Smart or the smartest

Утро после бассейна выдалось тихим. Дождь наконец прекратился. За окном Бейкер-стрит небо медленно очищалось от туч, и сквозь серую пелену пробивались первые робкие лучи солнца — бледные, почти прозрачные, но всё же солнечные. Они падали на мокрый асфальт, на крыши припаркованных машин, на подоконник гостиной, где оседали каплями воды, ещё не успевшими высохнуть после ночного ливня. Лондон умывался — неохотно, медленно, как человек, который не до конца уверен, что хочет просыпаться. В гостиной было тихо. Только холодильник гудел, да изредка потрескивали дрова в камине — миссис Хадсон разожгла его перед сном, и угли ещё теплились, отбрасывая дрожащие оранжевые блики на стены. Запах вчерашнего чая смешивался с запахом химических реагентов, которые Шерлок забыл убрать со стола, и с лёгким ароматом выпечки, доносившимся снизу — миссис Хадсон пекла бисквиты. Шерлок сидел в своём кресле, завёрнутый в простыню. Он не спал. Совсем. Вторые сутки без сна — сначала загадки, потом бассейн, потом долгая ночь в гостиной, когда он сидел в темноте и думал. Думал о Мориарти. О Робби. О том, что связывало их. О том, что она скрывала всё это время — с того самого дня, как появилась на пороге Бейкер-стрит с книгой по астрофизике и лёгким итальянским акцентом. Теперь он знал — или почти знал. Оставалось только услышать это от неё. И он ждал. Джон спал наверху. Он вернулся из больницы поздно ночью, с перевязанным плечом и запасом обезболивающих, и отключился, едва добравшись до кровати. Его храп доносился до гостиной — ровный, размеренный, почти успокаивающий. По крайней мере, один человек в этом доме спал. Шерлок услышал, как скрипнула дверь наверху. Лёгкие шаги. Кеды по ступенькам — она спускалась. Он узнавал эти шаги из сотен других. Мягкие, почти неслышные, с лёгким шарканьем на повороте лестницы — там, где ступенька была чуть выше остальных. Он давно заметил эту особенность, но никогда не упоминал. Зачем? Это была просто информация. Робби вошла в гостиную. Она была в том же свитере, что и вчера — тёмно-зелёном, крупной вязки, с деревянными пуговицами. Свитер был помят — она спала в нём, если это можно было назвать сном. Волосы, обычно аккуратно распущенные или собранные в пучок, были небрежно перехвачены резинкой на затылке, и несколько кудрей выбились и падали на лицо, обрамляя бледные щёки. Под глазами залегли тени — серые, почти лиловые, как синяки. Она тоже не спала. Она остановилась в дверях. Их взгляды встретились — его светло-серые и её светло-карие. Между ними повисло что-то невысказанное. Что-то, что требовало слов, но не находило их. — Доброе утро, — сказала она. Голос был ровным, почти таким же, как всегда. Но Шерлок слышал то, чего не слышали другие, — микроскопические паузы между словами, чуть более глубокий вдох перед фразой, лёгкое напряжение в гортани. Она держалась. Изо всех сил. Но держалась. — Утро, — ответил он. — Ты не спала. — Ты тоже. — Я думал. Она прошла к своему креслу — тому, что у окна, где всегда лежала её книга, — и остановилась, не садясь. — О чём? Он помолчал. Потом сказал — прямо, без уверток, без подготовки: — О тебе. И о Мориарти. Робби не вздрогнула. Не отвела взгляд. Она просто стояла и смотрела на него, и в её светло-карих глазах читалось то, что она так старательно прятала: страх. Не тот животный страх, который заставляет бежать, — с этим она справилась там, в коридоре бассейна, когда вырвала руку из его хватки и толкнула его локтем в грудь. Другой страх. Страх перед правдой. Перед тем, что придётся говорить. Перед тем, что придётся вспоминать. Перед тем, что слова сделают прошлое снова реальным. — Я знаю, что ты не хочешь говорить, — сказал Шерлок. Его голос был тише обычного. — Но нам придётся. Мориарти опасен. Он убил людей — ты видела. Он пытался убить Джона. И он знает тебя. Ты знаешь его. Это не совпадение, и ты это понимаешь. Робби молчала. Её пальцы теребили край рукава — единственный жест, выдававший волнение. — Ты сказала мне однажды, что те, кто тебя ищут, не желают тебе добра. Ты сказала — семья. — Он не сводил с неё глаз. — Мориарти — твоя семья. Это был не вопрос. Вопросы оставляют пространство для манёвра. Он не оставил. Робби медленно выдохнула — длинно, почти со свистом. Прошла к креслу, села, поджав ноги. Взяла плед, который миссис Хадсон оставила на подлокотнике — тот самый, синий, клетчатый, — укрыла колени. Привычный жест, который Шерлок видел сотню раз. Но сейчас её руки двигались иначе. Медленнее. Тяжелее. Как будто каждое движение давалось с трудом, как будто воздух вокруг неё стал плотнее. — Да, — сказала она. — Он мой брат. Шерлок не пошевелился. Его лицо осталось таким же — сосредоточенным, анализирующим. Но где-то глубоко внутри, в той части его сознания, которую он сам редко посещал, что-то щёлкнуло. Встало на место. Последний кусочек головоломки, которая складывалась последние недели — странные недомолвки, её нежелание говорить о прошлом, её страх перед людьми, которые её ищут, — обрёл законченную форму. — Старший брат, — сказал он. — Разница в возрасте — около шести лет. Вы жили в Италии. Родители погибли. Ты попала в приют. Он — нет. Робби кивнула. Она смотрела в окно — на серое небо, на крыши соседних домов, на мокрые ветки платана, которые качались от ветра. — Он исчез после похорон. Просто ушёл. Мне было десять. Ему — шестнадцать. Я не видела его четыре года. — Она говорила монотонно, как будто зачитывала отчёт, но в этом монотонном голосе было что-то страшное — не громкое, не крикливое, а тихое, глубокое, как вода в том бассейне. — А потом он появился. С документами. С адвокатами. С правами опекуна. И забрал меня. — У кого? Робби помолчала. Она смотрела в окно, но не видела ни неба, ни крыш, ни платана. Она видела прошлое. Парк. Высокого человека с зонтом. Санитаров, которые отступали, испуганные его властным голосом. Дом, где впервые за четыре года было тепло. — Один человек забрал меня из приюта. Он увидел меня в парке, когда я сбежала. Он был влиятельным. Он защитил меня. Дал мне дом. Работу. Два года я жила у него. — Она запнулась. — Он был... не добрым. Но справедливым. Он не бил. Не унижал. Просто... дал мне шанс. — Кто он? Робби покачала головой. Её пальцы сжали край пледа. — Это неважно. Его больше нет в моей жизни. Шерлок смотрел на неё. Он видел — она закрывается. Как раковина моллюска, который почувствовал опасность. Створки смыкаются — и всё, что было внутри, исчезает. Он мог бы надавить. Мог бы вытащить из неё имя. Но он не стал. Потому что знал: некоторые вещи нельзя доставать силой. Они должны выйти сами. Или не выйти никогда. — Хорошо, — сказал он. — Не хочешь — не говори. Робби подняла на него глаза. В них не было слёз — она не плакала. Но было что-то другое. Что-то, чего Шерлок никогда раньше не видел в её взгляде. Уязвимость. Не та, которую показывают, чтобы вызвать жалость. А та, которую прячут так глубоко, что она становится частью скелета — невидимой, но поддерживающей всё остальное. — Спасибо, — сказала она. Шерлок кивнул. Он не умел отвечать на благодарность. Но она и не ждала ответа. Она продолжила. Голос стал тише, но твёрже — как будто она решилась и теперь шла до конца. — Он бил меня. Шерлок замер. — Сначала он пытался заставить меня помогать ему. Анализировать документы, просчитывать сделки, находить слабые места его конкурентов. Я отказывалась. Тогда он... убеждал. — Она коснулась запястья — того самого, со старым шрамом. — По-разному. Иногда бил. Иногда запирал в комнате без еды. Один раз подмешал что-то в чай. Я до сих пор не знаю, что это было. Но после этого я не могла думать несколько дней. Мысли путались. Цифры расплывались. Он сказал, что в следующий раз доза будет больше. Шерлок слушал. Его лицо было каменным. Ни одна мышца не дрогнула. Но пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели — костяшки проступили сквозь кожу, как