Smart or the smartest

Первый приступ начался через шесть часов после того, как её привезли в клинику. До этого всё было тихо. Робби лежала на кровати, глядя в потолок. Она не спала — её глаза были открыты, но пусты, как будто она была где-то далеко, куда никто не мог добраться. Врачи провели все необходимые процедуры — зафиксировали рёбра, обработали раны на лице и теле, взяли анализы крови, мочи, спинномозговой жидкости. Они пытались заговорить с ней — задавали вопросы о самочувствии, о боли, о том, что она помнит. Она не отвечала. Ни слова. Ни звука. Она даже не смотрела на них — только в потолок, на белую штукатурку, на трещину, которая шла от угла к центру. Шерлок сидел на стуле рядом с кроватью. Он не уходил. Он держал её за руку — тонкую, холодную, с синяками на запястье от наручников, которые Джим использовал в первые дни. Она не убирала руку. Иногда её пальцы чуть сжимались — слабо, едва ощутимо, — и тогда он сжимал их в ответ. Это был их единственный разговор. Без слов. Только прикосновения. Джон ушёл домой — Майкрофт настоял, чтобы он поспал хотя бы несколько часов. «Ты тоже нужен, — сказал он. — Но не сейчас. Сейчас ты нужен себе». Джон нехотя согласился, взял такси до Бейкер-стрит и рухнул в постель, не раздеваясь. Он слишком устал, чтобы спорить. Майкрофт остался в клинике — в комнате для посетителей, в конце коридора. Он не входил в палату. Он знал, что Робби сейчас не нужны посторонние. Даже те, кто когда-то был ей близок. Особенно те, кто когда-то был ей близок. Он сидел на жёстком диване, с прямой спиной и зонтом в руке, и ждал. Антея принесла ему кофе — чёрный, без сахара, — он не притронулся. Он смотрел на часы и ждал. В три часа ночи начался приступ. Сначала изменилось дыхание. Робби задышала чаще — короткими, поверхностными вдохами, как будто ей не хватало воздуха. Шерлок заметил это мгновенно — он сидел, глядя на её лицо, и видел, как расширяются её ноздри, как напрягаются мышцы шеи. Он выпрямился на стуле. Потом начала дрожать рука. Та самая, которую он держал. Её пальцы, лежавшие в его ладони, задрожали — сначала слабо, как от холода, потом сильнее. Дрожь поднималась от пальцев к запястью, от запястья к локтю, от локтя к плечу. Шерлок сжал её руку крепче. — Робби. Она не ответила. Её глаза, устремлённые в потолок, начали бегать — быстро, хаотично, как будто она следила за чем-то невидимым. Зрачки были расширены. На лбу выступила испарина — мелкие капли пота, которые через минуту превратились в ручьи, стекающие по вискам на подушку. Шерлок вскочил. Он нажал кнопку вызова медсестры — один раз, два, три, — не сводя глаз с Робби. Дрожь распространилась на всё тело. Её плечи начали трястись. Грудь заходила ходуном. Ноги задёргались под одеялом — сначала одна, потом другая. Она не издавала ни звука. Только дыхание — частое, рваное, как у загнанного зверя. Медсестра вбежала в палату — молодая женщина с испуганными глазами, которую Шерлок видел раньше в коридоре. За ней — врач, тот самый пожилой мужчина с седыми висками, который говорил с Шерлоком после её поступления. Он бросил один взгляд на пациентку — на её дрожащее тело, на бегающие глаза, на испарину, — и всё понял. — Ломка, — сказал он. — Держите её. Шерлок попытался удержать её за плечи. Он надавил — не сильно, но достаточно, чтобы зафиксировать. Её тело выгнулось дугой с такой силой, что его руки соскочили. Она забилась в конвульсиях — ноги, руки, голова, всё одновременно. Её спина выгнулась так, что тело опиралось только на затылок и пятки. Из её горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее, гортанное, животное. Первый звук за всё время после возвращения. От него у Шерлока похолодело внутри. — Она задохнётся! — крикнул он. — Не задохнётся. — Врач уже набирал шприц — прозрачная жидкость, игла, быстрые