Соль на губах

Болезнь пришла не сразу. Через два дня после той ночи Шото исправно служил, молился, исповедовал старух, которые каялись в краже куриных яиц, и чувствовал себя так, будто идёт по дну реки. Тело стало тяжёлым, будто налитым свинцом. Каждое движение давалось через «не могу», а каждое слово через «не хочу». Он думал, что это от истощения, шесть часов молитвы в сутки, также пост и бессонница сказывались на организме. Но на четвёртый день, когда он утром попытался встать с постели, ноги подкосились. Тодороки упал на колени, ударился локтем о каменный пол и не почувствовал боли, настолько тело ощущалось ватным. Он поднял руку ко лбу. Ладонь горела. — Господи, — прошептал он, — только не сейчас. Лихорадка накрыла его к вечеру.

***

Сначала Шото пытался лечиться сам. Настоял травы ромашки, зверобоя, кору ивы и выпил отвар, после чего прилёг отдохнуть. Через час его вырвало и он сидя на коленях перед тазом, трясясь в ознобе, смотрел на свои руки, которые казались настолько бледными, что можно было сравнить с мертвецом. «Это наказание», — подумал он. — «За ту ночь. За то, что не прогнал. За то, что сказал остаться». Он попытался молиться. Встал на колени перед образом, разбил губы в кровь о твёрдые доски, но слова не шли. Из горла вырывался только низкий хрип, явно не похожий на молитву. Он не заметил, когда Антей вошёл. — Я ощущаю твой жар даже не заходя в комнату, — сказал моряк. Он стоял в дверях, заслоняя проём, и смотрел на священника, скорчившегося на полу. — Уйди, — прошептал Шото. — Это твоя… это из-за тебя. — Из-за меня? — Антей склонил голову, и в сумраке кельи его лицо казалось устрашающим. — Так, а что я сделал? Это ты сам объявил себе бойкот. Я же просто наблюдал за тобой и не вмешивался. — Ты смотрел, — повторил Шото, и в голосе его прозвучало что-то похожее на плач. — Ты всегда смотришь, я же чувствую. Даже когда тебя нет рядом чувствую твой взгляд. Это ты… Он не смог договорить. Лихорадка дёрнула его за затылок, бросила в жар, и священник потерял сознание, так и оставшись стоять на коленях у тазика.

***

Он очнулся уже в постели. Кто-то стянул с него рясу, подрясник и рубаху, оставил только в нижних портах. Мокрая тряпица лежала на лбу, она была влажной, прохладной и ощущалась, как настоящее спасение в этой горячке. Шото повернул голову и увидел Антея. Моряк сидел на краю кровати, в руке держал миску с водой и льняной тряпицей. Он был сосредоточен, почти серьёзен. Опускал ткань в воду, отжимал, прикладывал к шее священника, к запястьям, к груди и нежно обтирал его. — Зачем ты это делаешь? — спросил Шото. Голос был сиплым и слабым. — Ты умираешь, — спокойно ответил Антей. — Не от болезни. От того, что сжёг себя молитвами, они ведь тоже являются своеобразным огнём, Шото. Ты слишком долго горел без передышки и, признаться, я удивлён, что ты ещё не находишься там. Рука моряка указала за окно, в котором открывался печальный вид на кладбище. — Ты… ты демон. Тебе должно быть всё равно, зачем же... Антей замер. Посмотрел на священника долгим, тёмным взглядом, в котором читалось что-то, чего Шото не мог распознать. — Мне не всё равно, — сказал он тихо. И продолжил отбирать священника.

***

Три дня Антей выхаживал его. Шото метался в жару, терял сознание, приходил в себя, снова проваливался. В бреду он молился громко, страстно, с именами святых, которых не вспоминал годами. Он звал Бога, звал Богородицу, звал Ангела-Хранителя. Иногда он звал мать - ту, которую не помнил, ту, которую отправили в женский монастырь. Официально - спасать душу от помрачения, на деле она просто выдохлась до немоты. Но разве в этом веке кто-то видел разницу между истощением и безумием? Антей был рядом всегда. Поил отваром из трав, менял тряпицы, поддерживал голову, когда Шото выворачивало наизнанку. Он не спал и говорил мало, отрывисто: «Пей», «Дыши», «Я здесь». На третью ночь Шото пришёл в себя окончательно. Лихорадка отступила, оставив после себя слабость, пустоту и странную, звенящую ясность в голове. Он лежал на постели, смотрел в потолок и чувствовал рядом тепло чужого тела. Антей сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и, кажется, дремал. — Антей, — позвал Шото. Моряк открыл глаза. Повернул голову и посмотрел снизу вверх, и в этом движении было что-то почти человеческое и отчасти уязвимое. — Ты выжил, — сказал он. — Ты не ушёл, — ответил Шото. Они молчали. Тишина в келье была плотной, как смола, в которой спокойно могли бы тонуть мухи. — Я ведь понимаю, кто ты — наконец произнёс священник. — Нечистый дух. Ты… то, от чего меня учили отрекаться всю мою жизнь. Антей не отрицал и не подтверждал, смотрел жёлтыми в темноте глазами, в которых не было ни страха, ни стыда. — И теперь, когда ты знаешь, — сказал он медленно, — Неужели ты прогонишь меня? Страх в груди священника нарастал и становился больше, а с каждым вдохом хотелось всё сильнее окунуться в, наверняка, жаркие объятия искусителя. — Нет, — сказал он. Так же, как тогда. Только теперь в голосе не было ужаса, его заменила усталость. Ну, или обречённость.

