Сезон дождей

      — Бро, знаешь, я не хочу звучать грубым...       Куроо делает глоток из банки, прежде чем продолжить. Приторный вкус белого Monster-а уже не кажется таким специфичным, как полгода назад, когда Тетсуро впервые взял за привычку пить... — нет, поглощать энергетики. Раньше он был с ними на «Вы», а, видя в руках Кенмы очередную цветастую банку, закатывал глаза и начинал читать лекции. Первая сессия, проектная работа, практика и подработка поставили его healthy mindset раком. Никаких презервативов и лубрикантов в данном половом акте использовано не было.       Кенма был счастлив. Режим и менталка Куроо трещали по швам.       — ... но ты искренне заебал, — он ставит банку на столещницу. Металлическое донышко бьётся о мраморную поверхность кухонного острова. — На меня-то похуй. Но ты себе сам мозг трахаешь, — парень облокачивается вперёд и ставит локти на край.       В голосе Тетсуро нет ни капельки раздражения. Наоборот, он очень даже спокоен. Это и настораживает и заставляет Бокуто прислушаться к словам друга.       Он сглатывает и продолжает пилить взглядом дно кружки, что ещё пару минут назад была до краёв заполнена зеленым чаем. Он запрокидывает голову, выливая последнюю каплю в рот.       — Ты прав, — виновато вздыхает парень поднимается с дивана.       Он обходит кухонный остров, открывает посудомойку и ставит в неё кружку.       — Конечно, прав. Но то, что ты щас вот это вздыхаешь — делу не поможет, понимаешь? — Куроо не выпускает его из виду.       — Но что мне делать?       Голос Бокуто звучит слишком уж отчаянно. Он встаёт рядом и облокачивается о столешницу.       — Я... блять... — он зарывается пальцами в собственную шевелюру, окончательно растрёпывая укладку, над которой он так старался с утра       — Да, бро, это прекрасно описывает тебя как личность, — кивает Тетсуро и делает глоток.       — Я просто не могу, понимаешь? Ты понимаешь? Я боюсь, что я... — Бокуто не договаривает и смазывает конец предложения отчаянным вздохом.       — ... всё испортишь? Что, Бо? — додавливает Куроо. — Расставания боишься? Или что ты его недостаточно любишь? — он разводит руками. — Давай, spit it out! Или как оно там, — отмахивается Тетсуро и снова присасывается к банке.       — Что я вообще... никакой... — выдыхает он и продолжает: — А он такой...       — О, вот это да... Он «такой», а ты «никакой»! Вот это литературный язый! Вот это страсть!       Куроо всплескивает руками, обходит кухонный остров, оставляя Бокуто полулёжа на столешнице, и направляется на терассу.       — Вот ты мне скажи, ты совсем ебанутый? Или ты так, на полставки подплясываешь? — говорит он, когда разворачивается стоя в дверном проходе.       Бокуто ничего не говорит. Только издает измученный стон в мраморное покрытие стола и снова взъерошивает волосы.       — Понял тебя, бро, — кивает Куроо и выходит на улицу.       Он опускается в плетенный стул и закидывает ноги на журнальный столик. Подносит банку с энергетиком к губам и запрокидывает голову, опустошая её до конца.       Бокуто не приходится долго ждать. Он подходит и садится рядом.       — Он мне очень дорог. Я боюсь, что я раню его. Потому что я... меня слишком много. Всегда. Я не слушаю, я туплю, я... постоянно несу что-то. Я не даю и вздоха сделать. Я тупой.       Куроо удивленно смотрит на него. Его бровь выгибается, подчеркивая его ахуй. Он ставит банку на пол рядом с креслом и подается вперёд, ставя локти на колени.       — Тебе кто это сказал? — Тетсуро заглянул в лицо друга.       Котаро на мгновение повернул голову к нему, ловя озабоченный взгляд, и вернулся к разглядыванию деревянных брусьев, которыми была выложена терасса.       — Никто... — тихо бурчит Бокуто себе под нос.       — Ты сам себе это выдумывал? Ты совсем ебанутый?       Бокуто вдавливает голову в плечи.       — Но это ведь правда...       Куроо шумно вздыхает и кладёт руку на спину друга, обхватывая его плечи.       — Бо, нет. Это не правда. Я не знаю, кто тебе это наговорил, но нет, — тон его голоса меняется. Несмотря на все подъебы и на то, как порой может вымотать эмоциональность Бокуто, он его бро. «Бро» — не потому что круто звучить, а потому что правда, как брат. — Ты... да ты охуенный! — восклицает Тетсуро и улыбается. — И Акааши тоже думает, что ты ахуенный. Я в этом уверен. Иначе он бы не вступил с тобой в отношения, — он хлопает его по плечу его и отстраняется.       Бокуто кивает.       — Но даже так... Куроо не даёт ему продолжить. Он знает этого фрукта наизусть. Каждый шаг и каждое слово.       — Господи, ну давай честно, — Куроо хлопает обеими ладонями по бедрам и склоняется ближе. — Акааши с самой первой вашей встречи на тебя слюни начал пускать. Одно только «Бокуто-сан» с предыханием чего стоит. То, что он такой весь холодный и неприступный — это всё для субординации. Тсуки такой же. Они одной породы, видимо.       Бокуто замолкает. Ему нужно переварить весь поток информации, который на него вылил Куроо. Без пауз и без подготовки.       — ... не слышал предыхания, когда Тсуки звал тебя по фамилии. Он только лицо крючит, как-будто его щас вырвет...       — Блять, ну это... У Тсуки предыхания нет, но я уверен, он от меня в восторге.       — Поэтому вы морозитесь уже два месяца?       Котаро не хочет обидеть. Он искренне не понимает логики Тетсуро, а Тетсуро прекрасно понимает, что Котаро ничего не понимает. И тем не менее заводится. Он как зажигалка. Горит себе да горит, а прысни в её сторону лаком для волосом, то вспыхнет такое пламя!       В данном случае лаком для волос был Тсукишима Кей.       — Да блять, кто виноват, что у него мамаша гомофобка и брат уебок!       — Я думал, Акитеру ровный чел...       — Вот именно, Бо, он — ровный. А знаешь как будет «ровный» по-английски?       — Э-э-э... — Котаро и впрямь задумывается и пытается припомнить все их с Акааши подготовки к контрольным, но ничего, кроме улыбки и мягкого взгляда парня, в голове не всплывает.       — Straight! — восклицает Тетсуро, ни на секунду не стесняясь своего акцента.       — Ага, но что он сделал? — продолжая гнуть свою линию, спросил Котаро.       — Родился нахуй, — бросает Куроо, а после добавляет: — Жертва преждевременных родов и поздней лоботомии, — он откидывается на спинку кресла, отворачивает голову и замолкает.       Всё это завязалось после тренировочного лагеря, который проходил в старшей Фукуродани. Тогда Котаро пришла гениальная, как и все его задумки, идея подозвать к ним Тсукишиму и потренировать вместе блок. Куроо в тот вечер... воодушевился? Он после этого начал в упоминать Тсуки все чаще и чаще. Он даже заставил Бокуто смотреть вместе с ним матч Карасуно против Шираторизавы на отборочных. Господи, как они визжали, когда Тсуки вернулся из медкабинета и всё таки остановил спайк Ушиджимы!       Потом Национальные. Тогда Тетсуро снова докопался к центральному блокирующему Карасуно. А точнее до того, что играло в его наушниках. И до наушников. Зацепился за то, что у него тоже как-то были Sony, но сейчас он больше предпочитает наушники с берушами. А ещё, — какое совпадение! — им обоим нравятся Arctic monkeys.       «У меня дома есть диски и проигрыватель»       «А я умею играть на гитаре Secret doors, хочешь пришлю запись?»       Для справки: дисков Arctic monkeys у Тетсуро тогда не было, а в плейлисте висела только уже упомянутая Secret Doors и зафорсившаяся в тик токе I wanna be yours. Что до гитары, так его скилл обещал желать лучшего. Да и вообще, по статистике Куроо Тетсуро является постоянным слушателем Eminem-а, Юки Чибы и, прости господи, Kanye West-а.       Промелькнувший на милисекунду интерес в карих глазах Тсукишимы, который Тетсуро тут-же уловил и заставил разгореться всё более изощрённой брехнёй о своей духовной организации, замотивировал Куроо взять уроки гитары, купить пластинки и ознакомиться со всеми альбомами Arctic Monkeys. Ему даже хватило интереса посмотреть все имеющиеся документалки, запомнить имена учатсников и ключевые аспекты их биографии.       