маленькие белые острия. — Он угрожал мне, — продолжала Робби. — Говорил, что я принадлежу ему. Что я — его кровь и он может сделать со мной всё, что захочет. Что никто не придёт мне на помощь. Что я — его. — Она помолчала. — Я сбежала, когда он уехал в Рим. Спустилась из окна по виноградной лозе. Прошла четыре километра до города пешком, в темноте. Украла деньги из его стола — три пачки евро. Купила билет до Лондона. Больше я ничего не помню. Только самолёт. И человека в плохо сидящем костюме, который пытался его взорвать. — А потом ты оказалась здесь, — тихо сказал Шерлок. — Да. Миссис Хадсон сдала мне комнату. Ты был... — она запнулась, подбирая слово, — ...необычным. Шерлок почти улыбнулся. Робби подняла на него глаза. — Я не знала, что Джим здесь. Не знала, что это он устроил игру. Я даже не слышала его имени до того момента, пока он не вышел из тени у бассейна. Я думала, что сбежала навсегда. Три года. Три года я думала, что свободна. — Её голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Я ошибалась. Шерлок встал. Подошёл к окну. Солнце уже поднялось выше, и лучи, пробивавшиеся сквозь тучи, падали на его лицо — на острые скулы, на чёрные кудри, которые он не причесал. Он стоял спиной к ней, но она видела его отражение в стекле. — Ты не ошиблась, — сказал он. Робби посмотрела на его отражение. — Ты сбежала. Ты выжила. Ты построила новую жизнь. То, что он нашёл тебя, — не твоя вина. Это его действие. Не твоё. Ты не ошиблась. Ты сделала всё правильно. Она молчала. Он повернулся к ней. — Мориарти опасен. Теперь мы знаем это оба. Но ты не одна. Ты живёшь здесь. С Джоном. Со мной. Я не позволю ему забрать тебя. Робби смотрела на него. Её лицо, всегда такое спокойное, такое контролируемое, чуть дрогнуло. Не плач. Не улыбка. Что-то среднее. Что-то, чему она сама не знала названия. — Я не знаю, что сказать, — произнесла она. — Ничего не говори. — Шерлок отошёл от окна, взял со стола чашку с остывшим чаем, сделал глоток, поморщился. — Просто... оставайся здесь. Это безопасно. Насколько вообще может быть безопасно. — Хорошо. Она взяла книгу — та лежала на подлокотнике, раскрытая на странице с формулами. Уткнулась в неё. Шерлок сел в кресло, завёрнутый в простыню, и уставился в потолок. В гостиной снова стало тихо. Но это была другая тишина. Не та, что раньше, — полная невысказанных вопросов, висящих в воздухе, как неразорвавшиеся снаряды. А тишина, в которой вопросы наконец получили ответы. Тяжёлые, страшные, но — ответы. И от этого дышалось легче. Где-то наверху Джон перевернулся на другой бок и перестал храпеть. --- Через неделю Лондон снова напомнил о себе. Взрывов больше не было. Заложников — тоже. Розовый телефон лежал в ящике стола, разбитый и молчащий, и Шерлок иногда доставал его, вертел в пальцах, но экран оставался тёмным. Мориарти исчез — растворился в городе, как будто его никогда не было. Ни сообщений, ни загадок, ни угроз. Ни единого намёка на то, что он всё ещё здесь. Шерлок знал, что это затишье — временное. Мориарти не проиграл. Он отступил. А это значило, что он готовит что-то ещё. Что-то более масштабное. Что-то, что потребует времени. Так хищник затаивается перед прыжком. Так шахматист отводит ферзя, чтобы перегруппировать фигуры. Но пока — тишина. И в этой тишине Шерлок сходил с ума от скуки. Он лежал в кресле, завёрнутый в простыню, и смотрел в потолок. Он знал каждую трещину на этом потолке. Знал каждое пятно от протечек, которые миссис Хадсон так и не удосужилась заделать. Он мог бы нарисовать этот потолок по памяти, со всеми его дефектами. Это была не самая полезная информация в его мысленной картотеке, но она была там. Джон работал в клинике — брал дополнительные смены, чтобы отвлечься от мыслей о бассейне. Когда он возвращался домой, он был вымотан до предела, но это было даже хорошо: усталость не оставляла места для кошмаров. Робби читала книгу по квантовой физике — уже третью за неделю, с карандашом в