***

Болезнь отступила, но слабость осталась. На пятый день, когда Шото уже мог сидеть на постели без головокружения, в дверь постучали. Три коротких, тихих удара, почти робких, если бы такое слово вообще можно было применить к Антею. — Войди, — сказал Шото. Голос всё ещё был сиплым и низким. Антей вошёл не с пустыми руками. В одной держал глиняный кувшин, из которого шёл пар, в другой же холщовый мешочек, пахнущий травами. Он поставил всё на стол и повернулся к священнику. — Староста сказал, ты почти не ел. Я сварил отвар из шиповника, зверобоя и кора ивы. Горький, но полезный. — Он помолчал. — И принёс сушёной мяты, говорят, если добавить её, будет не так противно. Шото смотрел на него и не узнавал. Этот Антей с опущенными плечами, с мешочком трав, с кувшином, который он держал так осторожно, будто боялся разбить, был совсем не тем, кто стоял по воскресеньям в северном приделе. — Зачем ты это делаешь? — спросил священник. Вопрос прозвучал устало, без прежнего страха. — Ты всё ещё болеешь, — просто ответил Антей, наливая отвар в миску. — Я могу помочь, так почему бы мне это не сделать? Он подошёл к постели, протянул миску. Шото поставил её на тумбочку медленно, не отрывая взгляда от чужих глаз. Антей всё ещё стоял у постели и смотрел, в этом взгляде не было привычной желтизны или надменности. Их в этот раз заменяла человеческая нежность, которую распознать было очень трудно. — Можешь прилечь, пока я трапезничаю. Это было довольно неожиданное предложение, Шото и сам удивился тому, как легко оно слетело с языка. Антей помолчал. Потом скинул не глядя сапоги и лёг поверх одеяла, рядом, на спину, уставился в потолок. — Спасибо, — сказал Шото. — За что? — Что не спрашиваешь и не искушаешь. Антей повернул голову. Их разделяло всего несколько вершков, ровно столько, чтобы слышать дыхание, чтобы чувствовать тепло, но не касаться. — Я могу делать вид, — сказал моряк. — Что я просто человек, который решил о тебе позаботиться. Могу, но это будет ложью. — Тогда не делай вид, — ответил Шото. — Просто молчи. Священник поел и лёг рядом. Они лежали и смотрели в потолок так долго, что тени на стене переместились на палец, а за окном стих ветер. Шото чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он знал, что Антей слышит это сердце, ведь демоны слышат всё. — Ты дрожишь, — сказал моряк. — От холода. — В келье тепло. Не пытайся врать, ты не умеешь. Шото не ответил. Он дрожал не от холода, а от того, что чужое тело лежало в двух вершках, и каждое движение, поворот головы, шевеление пальцев - казалось ему прикосновением. — Антей, — позвал он. — М-м-м? — Ты можешь меня поцеловать? Спросил и сам испугался своего голоса. Тихого, почти детского и такого просящего. Не священнического и не праведного. «Какой кошмар. До чего я дошёл?» Антей медленно повернулся на бок. Оперся на локоть, навис над Шото, но не давил, не прижимал, был так близко, что в его зрачках отражался маленький тёмный силуэт. — Ты уверен? — спросил моряк. — Не знаю. — Это важный ответ. — Понимаю, — прошептал Шото. — Но я устал быть уверенным. Антей наклонился медленно, так, что Шото успел передумать сто раз, успел мысленно прочитать «Отче наш», успел представить, как отталкивает моряка и выбегает в ночь. Ничего из перечисленного он не сделал. Поцелуй был лёгким, сначала просто губы на губах, сухие, горячие, целомудренные, как будто Антей пробовал его на вкус, не решаясь углубиться. Шото закрыл глаза и в этой темноте почувствовал всё: чужое дыхание, руку, которая легла ему на талию. — Открой рот, — прошептал Антей в его губы. Шото открыл. Поцелуй стал глубже, влажным, тёплым и нежным. Язык Антея скользнул внутрь медленно, как волна, которая подходит к берегу не сразу, а постепенно, заливая каждый камешек, каждую трещинку. Шото чувствовал привкус соли, ощущал обветренные и сухие губы на своих, от чего кружилась голова. Он не умел целоваться и просто открывал рот и позволял делать с собой всё, что Антей хотел. И это «позволение» оказалось слаще любого умения. Когда моряк отстранился, Шото был мокрым от слёз, он даже не мог вспомнить, когда начал плакать. — Неужели так плохо? — спросил Антей с хищной улыбкой и ярко жёлтыми глазами, которые полностью оттеснили синеву. — Хорошо, — всхлипнул священник. — Слишком хорошо, это не должно быть так.. — А оно есть, боговерный ты мой. Антей вытер его щёки большим пальцем, осторожно, как вытирают слёзы у ребёнка. Он поцеловал его снова, в этот раз легче, короче, просто губами и без языка. Потом ещё раз, уже чуть дольше. В уголок губ, в щёку, в подбородок, в шею, туда, где бьётся жилка. Шото выгнулся навстречу сам, без принуждения. Пальцы его вцепились в плечи Антея, не отталкивая, а притягивая. — Я боюсь, — прошептал он. — Чего? — Что потом не смогу молиться? Что Бог отвернётся и бросит меня? Антей поднял голову. В глазах его горели жёлтые искры, но голос был спокойным и мягким. — Бог не отвернётся. Он смотрит не на то, что ты делаешь, а на то, с чем ты приходишь к Нему после. Пока есть слёзы и покаяние, есть и прощение. Он помолчал. Усмехнулся краем губ, горько и с сожалением. — Хотя… с демоном в постели - это, наверное, даже для Него слишком. Думаю, тут Он промолчит и просто отвернётся к стене и сделает вид, что не заметил. Шото замер. Слова эти упали в него, как камни в воду с тяжёлым, глухим звуком. Потом медленно поднял руку и коснулся лица Антея, провел по скулам, подбородку, губам. — Я жалею, что разрешил тебе войти в свою келью в тот вечер. И всё пошло как во сне, но только наяву.

