Ожидание.

Рука с мелкозернистым наждаком скользит по острию секиры. Браслеты звенят, болтаясь на запястьях. В свете масляной лампы по стене скользит тень Клитемнестры. Запах металла пропитал кожу рук за десять лет, что она ждала мужа с войны. Наглец, что принёс в жертву собственную дочь. ‎ ‎Чирк. Чирк. Чирк. Звук отскакивает от стен покоев — предвестник мести, которую она обязательно исполнит. ‎ ‎Ифигения. Она помнила только день так, будто это было вчера. ‎ ‎Летний зной, запах мирры. Агамемнон обещал, что его дочь станет женой Ахиллеса. Обманом повёл к алтарю и вонзил серебряный кинжал ей в сердце. Последнее, что помнила Клитемнестра, — это крик дочери, вспышку света и Артемиду, унёсшую душу Ифигении. ‎ ‎Она помнила тонкие ноги дочери, похожие на копытца новорождённого оленёнка. Порой неуклюжую, но такую родную. ‎ ‎Рука сжимает наждак сильнее. ‎ ‎Она помнила, как Ифигения улыбалась, как Клитемнестра впервые взяла дочь на руки. ‎ ‎На глазах навернулись слёзы, которые она сдержала — лишь небрежно вытерла рукавом. ‎ ‎Поток мыслей нарушила скрипнувшая дверь. В комнату вошла Электра. ‎ ‎— Хватит, — сказала дочь. Тихо, но так, что браслеты на руках матери дрогнули от голоса. ‎ ‎Клитемнестра не обернулась. Острие секиры смотрело в стену, а она продолжала водить по нему наждаком. Чирк. Чирк. ‎ ‎— Ты точишь её третью ночь, мать. — Электра подошла ближе. Её тень на стене накрыла тень Клитемнестры. — Третью ночь ты здесь одна. С этой проклятой секирой. ‎ ‎— Электра, выйди. ‎ ‎— Я не уйду, мать. ‎ ‎Голос Электры дрогнул, но не сломался. Она опустилась на колени напротив матери. Посмотрела в глаза — красные, сухие, чужие. Протянула руки и накрыла ими пальцы Клитемнестры. Наждак замер. ‎ ‎— Ты убьёшь отца? — сказала Электра. Вопрос явно был риторическим. ‎ ‎— Да. ‎ ‎— И станешь такой, как он. ‎ ‎Клитемнестра дёрнулась, но дочь держала крепко. Браслеты столкнулись, зазвенели — её и дочерние, переплетаясь, как кандалы. ‎ ‎— Не смей сравнивать, — прошипела Клитемнестра. — Он убил дитя. Моё дитя. Я отомщу. ‎ ‎— Он убил дочь. А ты убьёшь отца. И чем же ты после этого будешь лучше? — Электра сжала пальцы матери до хруста. — Тем, что плакала десять лет? Ифигения мертва, мать. А я здесь. Живая. Ты меня видишь? ‎ ‎Клитемнестра смотрела на дочь. На живую и упрямую. На ту, что не плакала, потому что разучилась. ‎ ‎— Я не могу забыть её, — выдохнула Клитемнестра. ‎ ‎— Не надо забывать. — Электра коснулась её щеки. Пальцы холодные, тонкие. — Просто перестань убивать её снова. Каждый раз, когда ты берёшь эту секиру, ты приносишь в жертву не его. Ты приносишь себя. И меня. Хрисофемиду. Ореста. Всех, кто остался. ‎ ‎Наждак выскользнул из пальцев Клитемнестры. Упал на каменный пол с сухим стуком. ‎ ‎Клитемнестра закрыла глаза. ‎ ‎— Иди, — сказала она тихо. — Иди, пока я ещё могу тебя послушать. ‎ ‎— Я никуда не уйду. ‎ ‎Электра села рядом. Плечом к плечу. Тень на стене стала одной — большой и маленькой сразу. Секира лежала между ними, отполированная до зеркального блеска. ‎ ‎Клитемнестра продержалась до полуночи. ‎ ‎Она сидела у окна, смотрела на звёзды, не видя их. В ушах всё ещё звучал детский смех — не Ифигении, а Электры. Когда та была маленькой и ещё умела смеяться. Когда в её голубых глазах ещё плясали искорки, когда она хихикала. ‎ ‎А потом скрипнула тяжёлая входная дверь. Грубый голос глашатая объявил: «Царь Агамемнон вернулся с победой!» ‎ ‎Клитемнестра встала. Браслеты звякнули — тихо. Она посмотрела на секиру. Та лежала там же, где её оставила Электра. Острая и готовая к исполнению задуманного. ‎ ‎«Ты станешь такой, как он», — шепнула память голосом дочери. ‎ ‎Клитемнестра взяла секиру, спрятала в складках одежд. ‎ ‎Агамемнон вошёл гордый, в дорожной пыли, пахнущий морем и потом. Увидел жену — не обнял. Бросил доспехи на пол. ‎ ‎— Воды, — сказал он. — И вина. Завтра приношение богам. Хватит уже горевать, Клитемнестра. Боги не спрашивают мнения смертных. ‎ ‎Он отвернулся. Начал развязывать пояс. ‎ ‎Она вспомнила, как Электра смотрела на неё, стоя на коленях. Живая. Упрямая. Верящая, что мать можно остановить. ‎ ‎«Прости», — подумала Клитемнестра. ‎ ‎И занесла секиру. ‎ ‎Секира вошла в шею Агамемнона так легко, будто десять лет заточки были не местью, а любовью. ‎ ‎Он упал лицом в воду — в ту, что просил для омовения, — и вода стала красной, как плащ Артемиды в день жертвоприношения. ‎ ‎Клитемнестра выдохнула — впервые за десять лет глубоко, свободно — и только тогда поняла, что всё это время не дышала. ‎ ‎Браслеты звенели, когда она заносила руку для удара, и замолчали в тот самый миг, когда лезвие коснулось кости. ‎ ‎Электра не закричала. Она просто закрыла глаза и молча ушла. А тень Клитемнестры на стене стала выше тени богов. ‎ ‎