так проще, — сказал он наконец. — Меньше проблем. — Ты не любишь свою деревню? Сугишита усмехнулся — криво, невесело. — Я не люблю то, что они делают. Они не любят то, что я… не делаю. Он замолчал, и Акихико не стал допытываться. Вместо этого он взял кисть и вернулся к свитку. Дождь шелестел за стеной. Огонь потрескивал в очаге. Два существа — демон и бывший почти-небожитель — сидели в тишине, каждый занятый своим делом, и эта тишина была странно уютной. Почти домашней.