***

Он не был нежным. Шото думал или хотел думать, что если это случится, то будет как в тех снах, которые мучили его по ночам: медленно, сладко, с шёпотом и долгими поцелуями. Но реальность оказалась совершенно другой. Антей сорвал с него порты рывком И ткань затрещала по шву. Придавил к постели всем весом и жилистой силой, от которой Шото не мог пошевелиться. Пальцы моряка впились в запястья, прижали их к изголовью, и священник услышал, как хрустнули кости. — Не сопротивляйся, — сказал Антей. — Ты сам сказал согласился на это. Шото даже не пытался. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как чужие пальцы раздвигают его ноги, как что-то жёсткое и горячее входит туда, куда не входило ничего. Боль разорвала низ живота, острая, как удар ножа, как распятие, как всё, что он заслужил за свои грехи, которые успел совершить рядом с искусителем. — Молись, — вдруг сказал Антей, толкнувшись внутрь. — Ты же умеешь. Молись, Шото. И священник забормотал. — Отче наш, иже еси на небесех… — слова срывались с губ вместе со стоном боли, когда очередное движение разрывало его изнутри. — Да святится имя Твоё… да приидет Царствие Твоё… Моряк наклонился ниже и поцеловал его. Антей целовал его так, как пьют из родника после долгой жажды, глубоко и жадно. Шото стонал в чужой рот от боли, стыда, от того, что на десятый поцелуй он уже не хотел, чтобы Антей останавливался. — Да будет воля Твоя, — прошептал Шото, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — На небеси и на земле… — Твоя воля уже не твоя, — сказал Антей. Он двигался быстрее, глубже, и каждое движение отдавалось в теле Шото новой волной, сначала боли, потом чего-то ещё, пока незнакомого, смутного. Священник чувствовал, как горит всё между ног, жжёт, саднит, плавится. Он уже не различал, где кончается его тело и начинается чужое. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их, ведь руки были прижаты к изголовью. Шото всхлипнул. Но вдруг, сквозь жжение, сквозь боль, сквозь слёзы он почувствовал что-то ещё. Глубоко внутри, там, где Антей входил в него, начало разгораться тепло. Не обжигающее, как в первый момент, а тягучее и приятное. Он не понял, что это. Он никогда не чувствовал ничего подобного. — Начинается? — усмехнулся моряк. — Хорошо, теперь будет легче. Он подался вперёд медленнее, но сильнее, и Шото выгнулся ему навстречу, сам не понимая, зачем. — Не смотри, так приятнее. — Вдруг сказал Антей. И накрыл глаза священника широкой, горячей ладонью. Темнота стала полной. Ни лица, ни глаз, ни улыбки, только запах соли, тяжесть чужого тела и движение внутри, которое больше не причиняло боли. Шото закрыл глаза под ладонью, хотя в этом не было смысла, он и так ничего не видел. И в этой темноте, в этой слепоте, что-то внутри него сломалось окончательно. Боль ушла. Осталось только жаркое, влажное, нестерпимо сладкое течение, которое поднималось снизу, заполняло живот, грудь, горло, голову. Шото задышал чаще не от страха, от того, что тело требовало воздуха, хотя лёгкие были полны. — Антей, — прошептал он. Не «Господи», «помоги», «прости», а имя нечистого. — Да, — ответил моряк. — Зови меня