движения. — Это кетаминовая ломка. Классическая картина. Мы видели такое раньше. Держите её голову. Шерлок держал. Её голова металась по подушке — рыжие волосы разметались, спутались, прилипли к мокрому лбу. Её глаза были широко раскрыты, но она не видела его — она была где-то внутри своего кошмара, в том подвале, где Джим колол ей наркотики день за днём. Её тело дёргалось и извивалось, как будто пыталось вырваться из собственной кожи. С губ срывались хрипы — не слова, просто звуки, рвущиеся из горла. — Робби, — говорил он, удерживая её голову, — я здесь. Я здесь. Ты в безопасности. Ты в Лондоне. Ты не там. Ты здесь. Она не слышала. Врач ввёл препарат — игла вошла в вену на руке, той самой, которая была привязана к кровати. Прошла минута. Две. Конвульсии не прекращались — наоборот, они становились сильнее. Её тело подбрасывало на кровати, как от ударов током. Она ударилась головой о спинку кровати — раз, гулко, как будто стукнули по дереву. Шерлок подложил руку, чтобы смягчить следующий удар. Её череп ударился о его ладонь — раз, другой. Он чувствовал, как вибрирует кость. — Почему не помогает?! — Доза слишком мала. — Врач набирал второй шприц, его пальцы двигались быстро, но спокойно — он делал это раньше, много раз. — У неё высокая толерантность. Мориарти колол ей лошадиные дозы. Организм привык. Нужно больше. Второй укол. Ещё минута. Конвульсии начали затихать — не прекратились, но стали менее violent. Её тело всё ещё дрожало, но уже не выгибалось дугой. Руки перестали биться. Ноги перестали дёргаться. Из горла вырывались тихие, сдавленные звуки — хрипы, полувздохи. Её глаза, которые только что бегали по потолку, начали замедляться. Она всё ещё не видела его. Но она была здесь. — Это ненадолго, — сказал врач, вытирая лоб рукавом халата. — Через несколько часов повторится. Нужно привязать её. Шерлок резко повернулся к нему. — Что?! — Ремнями. К кровати. — Врач говорил спокойно, но твёрдо, как человек, который привык принимать трудные решения. — Иначе она сломает себе что-нибудь. Или выбьется из кровати. Вы видели эти конвульсии — она может вывихнуть плечо, сломать ключицу, удариться головой о спинку. С такими судорогами это вопрос времени. Шерлок смотрел на Робби — на её дрожащее тело, на её бледное лицо, на её руки, которые всё ещё сжимались в кулаки, несмотря на то что конвульсии затихли. Он представил, как её запястья — те самые, на которых уже были синяки от наручников, — затягивают ремнями. Как она лежит, привязанная к кровати, беспомощная, как в том подвале. И не мог этого вынести. Но врач был прав. — Делайте, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как из-под земли. Медсестра принесла ремни. Они лежали в металлическом лотке, свёрнутые аккуратными кольцами, — широкие, кожаные, с мягкой подкладкой из войлока с внутренней стороны. Их использовали для буйных пациентов — тех, кто пытался сорвать капельницы или ударить персонал. Робби не была буйной. Она была сломленной. Но разницы не было. Её запястья закрепили первыми. Ремень обхватил тонкую руку, затянулся — не туго, но достаточно, чтобы она не могла вырваться. Шерлок смотрел на её лицо — она не сопротивлялась, она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Но когда ремень коснулся того места, где уже были синяки от наручников Джима, её пальцы сжались в кулак. Единственный признак того, что она чувствует. Потом лодыжки. Потом грудь — широкий ремень, который прошёл поверх одеяла, фиксируя торс. Робби лежала, распятая на кровати, как бабочка под стеклом. Её дыхание было частым и поверхностным. Глаза открыты. Взгляд — в потолок. И тут она посмотрела на него. Её глаза, которые только что были пустыми и бегающими, на секунду остановились. Сфокусировались. Она посмотрела прямо на Шерлока. В её взгляде было что-то, отчего у него сжалось сердце. Не гнев. Не страх. Отчаяние. Чистое, беспомощное отчаяние. Как будто она хотела что-то сказать — попросить, чтобы её не привязывали, чтобы отпустили, чтобы дали уйти, — но не могла. Шерлок наклонился к ней. Он взял её привязанную руку в свою — осторожно, чтобы не задеть ремень. — Я знаю, — сказал он. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Я знаю. Прости. Но так надо. Это ненадолго. Только пока не прекратятся приступы. Ты понимаешь? Она смотрела на него. Её пальцы, привязанные к кровати, чуть шевельнулись — она пыталась дотронуться до него, но ремень не давал. Он сжал её пальцы. Она моргнула — медленно, как будто каждое движение век стоило усилий. А потом закрыла глаза. И не открывала их несколько часов. Следующие трое суток были адом. Приступы приходили волнами — как предсказал врач, каждые несколько часов. Сначала дрожь — мелкая, как озноб, пробегающая по телу от пальцев ног до макушки. Потом дыхание учащалось, становилось поверхностным, рваным. Потом на лбу выступал пот — сначала каплями, потом ручьями. А потом начиналось главное. Конвульсии. Её тело выгибалось на кровати — ремни натягивались до предела, кожаные полосы скрипели, казалось, вот-вот лопнут. Она билась головой о подушку — раз за разом, ритмично, как метроном. Её руки, привязанные к поручням, дёргались так, что кровать шаталась. Из горла вырывались звуки — хрипы, стоны, иногда почти крик. Но никогда — слова. Она не говорила. Даже в самые страшные моменты, когда её тело выкручивало под неестественными углами, она не произносила ни слова. Шерлок сидел рядом. Он не спал. Он почти не ел — медсёстры приносили ему подносы с едой, и он съедал ровно столько, чтобы не упасть в обморок. Он не уходил из палаты ни на минуту — даже в туалет он выходил только когда приходила медсестра и обещала позвать его, если что-то начнётся. Он мылся в крошечной ванной при палате, холодной водой, чтобы не тратить время. Когда начинался приступ, он держал её за руку — ту, что была привязана к кровати, — и говорил с ней. Он не знал, слышит ли она его. Но он говорил. Он рассказывал ей о делах, которые они раскрыли вместе. О таксисте, который предлагал выбрать капсулу с ядом. О китайском цирке и нефритовой заколке. О картине Вермеера и звезде, которую она нашла, — той самой, которая доказала, что картина была подделкой. Он напоминал ей, как она опережала его в рассуждениях — каждый раз на долю секунды, — и как это его бесило и восхищало одновременно. Он рассказывал ей о том, как она сидела в своём кресле с книгой и пледом на коленях, и о том, как он привык к этому зрелищу настолько, что пустое кресло теперь казалось ему неправильным. Он рассказывал ей о том дне, когда она варила кофе — босиком, в бордовом свитере, — и о том, как он тогда стоял в дверях и думал, что этот момент — самый правильный в его жизни. Он рассказывал ей обо всём. Он говорил часами — его голос охрип, но он не замолкал. Потому что пока он говорил, она была не одна. Пока он говорил, она знала, что он здесь. И где-то там, внутри своей боли, она слушала. Джон приходил каждый день. Он проверял показатели на мониторах, менял капельницы, разговаривал с врачами. Он пытался уговорить Шерлока поспать хотя бы пару часов — «я посижу с ней, ты можешь прилечь на диван в коридоре», — но Шерлок отказывался. Джон видел, что спорить бесполезно, и просто делал всё, что мог. Он приносил чистую одежду для Шерлока. Он следил, чтобы тот хотя бы пил воду. Он сидел в углу палаты, когда приступы становились особенно сильными, и молчал. Майкрофт приезжал по вечерам. Он входил в палату — всегда в одно и то же время, ровно в семь часов, — и стоял в дверях. Он не садился. Не подходил ближе. Просто стоял и смотрел на Робби, привязанную к кровати, и на Шерлока, который