руке, делая заметки на полях. Её почерк был мелким и аккуратным, как шрифт печатной машинки. Шерлок однажды заглянул в её заметки и обнаружил, что она нашла ошибку в расчётах автора на сто сорок седьмой странице. Он ничего не сказал, но мысленно внёс это в картотеку: «Робби — квантовая физика — эксперт». Миссис Хадсон приносила чай и бисквиты каждые три часа и ворчала, что в доме опять пахнет химией. Шерлок от скуки начал новый эксперимент — он пытался определить, через какое время формальдегид полностью разлагается при комнатной температуре. Пахло соответственно. Джон грозился выбросить все пробирки в Темзу. Робби не жаловалась. Она никогда не жаловалась. Всё было как обычно. А потом в дверь позвонили. Это был резкий, требовательный звонок — не тот, каким звонят друзья или клиенты. Так звонят люди, которые не привыкли ждать. Шерлок не пошевелился. Робби оторвалась от книги. Миссис Хадсон зашаркала к двери, и через минуту в гостиную поднялись двое. Они были в чёрных костюмах. Одинаковые галстуки — тёмно-синие, с едва заметной искрой. Одинаковые причёски — короткие, аккуратные, волосок к волоску. Одинаковые выражения лиц — вежливые, пустые, не предвещающие ничего хорошего. Такие лица бывают у людей, которые работают на государство и давно забыли, что такое собственное мнение. — Мистер Шерлок, — произнёс первый. Его голос был таким же ровным, как и лицо. — Вас ожидают. Шерлок даже не пошевелился. Его глаза остались устремлены в потолок. — Кто? — Приглашение из Букингемского дворца. Дело государственной важности. Срочно. — Кто прислал? — Этого я не уполномочен сообщать, сэр. Но вам велено передать: это чрезвычайно важно. Шерлок вздохнул — длинно, театрально, всем телом. Сел. Простыня сползла на пол, обнажив мятую пижамную рубашку. Он потёр лицо ладонью, взъерошил чёрные кудри, которые и без того торчали во все стороны, как рассерженные вопросительные знаки. — Значит, кто-то очень важный хочет меня видеть. — Он встал, потянулся за брюками, которые висели на спинке стула. — Что ж, отказывать королевской семье — дурной тон. Робби оторвалась от книги и посмотрела на него. Карандаш замер в её пальцах. — Ты поедешь? — У меня нет выбора. — Он натягивал брюки, стоя на одной ноге, и едва не потерял равновесие. — Если я откажусь, они пришлют ещё людей. И ещё. И в конце концов явится тот, кто их послал, лично. А это будет ещё хуже. — Я с тобой. Человек в костюме кашлянул — коротко, сухо, как будто прочищал горло перед важным заявлением: — Прошу прощения, мисс, но приглашение только для мистера Шерлока. Такова инструкция. Робби перевела взгляд на него. Спокойный. Ровный. Без эмоций. Она смотрела на него так же, как смотрела на страницу книги — внимательно, но без какого-либо личного интереса. Как на объект исследования. — Я не спрашивала вашего разрешения. Человек в костюме моргнул. Открыл рот. Закрыл. Его напарник, стоявший чуть позади, тоже замер — кажется, они не ожидали сопротивления от девушки в свитере и кедах. Обычно люди не спорили с ними. Обычно люди подчинялись. Шерлок, застёгивавший пальто, усмехнулся — едва заметно, уголком губ. — Она права. Она едет со мной. — Боюсь, это невозможно. Протокол предписывает... — Мне всё равно, какой у вас протокол. — Шерлок застегнул пальто, поправил синий шарф, обмотал его вокруг шеи — три витка, как всегда. — Либо мы едем вдвоём, либо я не еду вообще. Передайте это вашему начальству. Оно поймёт. Человек в костюме помедлил. Было видно, как в его голове борются инструкция и страх перед последствиями. Страх победил. — Как скажете, сэр. Машина ждёт внизу. Но когда они спустились к машине — чёрному седану с тонированными стёклами, припаркованному прямо у двери, перегородившему пол-улицы, — Робби остановилась. Шерлок уже взялся за ручку дверцы. Он обернулся. — Ты идёшь? — Нет. — Что? — Я не поеду. — Её голос был ровным, но Шерлок заметил, как она сжала пальцы в карманах свитера. — Я останусь. — Почему? Робби