Соль на губах

Антей появился на утренней службе через три дня. Шото заметил его сразу, хотя молился с закрытыми глазами. Просто воздух в храме изменился и стал плотнее, тяжелее, с привкусом чего-то далёкого и солёного. Священник открыл веки и увидел высокий тёмный силуэт в северном приделе, у колонны, где обычно никто не стоял, потому что оттуда плохо видно алтарь. Моряк не крестился, не кланялся. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел. Шото поспешил отвернуться к Царским вратам, но краем глаза всё равно видел, что Антей не отводит взгляда. Он смотрит не на иконы и не на крест, да и уж точно не на дары. На самого священника, и в этом взгляде не было ничего молитвенного. Служба тянулась долго. Каждое слово ектеньи давалось Шото с трудом не потому, что он забыл текст, а потому, что чувствовал спиной чужое внимание. Как будто на него смотрели сквозь одежду, сквозь рясу, сквозь кожу, именно туда, где бьётся сердце и где прячутся мысли, которые он сам себе боялся договаривать после встречи с моряком. Когда служба закончилась и прихожане потянулись к выходу, Антей не двинулся. Он остался у колонны, словно терпеливый кот, который заприметил мышь и знает, что та выйдет к нему сама.

***

Шото попытался скрыться в алтаре. Переставил дискос, протёр потир, поправил завесу, лишь бы не выходить. Но дьякона в Гнилых Клинках не было, а староста Айзава давно ушёл домой кормить свинью. И когда священник наконец собрался с духом и вышел из алтаря через боковую дверь, Антей стоял прямо на паперти. — Отец Шото, — сказал моряк. — Да, — ответил тот и опустил глаза. Выше и ниже смотреть было некуда, ведь если поднять голову, то упрёшься в чужой подбородок, а это слишком близко. — Ты долго возился. Я думал, ты сбежал через чёрный ход. Шото дёрнул плечом, немного неловко, по-юношески. — В храме нет чёрных ходов. Есть только один вход, как в жизнь. Антей коротко усмехнулся, скривил уголок рта и сразу выпрямил. — А я слышал, в жизнь входов много. Просто некоторые слишком узкие. Священник не понял намёка. Подумал, что речь идёт о евангельской игольной игле, через которую верблюду не пролезть, и кивнул: — Да. Потому и надо очищать душу. Моряк ничего не ответил, только посмотрел на Шото сверху вниз, разница в росте была заметной, почти восемь пальцев, и когда Антей стоял близко, священник чувствовал себя ребёнком, которого застали за чем-то недозволенным. — Ты не голоден? — вдруг спросил Антей. — Я вчера собрал в лесу дикий чеснок и съедобные коренья. Айзава показал места, а у меня как раз есть котелок и лепёшки из ячменной муки. Могу разогреть. Шото моргнул. Предложение было настолько обыденным, что он растерялся. — Я… пост соблюдаю. Но ячмень и травы можно. — Я знаю, — спокойно ответил моряк. — Я спрашивал у Айзавы. Это было странно. Зачем моряку, который задержится ненадолго, расспрашивать старосту о правилах поста, если сам соблюдать наврятли будет? Шото хотел спросить, но вместо этого сказал: — Хорошо. Давай. И сам удивился тому, как легко согласился.

