Последний уродец Сейрейтея

Сейрейтей постепенно строился. В первую очередь возвели здания десятого, второго и первого отрядов. Почему? Потому что их капитанами были главы элитных кланов, в конце концов. Поэтому Наночка сидела и разбирала, так скажем, первые отчёты. В то время это были донесения. Структура сама по себе выстраивалась. Если честно, это выглядело так, будто кровожадных убийц заставили взяться за ручки и водить хоровод. По сути, так оно и было. И Нане было страшно находиться рядом со всеми, кроме двух придурков, которых она знала. Ну а по-другому никак — они тут были, можно сказать, единственными приличными. Нана спокойно сидела и никого не трогала... Пока вместе с братом не явилось беловолосое чудо, которое явно было не трезвым. Оно сразу начало с ней обжиматься. Потом оно полезло к Фуруоки. Лучше бы Нана этого не видела. --- Чика двигался с пьяной грацией хищника — расслабленно, опасно и совершенно непристойно. Он обвил руками шею Фуруоки с такой лёгкостью, будто делал это каждый день. А судя по тому, что каменное лицо брата даже не дрогнуло — может, так и было. — Фуруоки-сама, — промурлыкал Чика, заглядывая тому в глаза с пьяной наглостью, — а у тебя губы такие серьёзные. Это потому что ты весь такой правильный? Или потому что думаешь о чём-то очень важном? Например, обо мне? Нана подавилась воздухом. Фуруоки медленно, очень медленно, взял Чику за запястья и отцепил их от своей шеи. Не оттолкнул. Именно отцепил — аккуратно, как разбирают спутанную нить. — Ты пьян, — констатировал он голосом, в котором не было ни капли эмоций. — Немного, — согласился Чика и тут же попытался прижаться щекой к его плечу. — Это всё Наночка. У неё такое лицо было после сватов... я не мог не выпить. — Моя сестра не оправдание, — отрезал Фуруоки и всё-таки отодвинул его на шаг. Чика надул губы — натурально надул, как обиженный ребёнок, — и перевёл взгляд на Нану. — А ты чего сидишь, как мышь под веником? Скажи ему, пусть будет добрее. — Я сейчас скажу кое-что другое, — ответила Нана, чувствуя, как у неё дёргается глаз. — Например, что тебе пора протрезветь. В холодной воде. Прямо сейчас. — О, опять пруд? — Чика расплылся в улыбке. — Только если вместе. Компанией веселее. Фуруоки вздохнул — тяжело, по-настоящему устало. Протянул руку, схватил Чику за ворот хаори и потащил к выходу. — Мы вернёмся через час, — бросил он Нане через плечо. — Если он не утонет. — А если утонет? — Значит, не вернёмся. — Жестокий, — простонал Чика, болтаясь в руке капитана, как тряпичная кукла. — Фуруоки, ты чудовище. Я этого так не оставлю. Я буду жаловаться Ямамото. Я... Дверь закрылась, отрезая его причитания. Нана осталась одна посреди разбросанных свитков. Она посидела несколько секунд, потом медленно опустила лицо в ладони. — За что, — прошептала она в пальцы. — За что мне это? Свитки молчали. Сейрейтей строился где-то за окном. А где-то в коридорах её брат тащил пьяного главу клана Шихоин к ближайшему источнику холодной воды. И Нана в который раз подумала, что тысяча лет одиночества — это всё-таки лучше, чем одна минута в компании этих двоих. Но, чёрт возьми, с ними хотя бы не скучно. --- Конечно, она пожалеет об этих словах позже. Они пришли через десять минут. Чика теперь валялся в десяти метрах от них — мокрый, счастливый и, кажется, даже более пьяный, чем до «охлаждения». Он раскинул руки в стороны, уткнулся носом в какую-то бумажную стопку и тихо икал. Хаори съехала набок, таби потерялись по дороге. А сам Фуруоки сидел с Наной в обнимку в углу. Точнее — сидел, привалившись спиной к стене, и держал сестру так, будто она была единственным тёплым предметом в радиусе ста ли. Нана замерла. Брат никогда не был таким. Никогда. Он мог положить руку на плечо. Мог коротко кивнуть. Но чтобы вот так — обнимать, уткнувшись лбом в её макушку, и даже не дышать? — Фуруоки? — тихо позвала она. Молчание. — Брат? — М-м, — отозвался он голосом, похожим на скрип несмазанной петли. — Ты чего? — Ничего. — Ты меня обнимаешь. — Да. — Ты никогда меня не обнимаешь. Фуруоки помолчал. Потом сказал очень тихо, почти шёпотом, будто сам себе: — Сегодня был долгий день. Нана не нашлась, что ответить. Она просто сидела, чувствуя, как его пальцы слабо сжимают ткань её кимоно. От брата пахло водой, потом и чем-то горьким — может, тем самым сакэ, которым его напоили. Или не напоили. Может, он пил сам. Фуруоки — и пьющий? Это было настолько нелепо, что Нана едва не рассмеялась. Но не рассмеялась. Потому что в углу комнаты Чика вдруг приподнял голову, посмотрел на них мутными глазами и выдал: — Какие нежные. Я тоже так хочу. И пополз. — Нет, — сказал Фуруоки, не открывая глаз. — Да, — возразил Чика, продолжая ползти. — Чика. — Фуруоки. — Я тебя убью. — Ты меня уже триста лет убиваешь. И ничего. Живой. Чика дополз, с трудом поднялся на четвереньки и рухнул прямо на них обоих, как мокрое одеяло. Нана пискнула. Фуруоки издал звук, который можно было назвать стоном смертельно уставшего человека. — Я люблю вас, ребята, — пробормотал Чика, уткнувшись носом куда-то Нане в колено. — Вы моя семья. Не тупая аристократическая, а настоящая. — Ты пьян, — синхронно сказали Нана и Фуруоки. — Правда? — Чика притворно удивился. — А я и не заметил. И замолчал. Через минуту он уже мирно посапывал. Нана с братом остались сидеть под ним, как два памятника терпению. Фуруоки не шевелился. Нана смотрела в потолок. — За что? — спросила она у вселенной. Вселенная молчала. — Привыкай, — ответил брат. И это было, пожалуй, самое страшное, что он сказал за весь день.