Синдром Лазаря

             Смотреть снизу вверх на раздраженного Архонта должно было быть страшно. На её пугающе белое лицо, в глаза ледяные, что почти казалось, будто взгляд этот ранит. Смотреть на её фигуру, закованную в белоснежный, тяжёлый наряд, отчего она похожа на снежную статую, а, может быть, и вовсе на мрамор - такой же неумолимо твёрдый и возвышенный в своей элегантности.… В таких обстоятельствах, стоя на коленях и ощущая, как горят презрением взгляды остальных Предвестников... Предвестников, что не меньше него были виноваты в непокорности, в неверии в собственного бога… В предательстве. Разве что мальчишка - Тарталья - всё ещё верил в их бога той самой жгучей детской верой. Но не более. Потому что даже эта вера - ничто. Даже её не хватает, чтобы считаться истинной. Всего - навсего поверхностная и ослеплённая, продиктованная безысходностью.       Но сейчас здесь стоит Панталоне. Хотя нет... Феофан. Тот самый Феофан, которым он смог стать в этих стенах. Тот, которого выстроили и закалили испытания… Тот самый, которому теперь нечего бояться. Потому что всё самое плохое уже было пережито.       Воздух наполняется морозной тяжестью, от которой тут же щиплет нос и глаза, а само нутро словно бы леденеет. Снежинки танцуют возле лица, и их маленькие острые края ранят кожу.       И тогда ему тоже должно было быть страшно за свою жизнь. Но Феофан не боялся. Не мог найти в себе этой гнусной тревоги, которая должна была переполошить его сердце и душу. Не мог найти в себе ни дрожи от ужаса, ни тяжести раскаяния, пригвождающего к ледяному полу. Он не мог найти в себе ничего… Кроме…       На губах появляется ухмылка. Спокойная, почти что размеренная в своей обычности. - У меня нет оправданий, Ваше Величество. Вы сами всё знаете, - говорит он тем же спокойным, чуть насмешливым тоном, так словно не его здесь держат, словно преступника. - Я сделал то, что сделал бы для единственного друга. И не вам ли знать, как прошлой богине любви, на что готовы люди ради родных?       Царица вздергивает подбородок, длинные серебристые волосы спали на плечи, струясь вниз, точно лунный свет. В её глазах мелькнул гнев. Феофан его, разумеется, не увидел. Но ощутил, как ступни начали леденеть, а руки покрылись тонкой морозной коркой. Он задел за больное, прекрасно осознавал это. Но даже так… Было в этой правде то, чем он мог гордиться. Ибо истину любят не все. Ибо боги её любят, как оказывается, ещё меньше. - Вы должны были быть верны мне, Девятый. Вашему богу и покровителю. Но вместо этого выбрали человека?       На этих словах стало совсем смешно. И он усилием воли сдержал улыбку, пусть щеки и покалывало от желания рассмеяться в голос. Не время для смеха. Не время для потех. От смеха заболят лёгкие, которым и так осталось недолго от того, насколько много он выкурил сигарет на обратном пути. Теперь его нутро - не более чем табачный дым. А оттого, разве чужой лёд может испугать его, если в нём не осталось ничего, кроме пепла от сигарет?       Но тем не менее смешно было всё так же, до головокружения.       Его обвиняют в предательстве, но не обвиняют других - тех людей, кто не меньше сомневался в слове Царицы. Его обвиняют в том, что он помог выполнить её приказ, пусть они и отошли от нужного русла. Но какая разница, если сам приказ был выполнен: Ирминсуль сожжён, а пиро сердце бога привезено обратно… Ну, точнее то, что от него осталось.       Виноватым Феофан себя не ощущал. Он сделал бы всё то же самое для Зандика, если бы знал, что его поймают. Да и, если честно, прекрасно осознавал, что его денежные махинации и помощь в столь… еретичном проступке были замечены. Но как же забавно сложилось, что Царица, будучи сперва человеком, занявшим трон, судит за то же самое другого, почти такого же.       Но не ему судить. Феофан всегда презирал богов. Хотя, возможно… Что-то в груди неприятно кольнуло, стоило ему вновь посмотреть на Царицу. Что-то такое… Обозначающее разочарование? - В темницу его!       И более не произнесла ни слова, лишь махнула рукой. В то же время Феофана подхватили под руки с двух сторон. Он не сопротивлялся, лишь чуть поморщился от боли в предплечьях, а после окинул взглядом всех собравшихся.       Ни в чьём лице, разумеется, сострадания не было. Лишь тихое празднество.       Панталоне же, пока его вели в темницу, думал о том, что жаль, не увидит падения экономики Снежной. Такого, как он, финансиста им больше не найти. Не будет более человека, способного поднять страну из нищеты и дерьма. Не будет грамотного руководителя, подобно ему. А уж Феофан то, смотря на свои четыреста лет, мог назвать себя непревзойдённым в этой отрасли.       И даже жаль, что он не увидит чужого краха, будучи, если не повешенным или казнённым, то замороженным на веки вечные.

