Соль на губах

Сон пришёл без стука. Шото лежал в своей узкой постели. Стоило моргнуть и вдруг комната исчезла, растворилась, как утренний туман над болотом. Вместо каменных стен оказалось что-то тёплое, полутемное, пахнущее солью и мятой. Он не мог понять, где находится, то ли в лодке, то ли в чьих-то объятиях. Кто-то стоял за его спиной, высокий, плотный, дышащий в затылок. Шото чувствовал жар чужого тела сквозь тонкую рубаху, но не мог обернуться. Губы касались не целуя его шеи, просто скользя, как перо по бумаге. Длинные пальцы, такие тёплые лежали на его талии, чуть выше пояса, и не двигались. Просто держали. — Ты даже не представляешь, как пахнешь, — сказал голос. Низкий, хрипловатый, до боли знакомый. — Ладан и чистота, как алтарь, которого никто не касался. Не представляешь, как ты сладок. Шото хотел ответить, но рот не слушался. Вместо слов из горла вырвался тихий, чужой ему самому звук, не то стон, не то всхлип. Пальцы на талии сжались чуть сильнее, чем нужно. — Хочешь, я покажу тебе, что ты прячешь? — прошептал голос у самого уха. — Или ты боишься? Шото открыл рот и проснулся. Было темно. За окном ни луны, ни звёзд и только глухая, тяжелая тьма, какая бывает перед рассветом. Священник лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Рубаха прилипла к телу, на лбу выступила испарина и где-то внизу живота тупая, незнакомая тяжесть, от которой хотелось то ли застонать, то ли выть. Он не понимал, что это. Он никогда не трогал себя там с той целью, о которой шептались на исповеди мужики. Он знал, что такое плотский грех, знал из книг, из чужих слов, из покаянных слёз прихожан. Но сам никогда не испытывал. Тело его было чистым сосудом, не тронутым глиной желания. Всю свою жизнь ему было просто не до этого, подобного рода утехи его не удовлетворяли и лишь вызывали отвращение к своему телу. До этой ночи. Шото сел на постели. Потянулся к лампаде, руки дрожали так сильно, что кресало выпало трижды, прежде чем трут задымился. Масляный свет выхватил из темноты узкое лицо, бледное как воск, и глаза огромные, тёмные, с непривычным блеском. — Отче наш, иже еси на небесех, — начал он шёпотом, — да святится имя Твоё… Слова рассыпались. Он сбился на третьем «да будет воля Твоя» и начал сначала. Потом ещё раз. Потом ещё. Он молился, пока голос не сел, пока колени не заболели от твёрдых досок, пока угли в кадильнице не погасли окончательно. Он молился так, как молятся перед смертью, с тем ужасом и с надеждой, с обещанием никогда больше... Но образ не уходил. Тёплые пальцы на талии, губы у шеи, а также голос, который говорил.. «Ты даже не представляешь, как пахнешь» Шото зажмурился. Раскрыл глаза. Образ стоял на месте и не пропадал. Возобновил молитву с новой силой.

***

На утренней службе он не мог смотреть на северный придел. Он знал, что Антей там. Стоит у колонны, сложив руки на груди, и смотрит, как всегда на каждое утро последних дней. Шото читал ектенью, повернувшись к Царским вратам спиной к приделу, но кожей затылка чувствовал чужой взгляд, тяжёлый и тёплый, липкий, как мёд. На «Иже херувимы» голос дрогнул. Староста Айзава поднял бровь, но промолчал. После службы Шото не вышел к прихожанам. Заперся в алтаре, упал на колени перед престолом и прошептал в дерево: — Господи, если это искушение - забери. Если это наказание - прими. Если это… — Он запнулся. Не мог выговорить следующее слово. — Если это он… изгони. Тишина. Лампада моргнула.. Сквозняк, наверное. Шото поднял голову. Над престолом, на запрестольном образе, Спаситель смотрел на него усталыми, покорными глазами. Не гневными, не карающими. Просто усталыми глазами, которые видели это уже тысячу раз и знают, что ничего не изменится. — Не молчи, — попросил Шото. — Пожалуйста. Скажи что-нибудь. Икона молчала. А где-то за стеной, в северном приделе, высокий тёмный силуэт медленно повернулся и вышел из храма, так и не перекрестившись.

