u who?

***

Дима уже около пяти минут стоит возле раковины и растирает лицо ладонями, периодически поднимая голову к зеркалу. Смотрит, долго, вникающе. Машет головой неуверенно и снова подставляет ладони к воде. снова и снова. Рутину прервает Дмитриев, появившийся в дверях «умывальника» — Ты там заканчивай прихорашиваться, нам детей будить через пятнадцать минут, а ты все стоишь тут и воду льешь без конца. — лениво облокотился на косяк, проводя ладонью по волосам. Ицков никак не отреагировал на голос, продолжая свои ритуальные движения раз за разом. Щеки горели от растирания, но он не останавливался. Поливал их водой и теперь уже, выйдя на новый круг легонько похлопывал себя по ним. Сережа, конечно, находил это странным, но в интернете видел множество видео, где девушки иногда шлепают себя по смоченному лицу. Зачем? Да хуй его знает. Они обычно после этого еще всякие масочки наносили или подготавливали кожу к макияжу. Может быть это часть бьюти рутины, о которой такому приземленному и простому парню, как Дмитриев знать было необязательно. Он не вмешивался. Закатив глаза он продолжил молча ждать напарника, уже не пытаясь подлезть, а когда понял, что это, похоже, надолго — поспешил ретироваться за кофе. Как же удобно иметь термопот в холле. Ицков снова взглянул в зеркало, ухватившись руками за края чаши. Черты лица медленно поплыли. Сначала губы потеряли свою форму, растекаясь по коже, образуя собой непонятную кляксу, стекающую вниз. Дима физически ощущал, как что-то липкое и горячее, как оплавленный воск, течет по его по подбородку и капает на шею. глухо, но с противным похлюпыванием. кап. кап. кап. хлюп. хлюп. Дима метнул взгляд на шею, оттягивая в сторону ворот футболки. ничего. Снова посмотрел в отражение. Кожа с носа, по примеру губ капала вниз. Высвободившись, хрящ выпал и глухо стукнулся о кафель. Зрачки бесконечно делились в геометрической прогрессии внутри радужки, которая расползалась по белку. Левый глаз пульсировал, отдавал физической болью в висок. Почему в висок?.. Сосредоточенный Ицков смотрел на то, как беспокойное око все больше и больше вылазит из-под век, а спустя всего мгновение уже устрашюще висит на зрительном нерве и, под действием сквозняка, лениво покачивается, поглаживая нижнее веко. В висках стучит все чаще и громче. бам. бам. бам. щелк. Зрительный нерв рвется, глаз с неприятным шлепком падает в раковину. Дима смотрит в чашу, но не видит ничего. Совсем ничего. Левая рука отпускает керамику и с размаху врезается в кожу. Подушечки пальцев начинают вязнуть в щеке, проваливаться под нее. Ицков снова смотрит в зеркало и видит. Все на месте. Кратковременно. Черты снова плывут. В этот раз меняясь, искажаясь, но не стекая в бесформенное пятно. На него смотрят чужие глаза, линия челюсти меняется, а скулы проступают чуть более явно. Уголки губ сами тянутся вверх, будто кто-то выше дергает их за нити. Дима вдруг понимает, что ничего не может сделать. Отвести взгляд тоже не получается. Это теперь чужие глаза, неподвластные Ицкову. нет. пожалуйста. только, блять, не это. все что угодно, но не это. Он узнает получившуюся картину на собственном лице и осознание происходящего ему мало чем нравится. — Кто ты? — глухо, чужими губами, но голосом Димы тянет отражение. — Мы же, кажется, обсуждали.