помолчала. Она смотрела на чёрную машину, на людей в костюмах, на отражение серого неба в тонированных стёклах. — У меня есть причины. Шерлок посмотрел на неё долгим взглядом. Он мог бы спросить — какие причины? Он мог бы потребовать объяснений. Его мозг уже строил гипотезы: она боится правительственных зданий, она скрывается от кого-то, кто может быть там, она знает кого-то, кто связан с этим делом. Но он не стал спрашивать. После всего, что она рассказала ему утром — о брате, о прошлом, о том, что она беглянка, — он понимал: у неё есть причины, о которых она не готова говорить. И давить на неё сейчас было бы неправильно. — Хорошо, — сказал он. — Оставайся. Я скоро вернусь. Робби кивнула. Развернулась и пошла обратно в дом — не оглядываясь. Её кеды простучали по ступенькам, хлопнула входная дверь. Шерлок сел в машину и уехал. Через два часа он вернулся. Вошёл в гостиную, сбросил пальто на спинку стула, стянул шарф. Его лицо выражало ту особую смесь раздражения и скуки, которая появлялась у него всегда, когда его отвлекали от действительно интересных дел ради государственной бюрократии. Робби сидела в кресле с книгой, как будто ничего не произошло. Та же поза, тот же плед на коленях, тот же карандаш в руке. Но она подняла голову, когда он вошёл. — Ну? — Шантаж. — Шерлок рухнул в своё кресло. — Некая Ирен Адлер. Фотограф. У неё есть компрометирующие материалы на одного очень высокопоставленного человека. Фотографии интимного характера. Её нужно убедить отдать их. — Звучит интересно. — Тебе всё звучит интересно. — Только то, что действительно интересно. — Она закрыла книгу, заложив страницу карандашом. — Ты возьмёшься за это дело? — Уже взялся. — Он потянулся за скрипкой, лежавшей на подоконнике, но не заиграл — просто положил на колени. — Мы едем к ней. — Мы? — Ты и я. Джон уже выехал — он встретит нас там. — Шерлок помолчал, поглаживая гриф скрипки. — Ты нужна мне. Она женщина. Возможно, ты заметишь то, чего не замечу я. Женщины ведут себя иначе в присутствии других женщин. Это фактор, который я не могу контролировать. — Ты думаешь, я замечу что-то, чего не заметишь ты? — Ты постоянно замечаешь то, чего не замечаю я. Это раздражает. Но это факт. — Он отложил скрипку. — Едем. Робби встала. — Хорошо. Дай мне пять минут. Через полчаса они стояли перед дверью Ирен Адлер. Дом был элегантным — белый камень, высокие окна, чугунные решётки на окнах первого этажа с завитками в виде виноградных лоз. Парадная дверь была выкрашена в тёмно-зелёный цвет, с медной ручкой в виде львиной головы — массивной, начищенной до блеска. Улица была тихой, респектабельной — одна из тех, где селятся люди, у которых есть деньги, но нет желания выставлять их напоказ. Дверь открыла горничная — молодая, в строгом сером платье с белым передником, — и провела их в гостиную. Комната была обставлена с безупречным вкусом, но не крикливо: тёмное дерево, кожаные кресла, камин, в котором потрескивали берёзовые дрова. На стенах — фотографии в рамках: пейзажи Тосканы, портреты незнакомых людей, что-то абстрактное — игра света и тени. На журнальном столике — стопка альбомов по искусству: Моне, Дега, Вермеер. В углу — старинный граммофон с огромным раструбом, и пластинка внутри — что-то классическое, кажется, Шопен. Всё в этой комнате говорило о хозяйке: она любила красоту, но не показную; она ценила искусство, но не выставляла его напоказ; она была умна и знала, как произвести впечатление, не прилагая к этому видимых усилий. И никого. — Мисс Адлер сейчас выйдет, — сказала горничная и исчезла за дверью. Шерлок оглядел комнату. Его взгляд скользил по предметам — быстро, методично, как сканер. Фотографии на стенах — некоторые перевешены недавно, судя по отсутствию пыли на рамках. Книги на полках — старые, но некоторые корешки не сломаны, значит, их не читали. Граммофон — пластинка заведена, но не включена. Всё это складывалось в портрет хозяйки, но не до конца. Чего-то не