ещё. — Антей… Толчок. Ещё один. — Антей… Глубокий, медленный вход. — Антей… я… Он не знал, что хотел сказать. Оргазм накрыл его внезапно, как шторм в открытом море, о котором говорил Антей. Тело выгнулось дугой, пальцы впились в собственные ладони, рот открылся в беззвучном крике. Всё, что копилось в нём неделями: страх, стыд, желание, молитва, богохульство, выплеснулось одним долгим, тягучим, мокрым спазмом. Он кончил на себя и на свой живот, на грудь. Кончил и заплакал, тихо, беззвучно, одним только дрожанием губ. Ладонь убралась с глаз. Шото увидел лицо Антея близко-близко, в вершке от своего. Моряк смотрел на него с любопытством и чем-то похожим на нежность. Антей усмехнулся. Поцеловал его снова, на этот раз мягко, почти ласково, просто губами в губы, как целуют спящих детей. — Тогда запомни этот вкус, — сказал он. — Вкус греха, который не хочет быть прощённым.

***

После этого Антей двигался уже не для себя. Он забирал внутренние силы и Шото чувствовал, как они - горячее, светлые вытекают из него с каждым толчком, как тает вера, как тускнеют иконы за спиной. Но он больше не молился, просто лежал, смотрел в жёлтые глаза и позволял брать. Когда Антей кончил внутрь с низким, гортанным стоном, похожим на рык, Шото почувствовал последний толчок, последнюю волну, которая вытянула из него остатки сил. Глаза закатились. Он не потерял сознание - это ощущалось намного хуже, как быть младенцем, не в силах даже ползать.

***

Антей не ушёл сразу. Он лежал рядом на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Шото. На то, как священник лежит неподвижно, глядя в одну точку, с мокрыми щеками, разбитыми губами и пустым, очень пустым взглядом. — Ты жив, а? — спросил моряк. Взгляд лениво переместился на лицо Антея. — Это пройдёт. Часть сил вернётся, но не вся. — Он довольно облизнулся и закатил глаза от полученного прилива энергии. — Хотя, если будешь продолжать исправно молиться... Всё может быть. Искуситель протянул руку и очень осторожно, почти нежно, провёл пальцами по волосам священника, от лба к затылку. — Я ем таких, как ты. Не плоть, а душу. Твоя вера, как свежеиспеченный хлеб. Твоя чистота, как прекрасные моря в ясную погоду. Ты был самым вкусным, кого я пробовал за последние сто.. Нет, в целом за всю свою жизнь. Шото закрыл глаза и ели промямлил свой вопрос. — И теперь ты уйдёшь? — Да. — Тогда уходи. Антей не двинулся. Он лежал, гладил волосы священника и смотрел на него внимательно и с чем-то, что можно было принять за сожаление, если бы демоны умели жалеть.

***

Шото заснул мгновенно, как провалился в чёрный колодец. Антей посидел рядом ещё немного. Поправил одеяло, укрыл священника до подбородка. Убрал прядь волос с лица, мокрого от слёз и пота. Потом наклонился и поцеловал Шото в лоб. Долгим, сухим поцелуем туда, где между бровями у православных бывает маленькая складочка от частых крестных знамений. — Ты не первый, — прошептал Антей, хотя Шото не слышал. — Но ты лучший. Спасибо за ужин, священник. Если попадёшь всё таки в ад, я с удовольствием приму твою душу в свои объятия. Он встал и оделся, лишь у двери обернулся, посмотрел на тонкую фигуру под одеялом.