***

Келья Шото находилась за храмом - небольшая каморка из тёсаного камня, с одним окном, выходящим на кладбище. Здесь пахло сушёными травами, старой бумагой и остывшими углями. Священник постелил на стол льняную скатерть, единственную, которая была и поставил две глиняные миски и деревянные ложки. Антей вошёл, чуть согнувшись в дверях, косяк для него был низковат. В руках он нёс котелок, из которого шёл пар с запахом чеснока и тмина. Поставил на стол, сел напротив и улыбнулся той же короткой, быстрой улыбкой. — Похлёбка называется «весенний костёр». Мне сказали, её варят, когда пост долгий и хочется чего-то живого. Чеснок жжёт язык, как огонь, но это хороший жар. — Ты много плавал? — спросил Шото, разливая варево по мискам. — С детства. Сперва юнгой, потом матросом, потом… — Антей запнулся, помешивая ложкой похлёбку. — Потом сам понял, что не хочу возвращаться на берег. В море проще, там всё честно. Морем правит природа, а не люди. Она не спрашивает, служишь ты кому-то или нет, просто накрывает и губит. — В море переживаешь только о том, выживешь ли ты, — заметил священник. — Но на суше появляются и другие заботы. — Может быть. — Моряк подул на ложку, попробовал. — Но знаешь, когда ты в открытом океане и вокруг ничего - ни земли, ни огней, только вода и небо, то тогда начинаешь понимать, что всё, что ты называл грехом, на самом деле просто… Естество. Как дыхание или... Как этот чеснок, он жжёт? Но ты всё равно жуёшь, потому что внутри холодно. Шото замер с ложкой на полпути. — Ты так не думаешь? — спросил он тихо. — Я думаю, что человек боится того, что внутри него. Не потому, что это плохо, а потому, что это сильнее его. Антей говорил спокойно, глядя в миску, тягучее знание окутывало его и от этого у Шото зачесались пальцы. После еды моряк не уходил. Он осмотрел келью неспешно, будто привык подолгу изучать то, что его окружает. Провёл пальцем по корешкам книг, потрогал лампаду, задержался взглядом на узкой постели у стены. — Ты спишь один? — спросил вдруг. — А с кем ещё? — удивился Шото. Антей пожал плечами плавно, так пожимают плечами звери, когда их гладят против шерсти. Сравнение хоть и забавное, но правдивое. — Ну, не знаю. Молодой священник в глухой деревне. Должно быть, скучно одному. — Молитва не даёт скучать, — ответил Шото, но что-то кольнуло его под рёбра. Не больно, а сладковато, если бы съел ложку мёда натощак. — Молитва, — повторил Антей, пробуя слово на вкус. — А ты сильно громкий в молитве? Или тихий? Некоторые любят, чтобы их слышали. — Бог и так слышит, — сказал священник, чувствуя, что разговор уходит в сторону, которой он не понимает. — А я не о Боге. Я о соседях. Деревня маленькая, стены тонкие. Если ты молишься ночью, тебя наверняка слышно. Шепчешь что-то в темноте, может, даже имя чьё-то… Шото нахмурился. Он действительно молился ночью, иногда вслух, когда не мог заснуть. Но соседняя изба, где жила вдова с тремя детьми, стояла в трёх шагах и вдова ни разу не жаловалась. — Ты к чему ведёшь? — прямо спросил он. Антей улыбнулся. Встал со скамьи, подошёл к окну, посмотрел на кладбищенские кресты, качающиеся на ветру. — Ни к чему, я просто спрашиваю. Ты слишком серьёзный, отец Шото. Всё понимаешь буквально. А некоторые вещи нужно не понимать, а чууувствовать. Растянув последнее слово, он обернулся через плечо. В сером свете, падающем из окна, его лицо казалось вырезанным из старой кости: твёрдым, гладким и опасным. — Возьмём опять в пример, чеснок. Его нельзя понять, пока не положишь на язык и не обожжёшься. Пока он не заставит тебя дышать чаще и тооолько тогда ты узнаешь, что это такое. Не раньше. Шото сидел неподвижно. Ему показалось, что в словах моряка есть какой-то второй смысл, но он не мог уловить, какой именно. Чеснок - это чеснок. Язык - это язык. Жар - это просто жар от острого. — Ты хорошо говоришь, — сказал он наконец. — Как проповедник. — Я не проповедник, — сладко улыбнулся Антей. — Я просто тот, кто не боится положить что-то в рот, даже если это жжётся.

***

Моряк ушёл, когда солнце начало клониться к верхушкам сосен. Шото проводил его до двери и долго стоял на пороге, глядя вслед широкой спине, которая быстро растаяла в сумерках. Потом вернулся в келью, убрал миски, перекрестил постель и лёг. Он пытался молиться, по правилу, по долгу. Но слова путались. Наконец закончив, он заснул с мыслью, что чесночная похлёбка - это очень вкусно. И почему он раньше не пробовал такое? Только под утро, в той зыбкой полосе между сном и явью, ему вдруг почудилось, что Антей, когда говорил про «жар» и «дышать чаще», смотрел не в окно и не в миску, а на его, Шото, губы. Но это же глупость, правда? Он перевернулся на другой бок и уснул уже без сновидений.