***

      Камера холодная, покрытая льдом и снегом. Он безразлично осматривает её своды, после - на поблескивающую от иния решётку. Прислушивается к гулкому эху шагов стражи и, где-то неведомо откуда взявшейся, капели.       В конце концов, ему и так оставалось недолго. Конечно, больше, чем пара дней… Быть может, пара лет, смотря насколько хватило бы эликсира. Но, если честно, и их доживать он не собирался. Желал доделать все дела… И отправиться сперва на отдых, после - вовсе на покой.       Теперь же покой ему дышит в затылок. Теперь покой… Если он, конечно, вообще настанет, приближается к нему неумолимо. Шаг за шагом.       …И Феофан не соврёт, сказав, что отчасти ожидает его. Как ожидал бы старого друга.       Но в том - то и дело, что старого друга, с которым они провели пару веков, больше нет.       Феофан вздохнул. Осмотрел собственное одеяние: чёрное, как смоль, так же богато украшенное, пусть и потрепанное. И подумал о том, что ступать на эшафот при параде должно быть весело и солидно.       Взгляд зацепился за небольшое, тонкое, трёхслойное колечко на безымянном пальце правой руки. И улыбка сама собой расцвела на устах, нежная и ласковая. Он на миг прикрыл глаза, поднял руку выше и коснулся кольца замёрзшими губами.       Это кольцо ему подарил Зандик. Давным - давно вручил ему просто в руки небольшую коробочку, пробормотал что-то про подарок на ближайший Новый год, пусть до Нового года и оставался ещё целый месяц. И после отвернулся, стремительно вылетая из кабинета. Но даже так Феофан заметил чуть покрасневшие уши второго. И это было так забавно. Забавно видеть, как неприступный, безумный учёный, которого боялись не только подчинённые, но и некоторые Предвестники, краснеет от смущения.       И ведь никто не скажет, что в Дотторе была такая черта. Никто бы не сказал, что в его безумном, черством сердце есть место для чего-то или кого-то, что не является экспериментом и наукой. Хотя… Может, Феофан и пробрался в это ледяное сердце потому, что тоже был экспериментом?       Тем не менее второй Предвестник был не так плох, как о нём говорили. Несомненно, он был человеком увлечённым, и за эту увлечённость Панталоне его всегда уважал. Несомненно, он был человеком идейным, гениальным, что не могло не восхищать.       И даже так он был всё ещё человеком. Неправильным, местами аморальным, с искажённым представлением о всём нормальном в целом. Но кто сказал, что сам Феофан был хорошим и нормальным? Кто сказал, что он не мог понять то, что видел перед глазами, будучи таким же отверженным богами, как и сам Зандик? Да и возможно ли было остаться нормальным, когда ни один бог не считает тебя достойным ни спасения, ни своего взора? И разве это не лицемерие — даровать благословение только угодным? Или Феофан оказался слишком амбициозным для них? - Твоё имя означает «явление бога». Моё же - «еретик». Но как забавно получается, что мы оба оказались слишком похожи, - как-то сказала Зандик.       Тогда Феофан усмехнулся. И сейчас, при воспоминании этой фразы, на душе стало легче. Теплее. Потому что как же в тот момент он был прав. Они действительно оказались похожими. Не только в своей неприязни к божественному, не только в стремлении превзойти устоявшиеся порядки. А в чём - то более личном. Так, словно они были не просто единомышленниками, а чем - то гораздо большим.       Тогда Феофан этим вопросом не задавался. Всё всегда было само собой разумеющимся. Всегда у них были только они на своей собственной стороне. И это казалось правильным. Сейчас же… Смысла об этом задумываться не было.       Зандик мёртв. И Феофан тоже вскоре умрёт. И если удастся, они увидятся в ином мире. О, как Феофан желал увидеть эти красные глаза и усмешку - кривую и острую. О, как же он скучал по голосу товарища и его разговорам о науке, которые так любил слушать… Правда, умереть бесславно и так позорно было не очень приятно… Но это уже маленькие неприятности, на которые можно закрыть глаза.       Время течёт как-то очень медленно. К нему не приходят. Да и с чего бы вдруг? Ни с одним Предвестником Феофан не был в хороших отношениях. Чисто в деловых - да. Но не более. А потому близких знакомств завести не успел. Да и если уж на то пошло, они ему были не нужны. Сегментов и самого Зандика ему хватало с лихвой.       