хватало. Какой-то детали. Джон стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Он приехал на пять минут раньше — в той же машине, что и они, но отдельно, потому что заезжал в клинику за сменной одеждой. Его плечо ещё болело после бассейна, и он держал его чуть скованно. Робби остановилась у окна, глядя на улицу. Её спина была прямой, руки сцеплены за спиной. Она ждала. — Она тянет время, — пробормотал Шерлок. — Зачем? — спросил Джон. — Хочет, чтобы мы нервничали. Ожидание делает людей уязвимыми. Они начинают сомневаться, додумывать, представлять. Это старая тактика. — Я не нервничаю, — сказала Робби. — Я знаю. Дверь открылась. Ирен Адлер вошла в гостиную. Она была обнажена. Полностью. Никакой одежды — только туфли на высоком каблуке, чёрные, лакированные, с красной подошвой, и лёгкая усмешка на губах. Её тело было безупречным — стройное, ухоженное, с фарфоровой кожей, на которой не было ни единого изъяна, ни родинки, ни шрама. Тёмные волосы были уложены мягкими волнами, спускаясь на плечи и ниже, почти до талии. Она двигалась медленно, плавно — так, будто быть обнажённой в присутствии трёх незнакомцев было самым обычным делом в мире. Так, будто она родилась без одежды и никогда не понимала, зачем она нужна. Джон замер. Его лицо покраснело — сначала слегка, потом сильнее, заливаясь краской от воротника рубашки до корней светлых волос. Он открыл рот, закрыл, отвёл взгляд в потолок, снова посмотрел — непроизвольно, человеческий рефлекс оказался сильнее армейской выучки, — снова отвёл. Его руки дёрнулись, как будто он пытался понять, куда их деть: в карманы, за спину, по швам, скрестить на груди. Он остановился на последнем варианте. — Здравствуйте, — выдохнул он, глядя куда-то в район люстры. Люстра была хрустальной, старинной, и Джон, кажется, впервые в жизни искренне заинтересовался осветительными приборами. Шерлок стоял неподвижно. Его лицо ничего не выражало — маска из камня. Он смотрел на Ирен, но не так, как смотрят на обнажённую женщину. Так, как смотрят на улику. Он анализировал. Сканировал. Искал детали. Его взгляд скользил по её телу — не потому что ему было интересно, а потому что тело могло рассказать то, что скрывала одежда. Шрамы? Нет. Татуировки? Нет. Следы инъекций? Нет. Следы пластических операций? Минимальные. Она была чиста. Слишком чиста. Как чистый лист бумаги. И это было подозрительно. Робби перевела взгляд от окна на вошедшую женщину. Её лицо осталось совершенно спокойным. Она оглядела Ирен Адлер — с ног до головы, методично, как осматривала место преступления, — и снова посмотрела в окно. Никакой реакции. Ни румянца, ни смущения, ни удивления. Ничего. Ирен это заметила. Её взгляд скользнул по Шерлоку — оценивающе, с интересом, но без того огонька, который появляется у женщины, когда она видит привлекательного мужчину. Скорее — как эксперт оценивает другого эксперта. Потом по Джону — с лёгкой насмешкой, уголки губ дрогнули, она явно наслаждалась его смущением. А потом остановился на Робби. И что-то изменилось. Глаза Ирен блеснули. Зрачки расширились — чуть-чуть, почти незаметно, но Шерлок заметил. Улыбка стала шире, но теперь в ней было что-то другое. Не вызов. Не насмешка. Интерес. Настоящий, живой, искренний интерес. Так смотрят на картину, которая неожиданно оказалась шедевром. Так смотрят на книгу, которую открыли случайно и не могут оторваться. — Здравствуйте, — произнесла она. Её голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой — как будто она только что проснулась, хотя было ясно, что это не так. Каждое слово она произносила медленно, смакуя звуки. Так говорят люди, которые знают цену своему голосу и умеют им пользоваться. — Прошу прощения за мой... наряд. Или его отсутствие. — Она обвела себя рукой, как будто демонстрируя произведение искусства. — Я хотела, чтобы мы были на равных. — На равных? — переспросил Джон, отчаянно глядя в потолок. Его голос сорвался на последнем слоге. — Одежда