По словам Тетсуро, Кей был в восторге. В переводе на человеческий, это означало, что Тсукишима снизил уровень смертельно-опасных токсинов в своих речевых оборотах и даже улыбался. Легонько, чуть подёргивая уголок губ и тихо посмеиваясь. Он даже не успел заметить, что всё сказанное Куроо было враньём. Тетсуро очень быстро подстроился, да и группа ему и впрямь понравилась, и играть на гитаре оказалось очень приятным времяпрепровождением.       Они не провстречались и недели, как всё покатилось по накатанной прямо в задницу. Внутренняя гомофобия, знаете ли, хуёвая штука.       Котаро с таким не сталкивался. Когда ему было десять лет, его старшая сестра (не та, что старшая-старшая, а просто старшая... ну, то есть, средняя из них троих) начала увлекаться чтением яой-тайтлов. Ей тогда было лет... тринадцать? Котаро благодаря ей уловил нотки песни Мафую из «Дарованного» и впервые столкнулся с таким термином как «квирбейтинг», пока на экране общего ноутбука мелькали Эш Линкс и Эйджи. Но самое травмирующее произошло одной ночью. Тогда Котаро, мечтающему наконец доплестись до туалета и поскорее оказаться обратно в постели, в лицо ударил яркий свет. Он дёрнулся и тут же сощурился. Проморгавшись он увидел перед собой разбитый экран телефона, презентующий ему двух голых парней и замазанное белым цветом нечто. Видимо, это было слишком занимательно, раз Тэруко не потрудилась включить фонарик, а решила освещать себе путь гейским совокуплением. А знаете, это прекрасно описывало то, как сложилась её взрослая жизнь, ведь из апатичного состояния её и в возрасте двадцати одного года вытаскивали mlm-романы. Будь то нетфликс, манхвы, манги, маньхуа или книги.       Нельзя сказать, что это как-то повлияло на ориентацию Котаро. Скорее просто давало некоторую свободу, ведь их мама знала об увлечение дочери (ну, в общих чертах и без углубления в сюжет) и... ничего не говорила? Нет, правда, ей было всё равно. Если Тэруко, взбудораженная сюжетом, приходила к ней и жаловалась на действия героев, то она слушала и вливалась в дискуссию.       Их мама вообще была очень простой женщиной. Она читала лекции только на несколько простых всеобъемлющих тем как:       «А если с тобой так поступят, тебе будет приятно?»       «Неважно, что думают другие, думайте сами за себя и про себя.»       «Не спеши судить других, ты не знаешь, в какой дом они возвращаются после школы.»       «Не давай другим вытирать об тебя ноги. Неважно, какие у них там травмы.»       «Не смей давать таким низким чувствам как страх, сомнения и неуверенность взять над тобой вверх.»       «Жалуйся, но не сдавайся. Поднимайся несмотря ни на что.»       Она вообще была любительницей пафосных речей и Бокуто с гордостью перенял это у неё. А что касается любви, то у неё и на это как-то нашлась прекрасная формулировка.       «Ну любят люди и любят себе. Какая разница кого? Любовь — она есть любовь.»       Котаро уже не помнит, в каком контексте это было упомянуто, но навряд ли его мама стала бы обсуждать однополые отношения со своим консервативным отцом.       Эта фраза врезалась в его детское сознание и осталась там и по сей день. И она спасла его от стольких страданий, когда он впервые осознал, что любит всего Акааши Кейджи, а не только его пасы.       Бокуто быстро и безболезнено принял новую сторону себя. Также поступила и его мама.       Что касается родителей Куроо, так они мало знали о жизни сына. Что уж говорить о личных деталях. По тому, что знал Котаро, они были в неплохих отношениях с сыном, но к девятнадцати годам знатно заебали его, так что он ограничавался сухими рапортами о том, что учеба идёт по плану, посуду помыл, девушки нет, деньги есть. Куроо никогда не вдавался в подробности. Так, например, отсутствие девушки не означало отсутсвие парня. Или как можно было назвать их с Тсуки отношения...       