***

Дверца узкой кабинки школьного туалета жалобно скрипит, когда широкая спина то вновь встречается с ней, то снова удаляется. Чужое дыхание на собственной шее обжигает, дурманит разум. Ладонь ловко скользит за пояс штанов Димы, от чего тот едва заметно вздрагивает и вновь прислоняется спиной к двери. Затылок, следуя за лопатками, касается прохладной поверхности. — Знаешь… — звук, выходящий изо рта получается сдавленным и неестественным, — Я всю жизнь думал, что это все грязно и неправильно. — он прикусил губу, прикрыв глаза. — Неправильно? — низкий, бархатистый голос раздался прямо над ухом, и от этого звука по позвоночнику Димы пробежал холодок. — Посмотри на себя сейчас. — ладонь выскочила из-под пояса, оставляя после себя сиротливый холод и глупое, почти детское, ощущение, будто его бросили. Сильные руки мягко, но настойчиво сжали плечи парня, заставляя его опуститься. Ицков послушно скользнул вниз. Холодный кафеля отозвался на коленях, даже сквозь ткань. Дахние заметно и неизбежно участилось, а сердце стучало, кажется в самих висках. Шум собственной крови заложил уши, не позволяя слышать ничего, кроме собственных рваных вздохов, выволакивающих наружу всю грязь из его нутра. Парень, ведущий Диму по этой тропе, состоящей из похоти, смотрел на него сверху вниз. В полумраке кабинки его лицо казалось высеченным из мрамора, а в глазах плескалось что-то темное и абсолютно одобрительное. Он медленно, лениво одной рукой расстегнул ремень. Звук расстегиваемой пряжки показался Диме до боли родным, будто его наконец-то привели домой. Атмосфера располагала думать, что все бесконечные попытки убежать или свернуть на другую тропу от этого «дома», который казался кутузкой — глупости и бредни сумасшедшего, маленького напуганного мальчика, который впервые увидел ссору родителей и решил, что «дом» — это хуево. До чего же тепло ему было сейчас, протрая ткань штанов под каким-то парнем из параллели. Дрожащими от волнения пальцами Дима потянулся вперед. Он помедлил секунду, рвано выдохнув, собираясь с мыслями. Внутренний запрет треснул и рассыпался в тот момент, когда его дрожащие пальцы коснулись горячей кожи. Он действовал медленно, изучающе. Насмотрелся хуйни и решил корчить из себя нежного романтика — оставил на головке поцелуй, задерживая прикосновение. Зачем-то, сам ещё не знал зачем, бросил краткий взгляд снизу вверх В порно так делали, кажется сексуально. Почему бы не повторить? Он, конечно, не учитывал, что в его испуганных и удивленных глазах было мало чего возбуждающего. Сверху послышался беззлобный смешок. Ладонь вплелась в пряди Диминых волос, слегка закручивая их вокруг пальцев. Дернула вперед. Ицков вновь метнул взгляд ниже, на собственный уровень. Провел языком по внутренней стороны верхней губы, язык на полпути стукнулся о колечко в уздечке. Плавясь под чужим прикосновением, Ицков, немного неуверенно разомкнул губы, обхватывая ими чужую головку. Действовал он нарочито осторожно, дабы не царапать нежную и чувствительную кожу заостренными накруктакии на циркуляр. солёная. гладкая. прохладная. но не противная. Язык скользнул вдоль от венца головки до вентарной части. Кончик встретился с уздечкой, заставляя Ицкова чуть отстраниться и поморщиться. Внезапно сверху раздался характерный звук — щелчок затвора камеры на телефоне. Дима дернулся, запрокидывая голову и распахивая глаза. Вспышка не горела, но объектив был направлен прямо на него. — Продолжай, — успокаивающе прошептал партнер, поглаживая Ицковаа по голове и направляя его голову обратно. — Не бойся. Это на память. Губы Димы приоткрылись, он всё еще смотрел снизу вверх растерянно и дико, и в этом ракурсе — с припухшими от волнения губами он выглядел действительно красиво. красота была извращенной, грязной, вывернутой наизнанку и явно выходящей за рамки Диминого представления. — Ты такой милый сейчас, — тихо, почти с благоговением выдохнул партнер, не отрывая взгляда от экрана телефона. — Особенно в этом ракурсе. Теплая ладонь погладила его по скуле, стирая грань между грязным и желанным. Стыд отступил, уступая место острой, болезненной нежности. Дима шумно выдохнул носом, прикрыл глаза и, больше не раздумывая, послушно приоткрыл рот, подаваясь вперед.