скрывает. Маскирует. Я хотела, чтобы вы видели меня такой, какая я есть. Без притворства. Без масок. — Она повернулась к Шерлоку. — А вы — тот самый Шерлок. Легендарный консультирующий детектив. Единственный в мире. — Она чуть склонила голову набок, как птица, изучающая незнакомый объект. — Говорят, вы можете прочитать человека за минуту. Просто взглянув на него. — Я знаю, что обо мне говорят, — ответил Шерлок. Его голос был ровным, но Робби заметила, как напряглись его плечи — чуть-чуть, почти незаметно. Она уже научилась читать эти микросигналы. Он смущался. Он не показывал этого, но она видела. Его выдавали плечи. И то, что он ни разу не моргнул за последние десять секунд. Ирен сделала шаг ближе. Потом ещё один. Её каблуки простучали по паркету — мерно, ритмично, как удары метронома. Она прошла мимо Шерлока — почти коснувшись его плечом, так близко, что он почувствовал запах её духов: что-то тяжёлое, восточное, с нотками сандала, ванили и ещё чего-то, чему он не знал названия. Она прошла мимо Джона, который зажмурился, как ребёнок, играющий в прятки, и остановилась прямо перед Робби. — А вы, — произнесла она, — кто? Робби повернулась от окна. Их взгляды встретились — её светло-карие и тёмные, почти чёрные, с золотистыми искорками. Ирен была выше — на полголовы, — и ей приходилось чуть наклонять голову, чтобы смотреть Робби в глаза. — Ребеллин, — ответила она. — Ребеллин, — повторила Ирен, пробуя имя на вкус, растягивая слоги, как дегустатор пробует редкое вино. — Ре-бел-лин. — Она улыбнулась. — Какое красивое имя. Редкое. Оно вам подходит. — Спасибо. Ирен улыбнулась шире. Медленно. Чувственно. Так, как улыбаются, когда видят что-то действительно интересное. Что-то, что выделяется из серой массы. — Вы очень спокойны. Большинство людей в такой ситуации... смущаются. Как ваш друг. — Она кивнула в сторону Джона, который всё ещё гипнотизировал люстру. — Или злятся. Или отводят взгляд. Стандартные реакции. Предсказуемые. А вы — нет. Вы смотрите на меня так, будто я — задача, которую нужно решить. Уравнение, в котором не хватает переменной. — Вы не представляете для меня угрозы, — ответила Робби ровно. Глаза Ирен блеснули ещё ярче. В них зажёгся огонёк — азартный, охотничий. Такой огонёк зажигается у коллекционера, который нашёл редкий экземпляр. — О, — произнесла она тихо, почти мурлыкая. — Мне это нравится. Она подошла ещё ближе. Теперь между ними было не больше полуметра — расстояние, которое обычно считается личным пространством и нарушение которого вызывает дискомфорт. Но Робби не отступила. Она просто стояла и смотрела на Ирен снизу вверх — без страха, без смущения, без какого-либо выражения на лице. Как статуя. Ирен протянула руку — медленно, плавно, давая время отстраниться, — и легко коснулась пряди рыжих волос Робби. Её пальцы скользнули по кудрям, пропуская их между собой, как будто она перебирала драгоценные нити. — У вас потрясающие волосы. — Её голос стал тише, интимнее. — Рыжие — это такая редкость. Настоящие рыжие, не крашеные — я вижу разницу. И эти веснушки... — Она провела пальцем в воздухе, не касаясь, но близко, очерчивая контур лица Робби. — Очаровательно. Как созвездие на коже. Как карта звёздного неба. Робби не отшатнулась. Не покраснела. Не отстранилась. Она просто стояла и смотрела на Ирен с тем же спокойным выражением, с каким смотрела на всё остальное — на книги, на преступников, на химические формулы. — Спасибо, — повторила она. Шерлок наблюдал за этой сценой с каменным лицом. Ни одна мышца не дрогнула. Но его пальцы, которые он держал сцепленными за спиной, сжались — чуть сильнее, чем обычно. Джон, который на секунду оторвал взгляд от люстры, заметил, как побелели костяшки его пальцев. Он хотел что-то сказать, но передумал. Ирен бросила быстрый взгляд на Шерлока — оценивающий, почти насмешливый, как будто она проверяла его реакцию, как будто ей было интересно, заденет ли его происходящее, — и снова