Оба очень быстро сорвались. Друг на друга. Во время прослушивания пластинки Arctic Monkeys. Куроо описывал это как самое охуенное событие его жизни, а Тсукишима... да хер его знает.       Они признались в тот же вечер, а уже через неделю Кей решил реконструировать события Хиросимы и Нагасаки, дропнув кассетный снаряд, который раскрылся в воздухе и усыпал их с Куроо чат бомбами с надписями по-типу:       «Моя мать пыталась переубедить меня...»       «Я не уверен в серьёзности своих чувств...»       «Куроо, я не хочу ранить тебя, но...»       «Это было ошибкой...»       «Мы это переживём...» Куроо возненавидел Arctic Monkeys. Бокуто глубоко вздыхает обводит взглядом задний двор, в поисках какого-то предмета, который можно было бы превратить в тему для разговора. Слишком уж тихо. Слишком уж неуютно. Слишком уж жалко Куроо, которого ни в коем случае нельзя жалеть, иначе он отгрызет тебе голову. Дом у него был большим. Два этажа в минималистичном европейском стиле с огромным задним двором и, — что самое главное, — бассейном. Он сейчас был весь зазеленелый и только плавующая банная уточка напоминала о его былой славе (, которая, кстати, совсем скоро вернётся, ведь Тетсуро уже попросил его почистить).       После выпуска он начал нередко приглашать к себе друзей. Вряд ли это можно было назвать тусовками в стиле американского сериала про молодёжь, так как алкоголем там злоупотреблял только Терушима Юджи. Всё таки большинство там были действующими спортсменами. Одни по-честному отказывались, а другие прогибались пож мнение массы и подавляли желание накидаться.       Терушима, кстати, волейбол бросил и пошёл на парикмахера, так что ему повезло.       А что касается липнущих друг к другу парочек — тоже мимо. У большинства из отношений были только те, что с энергетиками, вертикальным контентом, прокрастинацией и социальной тревожностью. И все они абьюзивные. Бокуто с Акааши могли бы, но обоих слишком уж затягивала «Монополия» и «Бункер». Да они всех затягивали, так что тусовки у Куроо скорее походили на заседания государственного парламента, где левые и правые радикалы находятся в секунде до объявления гражданской войны.       Куроо часто звал друзей к себе, так как его родители вечно где-то разъезжали, либо оставались в квартире в центре Токио. Вроде бы они планировали отдать её сыну, чтобы тому было легче катать на учёбу, но ему самому было в кайф иметь право таскаться в новой Toyot-е до университета и обратно. С другой стороны, переедь он в квартиру, вероятность того, что родители ворвутся домой ругаясь так, будто дело идёт об измене, а не о том, что отец имел неосторожность забыть о банке кимчи, которую надо было забрать у свёкров, была бы ниже. Эти двое устраивали такие сцены, что даже в театр ходить не надо было. Котаро как-то стал свидетелем одной из них. Тетсуро тогда попытался заглушить их оры музыкой, а потом слиться со стеной и расщепиться на атомы, чтобы не испытывать этого стыда.       Бокуто не находит темы для разговора. Он кидает осторожный взгляд на Тетсуро, который своим пустым взглядом пилит забор, ограждающий их участок от соседей.       Котаро ёрзает в кресле, прочищает горло и этого хватает, чтобы заставить Тетсуро посмотреть себя. Да, он теперь и впрямь походит на тень, оставленную на асфальте ядерным взрывом. Безликое нечто, напоминающее когда-то уверенного в себе Куроо Тетсуро.       — Думаешь, поговорить с ним?       В голову не приходит ничего лучше. Наипростейший путь отвлечь человек от своих проблем — заговорить о чужих.       Куроо оживляется. Глубоко вздыхает через нос и выдыхает:       — А что думаешь лучше, говорить или умереть?       — Да что сразу умереть-то!       Тетсуро потирает переносицу и включает режим «пояснялы».       — Бо, это метафора. Умереть в плане... ну так никогда и не заговорить... умереть духовно...       