***

На следующее утро Ицков неиронично удивился бесконечным перешептываниям в коридоре, которые, вообще-то, начали сопровождать его по дороге в школу. Что-то определённо было не так, но вот только что? Он остановился возле нужного кабинета, выжидая звонка привалившись к стене и сверлил взглядом двух девчонок, которые активно обсуждали, изредка посматривая на него. Они жестикулировали, посмеявилась, прикрывая рот ладонью. Их глаза горели, а смех был таким звонким, что Диме становилось не по себе. — Ну глазки действительно красивые у него. — пролепетала одна из них, оборачиваясь на Ицкова, через плечо. Глазки? Ну да, может быть красивые. Только вот к чему это? Диме был важен контекст. Он, разумеется, в последнюю очередь задумывался о том, что произошедшее вчера, внезапно, стало общественным достоянием. Они ведь несколько раз проверили туалет на отсутствие в нем учеников помимо друг-друга. Да и говорили тихо. Точнее почти и не говорили даже. — У кого глаза красивые? — небрежно кинул он через четверть коридора, не подходя поближе. Отчего фраза вышла нарочито грубой и серьезной. Девочки тут же отпрянули друг от друга и смущённо захихикали. Ицков видел, как краснеют кончики их ушей и как взгляды обоих сиротливо перекидываются по кафелю под ногами в попытках найти хоть один внятный ответ. — Неважно, Дим. — вдруг отмахнулась одна из них. Дим. Дим? Откуда она знает его имя. Они же, поди, в классе восьмом, может? С «малолетками» Ицков дел никогда не имел, да и общешкольным достоянием не был. Странно это все. Вообще все это. Глаза красивые у кого-то, взгляд этот из-за плеча, блядское это «Дим». Он, кажется, догадался. Конечно. Девочка младше него на три года может знать его имя только по одной причине. Втюрилась в него. Сталкерит. — У меня, значит. — он усмехнулся, подходя на шаг ближе. — Прости, ты ведь понимаешь, что между нами ничего быть не может? — Ицков искренне пытался быть как можно мягче в своих высказываниях, очевидно знал насколько травмирующим может быть отказ для девочки подростка. Каково же было Димино удивление, когда ее плечи и губы все же задрожали. Но не от попыток сдержать слезы. Она рассмеялась. Раскатисто, заливисто и так глубоко, что у него даже дыхание на секунду перехватило. — О, не переживай, я как никто другой понимаю, что между нами ничего быть не может. — довольно протянула она, смахивая с глаза выступившую от смеха слезу. Чего нахуй? Нет, он видел множество реакций, но такую? Это, на самом деле, даже обидно прозвучало. Выглядит так, будто его прямо сейчас опустила малолетка. Нет, ему, конечно, не особо есть дело до девушек, тем более для тех, кто, дай бог, только-только паспорт на руки получил. Но удар по эго ебанутейший. Надо как-то выкручиваться из ситуации и выйти из нее победителем, а то хуйня кака-то получилась. — Красивых глазок мало, чтобы очаровать такую мадам? — он кривовато ухмыльнулся, буквально выдавливая из себя самодовольство. — Красивых глазок было бы достаточно, если бы они хотя бы смотрели в ту сторону, где стою я. — парировала девчонка. Однако ответ все еще звучал двусмысленно, поэтому она, не пытаясь подобрать каких-либо вдумчивых или более завуалированных слов, продолжила. — Понимаешь, надо смотреть в эту сторону, а не находиться на ней. Дима все еще не до конца понимал, что происходит и о каких сторонах она вообще говорит, но неприятный ком уже рефлекторно притыкался к горлу. — Ты о чем? — он накренил голову вбок, удивленно глядя на нее. — Не бери в голову, ладно? — А куда мне, сука, это брать? — не выдержал Ицков, окончательно забив себе мозг какой-то тупейшей хуйней, в которую сам ввязался с разборами. Мог бы, между прочим, проигнорировать. Будто ему в первый раз глазки строили. «в рот» — глухо стукнуло у него в висках девчачьим голосом. Он не понял причудилось ли ему, или взаправду сказала. — Хватит, скажи прямо, как есть, пожалуйста. — он рвано выдохнул и положил ладонь на плечо девочки, заставляя взглянуть ему в глаза. Та увидела как дрожат его глазные яблоки, как подрагивает кончик носа и как уголки губ гуляют вверх-вниз. Внезапно так жаль его стало. С одной стороны надо бы рассказать, а с другой. Она не стала долго думать, потому что не о чем. Правда болезненная и грубая, но сокрытие преступления это ведь тоже преступление? Если не расскажут они — расскажет кто-нибудь другой, но не факт, что рассказчик с пониманием отнесётся к герою и не решит ему «въебать для профилактики» Девочка зашарила по карманам и ловко выцепила из одного телефон. Минуту она активно тыкала по экрану, сначала искала, потом обдумывала. И всю эту долгую минуту внутри Димы сплетался тугой узел, стягивая внутренности. Давил, сжимал, обращаясь все новой и новой петлей, медленно поднимался выше, к легким, дабы выбить из них воздух. Изничтожить Ицкова полностью. Содержимое лёгких вышло из Димы глухим и прерывистым криком, когда экран чужого мобильного оказался на уровне его глаз. Он изумленно смотрел на самого себя сверху вниз. Буквально. Ицков увидел себя со стороны. Во рту чужой хуй, палец этот на скуле. Собственные глаза такие наивные и счастливые, как у щенка услужливого. — А это откуда? — едва различимо спросил он, пытаясь проглотить тугой ком, пока кровь от лица безбожно отливала. — Это чат класса, а вообще с какого-то фейка видос пришел. — заметив то, как бледнеет Дима и то, как стекленеют его глаза, девушка поспешила убрать телефон и сделала несколько шагов назад, оттягивая подругу за рукав. — А, ясно. Дима улыбнулся уголком губ, машинально поправляя волосы. Часто-часто моргал, пытаясь сфокусироваться, когда ослепляюще яркий экран утек из-под взора, оставляя за собой темный кафель коридора.