Он не ждёт никого. Ни в первый день, ни во второй. Казалось бы, если его оставят умирать от голода и холода, это будет неудивительно.       На третий день к его камере подходит Пьеро. Такой же статный и серьёзный, как и всегда. Он осматривает Феофана с головы до ног и вздыхает. И, кажется, на миг в его суровом взгляде мелькает сочувствие, от которого тут же становится дурно. - Царица приняла решение о твоей судьбе, Девятый. За все твои услуги и всю твою, несомненно, долгую работу на благо Снежной тебе будет дарована более почётная казнь. Это высшая степень проявления сострадания, которое можно проявить для предателя. - Он на миг замер, словно бы что-то обдумывая. Но более не говорит ни слова. Хотя во взгляде его мелькает какая - то странная тяжесть.       Что ж. Казнь так казнь. В конце концов, не придётся прозябать жизнь в роли ледяной статуи. В конечном итоге такая смерть хотя бы позволит умереть.       Вечером ему приносят трапезу, составленную из его любимых блюд.       Эта трапеза - не более чем посмертная. И Феофан ест её без малейшего наслаждения, как бывало когда - то.

***

      Он всё ещё не волнуется, не выказывает ничем ни капли переживания. Лишь ждёт своего часа, покорно сложив руки в замок. Его спина прямая, лицо уверенное, почти что даже скучающее. Феофан, если бы видел себя со стороны, смог бы сказать точно, что даже в потёртой местами одежде, с покрытыми инеем волосами, он всё же выглядит хорошо. Правда, умереть бы хотелось вымытым и в чистой одежде. Так сказать, совсем при параде. Но выбирать тоже не приходится.       Взгляд падает на кольцо. И улыбка вновь появляется на лице. А ведь в ответ Феофан и сам однажды подарил подобное кольцо Зандику. Его кольцо было таким же особенным, сделанным на заказ мастером, которого Феофан тщательно отбирал. Но об этом он тоже решил смолчать, просто улыбнулся, сказав, что это ответный подарок, а после и вовсе осторожно надел его на палец стареющего оригинала. Как сейчас помнил, насколько пораженным и вместе с тем польщённым казался его друг. (Особенно под старость его эмоции стало гораздо легче угадывать. Теперь всё чаще на лице проскальзывала нежность. Всё чаще можно было заметить его грусть, особенно в последние годы, перед самой смертью… Теперь оригинал становился не просто более мягким, нет, в нём присутствовал его азарт и пыл. Просто все эмоции смягчались, словно бы уравновешиваясь. И на эту искренность Феофан отвечал ровно тем же). Вследствие этого кольцо перешло Омеге, да так и осталось на его руке… А после и вовсе сгорело.       Они никогда не обсуждали ни свои отношения, ни эти шуточки с кольцами. Действовали по наитию, потому что казалось, что слова им не нужны. Потому что казалось, что это всегда было чем-то большим: не просто семья, дружба или любовь. И как бы наивно сейчас это ни звучало, их отношения на протяжении всех четырёхсот лет никогда не менялись. Остались такими же крепкими и верными только друг другу. И если сперва всё начиналось как отношения эксперимента и учёного, то закончилось… Тем, чем закончилось.       Феофан погладил кончиками пальцев металл и вздохнул. Его напрягала окружающая тишина. Казалось, словно все звуки растаяли, а время замерло. Ибо как объяснить, что более не приходят караульные, которые сторожили его до этого так, словно он мог исчезнуть из - под их носа? Более не доносятся редкие звуки сверху. Всё словно в один миг погибло. И Феофан не будет кривить душой, сказав, что это его ни капли не волновало. Волновало ещё как.       В конечном итоге день его казни начинался до боли… Странно и пугающе одновременно.       До боли тихо.       Когда раздались звуки открывающейся железной двери, он выдохнул, выпрямляясь.       Зацокали каблуки. Неспешно и медленно приближаясь, пока и вовсе не остановились рядом. - Мой дорогой Феофан, я вижу, ты вновь исхудал. Стал почти таким же тощим, как в нашу первую встречу.       И голос знакомый… Насмешливый. Голос, от которого всё в душе Феофана замирает, и понять он не может: от благоговения или неверия. Понять не может, откуда вдруг странная дрожь взялась, что по телу его пробежала мурашками. Понять не может, а не кажется ли ему всё это? Не слышится ли?       