повернулась к Робби. — Знаете, — сказала она, понижая голос до интимного полушёпота, который, тем не менее, был отлично слышен всем в комнате, — я пригласила сюда Шерлока, потому что думала, что он — самый интересный человек в Лондоне. Все говорили: Шерлок, Шерлок. Гений. Уникум. Человек, который видит всех насквозь. — Она провела пальцем по рукаву свитера Робби — легко, почти невесомо, как пёрышко. — Но, кажется, я ошибалась. Она наклонилась чуть ближе. Теперь её губы были почти у самого уха Робби. — Вы гораздо интереснее. Робби посмотрела на её палец на своём рукаве. Потом — на её лицо. Её выражение не изменилось ни на миллиметр. — Вы пытаетесь меня смутить, — констатировала она. Это был не вопрос. Это была констатация факта — такая же ровная и бесстрастная, как все её констатации. — Получается? — Нет. Ирен рассмеялась — низким, гортанным смехом, который разнёсся по гостиной и отразился от стен. В этом смехе было всё: удивление, восхищение, азарт, и капелька разочарования — потому что её лучший приём не сработал, но разочарование это было радостным, как будто она наконец нашла достойного противника. — Потрясающе, — выдохнула она, отсмеявшись. — Просто потрясающе. Вы — первая женщина за много лет, которая посмотрела на меня и не покраснела. Знаете, как это редко бывает? — Я не веду статистику, — ответила Робби. Ирен снова рассмеялась — теперь короче, но искреннее. — Я сейчас оденусь. — Она развернулась и, покачивая бёдрами, направилась к двери. Её каблуки застучали по паркету — мерно, ритмично. У двери она обернулась и бросила взгляд через плечо — прямо на Робби. — Не скучайте. Дверь закрылась. В гостиной повисла тишина — густая, почти осязаемая, как кисель. Джон выдохнул — так, будто задерживал дыхание последние пять минут: — Что... что это было? — Ирен Адлер, — ответил Шерлок. Его голос звучал сухо, как осенние листья под ногами. — Профессиональная доминатрикс. Умна. Опасна. И только что она... — Переключила внимание на Робби, — закончил Джон. — Я заметил. Это было... — Он осёкся, не зная, какое слово подобрать. — ...необычно. Шерлок ничего не сказал. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Ирен. Его лицо было непроницаемым. Но челюсти были сжаты чуть сильнее обычного. Робби вернулась к окну. Она поправила рукав свитера — тот самый, которого коснулась Ирен, — и посмотрела на улицу. — Интересная женщина, — произнесла она. — И всё? — Джон уставился на неё, всё ещё красный. — Она флиртовала с тобой! Она трогала твои волосы! Она дышала тебе в ухо! Она... — Да. — Робби пожала плечами — лёгким, почти незаметным движением. — Это было неэффективно. Но интересно. Джон открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Шерлока в поисках поддержки — хоть какой-то, хоть словесной, хоть мимической. Шерлок не ответил. Он всё ещё смотрел на дверь. В его мысленной картотеке что-то происходило. Какие-то файлы перемещались, какие-то папки переименовывались. Но он не мог точно сказать, что именно. Это было новое ощущение. И оно ему не нравилось. Через несколько минут Ирен вернулась. Теперь на ней было элегантное чёрное платье — простое, но явно дорогое, облегающее фигуру ровно настолько, чтобы подчеркнуть её, но не кричать о ней. Она вошла с подносом, на котором стояли четыре чашки — тонкий фарфор, — и чайник, и с улыбкой, которая стала чуть более деловой, но не потеряла своего блеска. — Итак, — произнесла она, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу, — поговорим о деле. И посмотрела на Робби. Не на Шерлока. На Робби. — Вы пьёте чай, Ребеллин? — Да. — С сахаром? Молоком? — Без всего. Ирен улыбнулась — той самой улыбкой. — Я так и думала. Шерлок взял чашку молча. Джон взял чашку, всё ещё избегая смотреть на Ирен. Робби взяла чашку, сделала глоток и поставила на столик. Чай был горячим, но она не поморщилась. Ирен наблюдала за ней поверх своей чашки. Её глаза всё ещё блестели. — Ну что ж, — сказала она. — Давайте начнём.