держал её за руку. Его лицо ничего не выражало, но Шерлок видел, как он сжимает ручку зонта — до побелевших костяшек, до дрожи в пальцах. Однажды Майкрофт простоял так двадцать минут, а потом развернулся и вышел, не сказав ни слова. На следующий день он пришёл снова. На второй день случился самый страшный приступ. Он начался внезапно — без предупреждения, без дрожи, без испарины. Просто в одну секунду Робби лежала тихо, а в следующую её тело взорвалось. Она выгнулась на кровати с такой силой, что один из ремней на запястье лопнул — кожаная полоса разорвалась с треском, как выстрел. Её освободившаяся рука взметнулась в воздух и ударила по металлическому поручню кровати — раз, другой, третий. Кровь брызнула на простыню. Шерлок бросился к ней. Он схватил её руку, пытаясь удержать, но она вырывалась с нечеловеческой силой — откуда она бралась в этом истощённом теле, он не понимал. Она ударила его по лицу — случайно, неосознанно, — и он на секунду отшатнулся. Потом схватил снова, крепче. — Помогите! — крикнул он. Два санитара вбежали в палату — крупные мужчины в голубой униформе. Они схватили её за плечи, за ноги, прижали к кровати. Она билась под ними — её тело извивалось, как змея, — и с губ срывались те самые животные звуки, хрипы, полукрики. Медсестра накладывала новый ремень — на этот раз двойной, усиленный. Шерлок стоял рядом и смотрел, как её, бьющуюся в конвульсиях, привязывают к кровати снова. Её глаза на секунду встретились с его глазами. В них не было ничего — ни боли, ни страха, ни мольбы. Только пустота. Он думал о Джиме. О том, что он сделал с ней. О том, что он колол ей — день за днём, неделю за неделей, — пока её тело не привыкло к отраве настолько, что теперь, когда яд перестал поступать, оно пожирало само себя. О том, что где-то там, на вилле в Италии, Мориарти, вероятно, сидит в своём кресле с бокалом вина и улыбается, представляя, что сейчас происходит с его сестрой. И о том, что он, Шерлок, не может ничего сделать. Ничего, кроме как держать её за руку и ждать. На третий день приступы начали стихать. Конвульсии стали короче — не десять минут, а пять. Потом не пять, а две. Потом не конвульсии, а просто дрожь. Промежутки между приступами стали длиннее — не каждые три часа, а каждые пять. Потом каждые восемь. Потом раз в сутки. Её дыхание выровнялось. Испарина на лбу высыхала быстрее. Пульс на мониторе перестал скакать и вошёл в нормальный ритм — семьдесят ударов в минуту, ровно, спокойно. Врач, тот самый пожилой мужчина с седыми висками, осмотрел её утром третьего дня и сказал: — Худшее позади. Организм начинает очищаться. Мы снизим дозу поддерживающих препаратов. Если динамика сохранится, через пару дней можно будет снять ремни. Шерлок кивнул. Он не ответил — у него не было сил. Вечером третьего дня она открыла глаза. Он сидел рядом, как всегда — на стуле, сжимая её пальцы в своей ладони. За окном темнело. Декабрьский закат окрасил небо в серо-розовые тона. В палате было тихо — только монитор пищал, отмеряя удары её сердца. Её пальцы шевельнулись. Шерлок поднял голову. Он смотрел на её лицо — на синяки, которые начали желтеть, на зашитую губу, которая уже заживала, на ресницы, которые дрогнули. Её глаза открылись — медленно, как будто веки весили тонну. Она посмотрела на него. Не сквозь. Не мимо. На него. Её светло-карие глаза, всегда такие спокойные, сейчас были мутными — от усталости, от боли, от того, что её тело пережило за эти дни. Но они были осознанными. Живыми. Шерлок замер. Он боялся пошевелиться. Боялся спугнуть этот момент. Они смотрели друг на друга — без слов, без звуков. Она не пыталась заговорить. Он знал, что она не заговорит. Но она смотрела. И в её взгляде было всё. «Ты здесь». «Ты не ушёл». «Ты держал меня за руку всё это время». «Я слышала твой голос». «Я