Голову он поднять боится. Даже смешно с этого становится. Тело, собственно, тоже одеревеневшим ощущается, то ли от окружающего холода, то ли от шока.       Но с трудом поднимает голову.       А там Зандик. Стоит, возвышается над ним какой - то горой. Выше, что ли, стал? Да и облик этот странный весьма. Лицо открытое, всё такое же, с грубым шрамом, пересекающим переносицу, но глаза слишком яркие. Ещё более сияющие, чем были ранее, точно наполнены светом каким - то наземным.       А одежда? Здесь тебе ни привычного халата, зато одна из рук светится голубым, точно лёд. И волосы… Длинные. Необычайно длинные. - Чего же ты. Неужто язык примерз к небу? Сказать ничего не желаешь старому другу? - Впрочем, Зандику ответ не требуется: он тянется ближе к решётке, и в один момент она просто разбивается на множество мелких осколков, которые до Феофана так и не долетают, осыпаясь неподалёку. - Это взаправду ты… - Феофан всё же на ноги поднимается, и прежнее спокойствие рушится карточным домиком. Не может совладать со вспыхнувшими чувствами и эмоциями. Как же… Неужели это правда? Или всё то же страшное предсмертное видение, и сейчас он должен стоять на смертном одре?       Но разве у видения могут быть такие знакомые холодные руки, что касаются его щеки с особой осторожностью? Разве от видения пахнет всё теми же химикатами и чем-то до боли свежим? Разве у видения может быть такое знакомое, чёткое лицо?       Зандик молчит, на миг хмурится недовольно, поглаживает большим пальцем чёрную тень под глазом. В этот момент Феофан запоздало замечает, что он и правда выше стал. Так ещё это ощущение странное. Точно тело его силой неизведанной наполнено. Она словно бурлит под кожей, отчего пространство начинает рябить… как будто бы глюками. - Конечно реален. В конце концов, когда ещё мои эксперименты проваливались?       Феофан заторможенно кивает. На миг даже хочется напомнить о том, сколько раз его лаборатория подвергалась взрывам из-за неудач (его собственных и Сегментов) и как много денег потерял сам Панталоне, финансируя его. Но не говорит этого. Как и не спрашивает ничего, кроме: - Как? - Всё потом. Сейчас нам нужно вывести тебя из этого отвратного места.       И, более не говоря ни слова, сам тянется ближе. Обхватывает его руку своей ладонью, лёгким движением поднимает выше и целует самые кончики пальцев. В груди разливается нежность и облегчение.       Они стоят так, прижавшись друг к другу, словно вспоминая, каково ощущать это знакомое и родное тепло. - А ведь я тебя давно похоронил.             В ответ алые глаза блестят весельем. - Тебе ли не знать, мой милый Феофан, что от меня не так просто избавиться? Я обещал тебе преподнести мир в качестве подарка. И я его преподнесу.       И тянет в сторону - прочь из камеры. Ноги Феофана заплетаются, но от падения его спасает рука.       Так они и ступают дальше - слишком медленно для тех, кого вот - вот должны поймать. Так они идут: Зандик придерживает одной рукой за талию, а сам Феофан упрямо переставляет ноги, не желая показать, насколько его тело ослабло за эти дни. Хотя и прекрасно понимал, что Зандику это всё не нужно. Что знает его как облупленного и просто позволяет упиваться этой капелькой гордости, потому что в любое другое время, если того требовали бы обстоятельства, непоскупился и на более решительные меры.       Но всё же, как же было удивительно и в то же время словно бы ожидаемо никого не увидеть по столь долгому пути…       Впрочем, ответ на этот незаданный вопрос находится сразу, стоит увидеть пол, усеянный телами и залитый лужами крови.       В тот день Заполярный дворец пережил страшное - бойню, в которой заранее были известны результаты. Но даже тогда это всё было неважным. Каким - то второстепенным. Важным было то, что родной человек, обещавший быть с ним всю оставшуюся вечность, вновь здесь. Важно, что его руку осторожно держит ледяная знакомая рука. Важно, что всё позади и всё пережито. Феофан вновь улыбается, окидывая взглядом Заполярный дворец в последний раз. Они вместе были целых четыреста лет и будут вместе оставшуюся вечность.