Брови Бокуто подскакивают вверх. Его никогда не перестанет удивлять многогранность его личности. Пускай это зафорсившийся в тик токе тренд, но то, как Тетсуро умеет прыгать от подъебов, до проницательного умника — завораживает.       — ... говорить... — выдыхает Бокуто.       — Точно, бро, говорить. Надо говорить.       Куроо подскакивает с кресла.       — Я щас. Жди.       Он хватает телефон с журнального столика и идёт внутрь, оставляя дверь открытой, так что Бокуто прекрасно слышит, как смягчается его голос, когда он произносит имя Тсуки: — Кей... Кей, послушай, я...       Бокуто достает телефон, обмотанный проводом наушников, распутывает их и засовывает в уши. Большой палец зажимает боковую кнопку. Загорается экран и на фоне фотографии где он, Тэру и Маки детьми обстреливают друг-друга из водяных пистолетов, всплывает несколько окошек с уведомлениями: «Да, Бо, я злился. Я до сих пор немного злюсь. Я хочу остыть, ладно?» 15:56 «И нет, мы не расстаёмся.» 16:00       Бокуто поджимает губы. Он все это время не заходил в сеть, потому что боялся читать эти сообщения. Оставил их висеть чуть ли не на весь день, размышляя над ответом. [ Хорошо, я понимаю.] Нет... Я нихера не понимаю, в этом и дело... [ Хорошо, я▐ ] [ Хорошо,▐ ] Блять... Большой палец зажимает клавишу клавиатуры и стирает всё. [ . . .▐ ] [Напиши, когда посчитаешь нужным.] Отправить «Ко, купи творог, молоко, яйца, мороженное, наггетсы-динозаврики и что-то сладкое. Твоя сестра завтра завезёт к нам Ко-чан.» 17:23       Он не отвечает на сообщение мамы. Смайлика с сердечком достаточно. А новость о приезде племянницы, Кохару, не может не радовать. Хоть что-то разбавит его будни, даже если это будет миллионый пересмотр «Холодного сердца» и «Кунг-фу Панды».       «But you belong to him» — твердит солист «Omeg-и Tribe», пока Бокуто пытается сдерживать любопытство и не подслушать диалог Тетсуро.       Только он решается выдернуть из уха наушник, как Куроо сам подобно метеору влетает на веранду.       — Он не знает, о чём нам разговаривать! Куроо бросает телефон в кресло.       — Он не знает! Когда динозавров распидорасило метеоритом – он знает. Порядковый номер Теннесина – он знает. Как меня на остановке засасывать – он тоже, поверь мне, прекрасно знает! Только вот когда дело доходит до адекватного разговора, так Тсукишима Кей вдруг ничего не знает, не понимает, не видит и не слышит. А это ведь я его еще не попросил ко мне зайти! Я тебя уверяю, у него бы тогда непременно отказали бы и ноги, и руки, и кончик носа!       — Бро... — Бокуто поднимается с кресла и обхватывает его поечи. — Успокойся.       — Да спокоен я! — выкрикивает Куроо и тут же падает на Бокуто, вцепляясь пальцами в ткань толстовки. — Спокоен... — цедит он сквозь зубы.       Бокуто обнимает его чуть крепче. Его рука начинает мягкое кругловое движение по спине Тетсуро, пытаясь поспособствовать его успокоению.       — Ему, наверное, тоже сложно. Я уверен, он не хочет-       — Мне похуй, что он хочет или не хочет. Просто с меня хватит этой хуйни.       Куроо отстраняется и проходится рукавом своей толстовки по глазами. Ресницы чуть взмокли, но он не даст себе реветь. Ни перед кем-то, ни в одиночку. Принципы.       — Бро, ну... — Котаро глубоко вздыхает. Он искренне хочет помочь, но Куроо не даёт этого сделать. Чтобы что-то решить — надо успокоиться, а Тетсуро скорее съест лягушку, чем предпримет попытку угомониться сам. Это надо переждать. Если начать давать советы, то Тетсуро просто пошлёт. Пробовали — знаём.       — О нет, бедный Тсуки, какая у него сложная ситуация. Какая у него мама-тиранша, которая пытается его переубедить в своей ориентации, — тоненьким голосочком дразнит Тетсуро, подбирая банку из-под энергетика с пола. — И брат, который делает ровным счётом тоже самое, только в более мягкой форме! — голос срывается и банка летит на пол.       — Тетсу, но всё таки... — Котаро жмурится, боясь, что следующим полетит он.       — Хуётаки, — заключает Куроо и направляется внутрь. — Пошли, довезу.