***

С этого дня всё пошло вразнос. Шото перестал спать. Не мог - стоило закрыть глаза, как возвращались руки, губы, голос, тяжесть в животе. Он ложился в постель и лежал с открытыми глазами до первых петухов, глядя в потолок и перебирая чётки до кровавых мозолей. А когда проваливался в забытьё на час-другой, снилось одно и то же: темнота, жар, прикосновения, которые не доходили до конца и вызывали такое возбуждение, что с каждым разом становилась всё страшнее и противнее. Сон всегда обрывался на полпути, прям в самый сладкий миг, когда пальцы начинали скользить ниже, когда голос шептал «не бойся», когда тело уже готово было сдаться. Но Шото просыпался. И просыпался с криком, полным боли и отчаяния.

***

Он начал молиться по шесть часов в сутки. Запирался в храме после полуночи, падал ниц перед амвоном и бился лбом о каменные плиты, пока на коже не выступала кровь. Он постился так, что рёбра начали проступать сквозь рясу. Он пил только святую воду и ел чёрствые просфоры, крошащиеся в пальцах как пепел. Ничего не помогало. Антей приходил на каждую службу. Стоял в северном приделе. Смотрел. Не подходил, не заговаривал, не трогал, а просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы Шото терял нить молитвы, путал псалмы, забывал слова, которые знал наизусть с шести лет. Однажды после вечерни священник запер храм и, шатаясь от истощения, побрёл в келью. Там, на пороге, увидел ветку дикого чеснока, перевязанную сухой травинкой. Лежала на камне так аккуратно, словно подарок. Шото схватил её, швырнул в угол и простоял остаток ночи на коленях перед образом Богородицы, трясясь в ознобе. — За что? — шептал он. — За что Ты послал мне это? Я служил Тебе. Я был верен. Я не брал чужого, не лгал, не желал. Почему сейчас? Почему он? Образ Младенца на руках Матери смотрел на него спокойно, равнодушно почти. Шото засмеялся. Первый раз в жизни не от радости или облегчения, а от того, что разум начал складываться пополам, не в силах вынести весь этот бред. — Ты меня слышишь? — крикнул он в пустоту. — Почему я?! Никто так и не ответил.

***

На четырнадцатый день Шото перестал выходить из кельи. Староста стучался, звал на службу, но священник не отвечал. Он лежал на постели, глядя в потолок, и перебирал в голове одно и то же: сон, исповедь, чеснок на пороге, взгляд из северного придела. «Ты даже не представляешь, как пахнешь». — Я знаю, — прошептал он в пустоту. — Ладаном и потом, страхом. А чем же пахнешь ты? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Шото закрыл глаза. И впервые за две недели не стал молиться. Он просто лежал и ждал, сам не зная, чего. Тьмы? Забвения? Или того, кто придёт, когда молитвы кончатся? Надеялся он, конечно, не на последнее.

***

Он пришёл. Не в сон, а наяву. Ночью, да без стука, без слова, просто возник на пороге кельи, как будто был здесь всегда и имел полное право заходить сюда. Антей был высокий, темный, пахнущий солью и осенними листьями. — Ты не молился, — сказал он с мягкой улыбкой на губах. Шото не поднялся. Лежал, глядя в потолок. — Не мог.. Слова кончились. Антей шагнул внутрь и келья стала тесной, слишком тесной для двоих, особенно для такого большого, как он. Он сел на край постели и кровать прогнулась под его весом, Шото почувствовал тепло чужого бедра через тонкое одеяло. — Хочешь, я уйду? — тихо спросил моряк. Священник молчал долго. Так долго, что Антей уже начал подниматься. — Нет, — выдохнул Шото. И сам ужаснулся тому, как легко это слово слетело с губ. Антей не ушёл. Он лёг рядом поверх одеяла, не прикасаясь, но так близко, что Шото слышал его дыхание. Ровное, спокойное и горячее. — Что ты со мной делаешь? — прошептал священник в темноту. Голос был дрожащий, будто дай волю и польются слёзы. — Почему я не могу без тебя молиться? Зачем всё это? Ответ пришёл не сразу. Антей повернул голову, и в сумраке блеснули его глаза с той самой желтизной в глубине, которую Шото заметил ещё на первой исповеди. — Ты можешь молиться, — сказал он мягко, почти нежно. — Просто теперь ты просишь не о том, чтобы я ушёл. А о том, чтобы я остался. Только себе в этом не признаешься и поэтому мучаешься. Шото замер. Он хотел возразить. Хотел вскочить, зажечь лампаду, прочитать «Да воскреснет Бог» и вышвырнуть искусителя вон. Вместо этого он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений, без рук, без голосов. Впервые за две недели. Антей лежал рядом до утра, глядя в потолок и слушая дыхание священника, который во сне придвинулся ближе и уткнулся носом в чужое плечо. И не проснулся, когда моряк тихо, одними губами, поцеловал его в макушку и так же тихо ушёл.