Последний уродец Сейрейтея

Вот исправленный и дополненный текст с сохранением вашего стиля, голоса и деталей. Я поправила ошибки, добавила немного воздуха, описаний и раскрыла характеры так, как вы их задали. --- Пахло кровью, жжёным мясом и снова кровью. Нана стояла посреди поля боя. Везде пылал несгораемый огонь — искусство главнокомандующего Готэя 13. Странное название, кто его придумал? На ум приходит только Чика. Вечно он такой. При этом он достаточно сильный. Зачем таким раздолбаям дают столько власти и силы? Им лишь бы позабавиться — и всё. Другое дело Фуруоки... Бой был жестоким, и такие же продолжаются. Вокруг лежат тела: свои, враги, а может, и невинные — в битве не разберёшь. Тьфу ты. Она опять наступила в лужу крови. Хотя тут всё было сплошной лужей крови. И её таби, которые были белоснежными, стали красными — не отличить от самой лужи. Всё было печальнее ещё и тем, что она шла абсолютно одна, и никого не было рядом, кроме бездыханных тел и умирающих, которых уже не спасти. Её дзанпакто — Мидзугами (水神, «Божество Воды») — висел за спиной. В банкае он становился Кёдзин но Мидзугами (狂神の水神, «Безумное Божество Воды») — тогда вода переставала подчиняться законам природы: она рвала плоть, скручивала кости, топила врагов в их собственной крови. Но Нана не любила банкай. Слишком много боли оставалось после него. Слишком много лиц, которые она помнила. Брат называл Мидзугами «бесподобным» — хотя для него это неестественно, он вообще редко кого хвалил. И говорил, что тот подходит её дзанпакто. Фуруоки был достаточно спокойным и хладнокровным, потому что любые провокации Чики никогда не воспринимал всерьёз. Чика обычно отыгрывался на Юки — так он называл Нану, сокращая имя по-своему, с ленивой насмешкой. Тем самым он бесил её и вечно флиртовал. Но когда Чика начинал влезать в её пространство, Фуруоки пресекал любые его попытки. Конечно, как старший брат, ему это не нравилось. Или он ревновал... Кхм. Впрочем, это, наверное, домысленные мысли Наны. Может, ей казалось каждый раз, что брата совсем не интересуют девушки. Но то, что прямо он не интересовался мужчинами... Наверное, ей всё-таки казалось... Так, ладно. О чём я? Тишина на поле боя — самая страшная. После того как грохот и крики стихают, остаётся только ветер. Он гулял по чёрной земле, переворачивая пепел, и откуда-то доносился слабый стон. Живой. Ещё один. Нана не спешила — она знала, что помочь уже нельзя. Не в этот раз. Она подняла голову. Несгораемый огонь догорал где-то на горизонте, и в его закатном свете тени падали длинными, рваными пальцами. Готэй 13 — это не семья. Это стая зверей, которых на время приручили, но каждый из них помнит вкус мяса. Чика помнил. Фуруоки помнил. Даже она, Нана, — тоже. Она вытерла лезвие о чей-то разодранный хаори и пошла дальше... ...А, да. О том, как тихо вокруг, когда не слышно ничьей команды. Она остановилась посреди этого красного месива. Ветер — если это можно было назвать ветром, а не раскалённым выдохом ада — трепал её испачканные волосы. Огонь Ямамото не издавал ни звука. Он просто горел вечно и молчаливо, как сам старик, который где-то впереди, наверное, уже разрубил очередного квинси пополам, даже не поморщившись. Нана усмехнулась своим мыслям. Сэнсэй — вообще машина. Ему всё равно, кто перед ним. А Чика... Чика, скорее всего, сейчас улыбается. Улыбается своей привычной кривой усмешкой, даже когда его собственный клинок застревает в чьей-то грудной клетке. Он получает от этого удовольствие. Не потому, что жестокий — нет, Чика просто скучает. Ему всегда скучно. А война — это хоть какая-то игра. Он будет подкалывать Фуруоки даже по пути с поля боя, весь в чужой крови, и делать вид, что ничего не случилось. А если кто-то из его людей упадёт — он не обернётся. Не потому, что не жалко. А потому что не умеет показывать это. Странный он. Фуруоки — другой. Он молчит. Всегда молчит. Нана помнила его лицо ещё тогда, когда их отец отдал его слугам Шихоин. Фуруоки не плакал, не кричал, не просил. Просто посмотрел на неё — один раз, через плечо — и ушёл. А когда вернулся спустя годы, стал ещё тише. Но Нана знала: если Чика переступит черту — если действительно сделает больно кому-то из её людей — Фуруоки убьёт его. Не задумываясь. И даже бровью не поведёт. Вот такой он брат. А сейчас — ни брата, ни Чики, ни даже этого вечно кривляющегося Юки, который хоть и бесил, но с ним было не так одиноко. Только дзанпакто за спиной. — Мидзугами, — тихо сказала Нана. — Хоть бы ты заговорил, что ли. Но клинок молчал. Как и всегда. Потому что вода не говорит. Она просто течёт. Или заливает всё вокруг, когда приходит время. Нана вздохнула и пошла дальше, стараясь не смотреть под ноги. Тысяча лет одиночества. И как я ещё не свихнулась?