***

Шото проснулся через сутки. Пустой, слабый и ужасно голодный, но живой. Болезнь полностью ушла, лишь тело болело так, будто его переехала телега. Губы были в запёкшейся крови, горло саднило. Он с трудом сел на постели, оглядел келью. Одежды Антея не было и запаха соли почти не осталось, хотя облизнув губы её вкус чётко ощущался. Он встал, ноги дрожали и пришлось держаться за стену. Подошёл к окну, на подоконнике которого были иконы и небольшое зеркальце. И замер, когда краем глаза увидел свое отражение. Под левым соском, там, где бьётся сердце, на коже проступила метка. Небольшая, с ноготь, но заметная. Чуть темнее бледной кожи, как старый шрам, который успел зажить, но не уйти. Прописная буква «А», с каллиграфическим росчерком. От верхней перекладины отходили тонкие, едва заметные линии в виде волн, изогнутые, как морские гребни. Снизу, у основания, вилась ещё одна, похожая на завиток ветра или выдох, застывший в рисунке. Шото провёл пальцем по метке. Кожа была гладкой, ни шершавости, ни выпуклости. — Антей, — прошептал он в пустоту. Имя сорвалось с губ благоговейно, словно молитва, на которую уже не будет ответа. Он постоял ещё немного, глядя на своё отражение в тёмном зеркале. Бледное лицо, воспалённые глаза, разбитые губы. И метка, как свидетельство того, что это было на самом деле, а не в бреду или лихорадочном сне. Шото опустил зеркальце. Повернулся к иконам, к Спасителю, который смотрел на него усталыми, покорными глазами. — Прости, — сказал священник. И рухнул на колени. Не так, как молился прежде - всегда спокойно, с достоинством, с размеренным перебором чёток. Он упал, как падают подкошенные, громко, больно, рассекая колени о каменные плиты. Лоб ударился об пол - раз, другой, третий. Кровь выступила на коже. — Господи, — зашептал он, не поднимая головы. — Господи, прости меня, окаянного. Прости, что не изгнал. Прости, что не закричал «Изыди». Прости, что сам позвал. Прости, что открыл рот. Прости, что не закрыл глаз. Прости, прости, прости… Он не знал, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Может, вся ночь. Он бился лбом об пол, пока кожа не лопнула и кровь не потекла по переносице, смешиваясь со слезами. Он раздирал ногтями грудь, где под левым соском горела метка, будто надеялся выскрести её вместе с кожей. — Я скверный сосуд, — хрипел он в камень. — Я осквернил алтарь своими глазами, которые видели его. Я осквернил свои руки, которые касались его. Я осквернил свои уста, которые целовали его. Господи, вырежи мне язык. Выколи мне глаза. Отруби мне руки. Только не оставляй меня с этой памятью. Иконы молчали. Лампада моргала. Шото завыл низко и страшно. Он не знал, что может издавать такие звуки. Он был священником. Он учился смирению, кротости, тихой молитве. Но сейчас в нём не осталось ничего человеческого, только боль, только стыд, только страх перед тем, что Бог его больше не слышит. Он перестал биться, рвать грудь и перестал плакать. Просто сидел на коленях в луже собственной крови, смотрел на иконы пустыми глазами и не чувствовал ничего. А потом тихо, одними губами, почти не размыкая рта, он начал читать «Отче наш». Спокойно и размеренно, как делал это раньше. — Отче наш, иже еси на небесех… Голос не дрожал. — Да святится имя Твоё… Руки сложились в молитвенный жест сами собой, старый, детский навык, въевшийся в кости. — Да приидет Царствие Твоё… Кровь на лбу запеклась и стягивала кожу, как чужая маска. — Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земле… Он дочитал до конца. Помолчал. И добавил тихо: — И не введи нас во искушение. Но избавь нас от лукаваго. На слове «лукаваго» голос его дрогнул, но он не остановился. Тодороки начал молитву заново. И ещё раз. И ещё. Он молился до тех пор, пока колени не превратились в две открытые раны, пока голос не сел до шёпота, пока лампада не выгорела дотла и келья не погрузилась в темноту. А когда молитвы кончились, не потому что он простил себя, а потому что не осталось слов, Шото лёг на холодный пол, свернулся калачиком, прижал ладонь к метке под сердцем и закрыл глаза. — Я всё равно Тебя люблю, — прошептал он в темноту. — Даже если Ты решишь отказаться от меня. И заснул не на постели под одеялом, а на голом камне, в луже собственной крови, с чужим именем на коже.