знала, что ты придёшь». Он понял. Он всегда понимал её без слов. Он сжал её пальцы — легко, осторожно, боясь сделать больно. Она чуть сжала его пальцы в ответ. Слабо. Едва ощутимо. Но он почувствовал. Это было её «да». Её «я здесь». Её «спасибо». Он не сказал ничего. Слова были не нужны. Он просто сидел и держал её за руку. И впервые за четырнадцать дней — одиннадцать дней ожидания и трое суток ада — он позволил себе поверить, что она выживет. Ремни сняли на четвёртый день. Врач лично расстегнул пряжки — сначала на лодыжках, потом на груди, потом на запястьях. Кожаные полосы упали на кровать. Робби медленно, осторожно поднесла руку к лицу и посмотрела на своё запястье — на синяки, которые теперь были перекрыты новыми, от ремней. Она не заплакала. Не закричала. Просто смотрела. Потом перевела взгляд на Шерлока. Он ждал. Он не говорил. Он знал, что она не ответит. Но она смотрела на него, и в её глазах было что-то новое. Не пустота. Не отчаяние. Что-то другое. Джон, стоявший у двери, тихо сказал: — Ей нужно время. Она пережила ад. Но она справится. Шерлок кивнул. Он знал, что она справится. Она была самой сильной женщиной из всех, кого он встречал. Он взял её руку — теперь свободную, без ремня, — и поднёс к губам. Не поцеловал. Просто прижал. Она смотрела на него. И впервые за долгое время её лицо расслабилось. Не полностью — синяки и швы всё ещё были там, — но достаточно, чтобы он заметил. Она была дома. На пятый день она впервые попыталась сесть. Шерлок помог ей — подложил подушки, поддержал за плечи. Она была слабой, как новорождённый котёнок. Её руки дрожали, когда она опиралась на матрас. Но она сидела. И смотрела на него. И держала его за руку. На шестой день пришёл Майкрофт. Он встал в дверях — как всегда, с зонтом, — и посмотрел на неё. Робби встретила его взгляд. Она не улыбнулась. Не заговорила. Но она смотрела на него — прямо, открыто, — и в её глазах не было ни страха, ни обиды, ни чего-либо ещё. Только покой. Майкрофт стоял минуту. Две. Потом чуть заметно кивнул — как будто принял что-то. Прощение. Или понимание. Или и то, и другое. И вышел. На седьмой день врач сказал, что её можно забирать домой. Шерлок сам отвёз её на Бейкер-стрит. Он усадил её в такси, укрыл пледом, который привезла миссис Хадсон, — тем самым синим клетчатым пледом с её кресла. Всю дорогу она смотрела в окно на проплывающий мимо Лондон — серый, декабрьский, прекрасный. Её пальцы лежали в его ладони. Она не говорила. Но она была здесь. Когда они подъехали к дому 221Б, миссис Хадсон ждала на пороге. Она увидела Робби — её бледное лицо, её синяки, её худые руки, — и прижала ладони к щекам. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Просто открыла дверь и посторонилась, пропуская их. Шерлок помог Робби подняться по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой. Она опиралась на его руку. Каждый шаг давался с трудом, но она шла. В гостиной всё было как прежде. Её кресло у окна. Её плед на спинке. Её книга, оставленная на подоконнике. Череп на каминной полке. Скрипка на подоконнике. Запах чая и химии. Робби остановилась на пороге. Она оглядела комнату — медленно, как будто запоминала заново. Её взгляд скользнул по креслу, по книгам, по окну. А потом она посмотрела на Шерлока. Он стоял рядом. Он не двигался. Он ждал. Она прошла к своему креслу. Села. Поджала ноги. Взяла плед — тот самый, синий, клетчатый, — и укрыла колени. Её пальцы коснулись книги, но она не открыла её. Просто сидела и смотрела в окно. Всё было как раньше. И в то же время — совсем по-другому. Шерлок сел в своё кресло. Он не играл на скрипке. Не говорил. Просто сидел и смотрел на неё. Она сидела в своём кресле, поджав ноги, укрытая пледом, и смотрела в окно. Она всё ещё не говорила. Но она была дома. И этого было достаточно.