***

Тетсуро подбрасывает его до комбини недалеко от дома. Бокуто закупает всё упомянутое мамой в сообщение и набирает побольше сладостей и всякой вредятины в случае спонтанного кино-вечера. Котаро проворачивает ключи и толкает дверь вперёд. Из кухни доносится монотонное жужжание посудомойки. В гостиной женщина из телевизора вещает о том, что сезон дождей продлится на неделю дольше. В эту же секунду тишину нарушает недовольный восклик мамы:       — Ну что за! Опять всё переносить! Котаро смеётся себе под нос. Оставляет пакет в кухне и направляется к гостиную.       — Ещё неделю?       — Ага! А я-то думала, наконец-то устроим барбекю за городом!       Котаро стягивает толстовку, кидает её на пол и падает на диван рядом с мамой.       Опевестив своих подруг о том, что их посиделки снова переносятся, она отложила телефон в сторону и повернула голову к сыну:       — Ну?       — Злится.       — Эх, — вздыхает она, обхватывает плечи сына и тянет к себе, чтобы заключить того в объятьях.       Котаро не сопротивляется. Утыкается носом в плечо мамы и вдыхает родной запах: сигареты, горький парфюм и еда.       — Но тебе стоит ценить то, что он не отмалчивается, а говорит. Значит ему всё так же важно как и тебе. И то, что он обозначил границы и держит дистанцию, пока не остыл — это всё очень... зрело. Даже многие взрослые так не могут.       — ... да Кейджи такой... очень... хороший.       Шепчет Котаро и прикрывает глаза, давая себе расслабиться и отдохнуть от тревог, забивающих его голову на протяжение всего дня.       — И ты-ы-ы хороший, — улыбается она, в макушку и сжимает чуть сильнее. — Вы оба как два... не знаю даже...       Котаро смеётся и ёрзает, чтобы высвободиться из хватки мамы. Та отпускает, и он выпрямляется.       — Две совы.       — Опять ты со своими совами, — женщина отмахивается и смеётся. — А хотя... — она запрокидывает голову и задумывается. — Ну да, сидите ухукаете друг на друга. Одни пух и перья летят, — заливаясь хохотом, заключает она.       Котаро морщится и отмахивается от неё.       — А ты знала, что совы тоже целуются?       — Про сов не знала, но то, что вы целуетесь — об этом я, мои дорогие, наслышана.       Котаро краснеет до ушей. Он благодарен маме за то, что она не забыла, какого это быть подростком и не запрещает ничего такого, но порой её откровенность пугает.       — Ну правда, вы бы видели какие вы смешные. Физики-испытатели, блин.       — Мама... — предупреждающим тоном начинает Котаро.       — Я просто говорю, что Акааши необязательно таскать для вида учебник по физике. Вот и всё, — она разводит руками.       — Мама! Пожалуйста, не говори ничего такого при нём.       — Да что я такого сказала?!