***

Ступеньки, одна за другой, быстро мелькали под ногами. Он бежал вниз по лестнице на трясущихся ногах, имея высокий риск соскочить и кубарем покатиться по ней, но это мало волновало. Все мысли были заняты тем, что видео слили, а значит тот парень из параллели тоже в потенциальной опасности, ведь. голос его там есть. Миновав лестницу, как умалишенный, он метнулся в узкий коридор, сметая всех, кто попался на пути к кабинету физики. Большая часть параллельного класса уже толпилась у дверей. Ицков, все еще находящийся в состоянии шока долго метал взгляд от одного к другому, едва различая лица из-за пелены, вылезшей из-под век. Нужный ему парень нашёл его сам. Дима был дезориентирован, поэтому не сразу заметил как его рывком дернули за рукав рубашки, притыкая к стене. Вчерашний, такой нежный и ласковый, партнер теперь стоял напротив него, выставив руки по обе стороны от Ицкова, блокируя отход. Грудь его вздымалась тихонько, осторожно, врозь Диминой, что ходила ходуном. Ладонь отлепилась от стены и длинные пальцы вдруг подхватили прядь волос Ицкова, чтобы заправить за ухо. Так же как и вчера. Жест вышел таким теплым и легким, что мозг закипал. Не знает о происходящем? Или решил не прятаться? Мол, если слили, значит можно и не пытаться дальше скрываться? Подобные мысли заставляли Диму успокоится, разливаясь по телу приятным теплом. Он даже невольно подался на встречу ладони, которая задержалась на щеке, но не почувствовал тепла. Только вот где она? Резкий холод и тупая боль в области подбородка быстро вывели Ицкова из иллюзий о публичном «тихом» счастье. А. Вот где. Сжимает так чуждо. Прежде такого не было. Так странно и непонятно. — Ну привет, пидорас. — слово гулко соскакивает с уст партнера и разбивается о границы сознания Димы, большой палец давит на губы Ицкова, проталкивается внутрь и с силой нажимает на зубы, которые из-за неправильного прикуса никогда до конца не смыкались, а сейчас и вовсе подводили обладателя, податливо впуская в рот чужой палец. Только вот ему рот нужен не был. Он очень осторожно, мягким прикосновением приподнял верхнюю губу Димы, из-под которой торчал циркуляр. Ухватился за серёжку по бокам с двух сторон, покачивая её влево-вправо, та послушно вращалась под прикосновением. Дима замер, дыхание сбилось, в горле вновь застрял ком, который не давал ни вдохнуть, ни закричать. Только смотреть расширенными от ужаса глазами на то, как чужие пальцы сжимаются вокруг металла. — Красивая штучка. Тебе идёт, — голос партнёра звучал почти ласково, даже заботливо, отчего становилось в разы страшнее. — Но знаешь, она мне всегда мешала. Он не дал Диме времени подготовиться. Никакого предупреждения, только резкое, грубое движение вниз. Циркуляр вышел из уздечки не плавно, как при обычном снятии, а рывком, оставляя неровную рваную рану там, где секунду назад красовался аккуратный прокол. Дима заорал глухо, захлёбываясь, потому что палец изо рта никто не убирал. Кровь хлынула, заливая подбородок, стекая горячими струйками по шее и дальше за воротник. Чужой палец наконец выскользнул, вымазанный слюной и кровью, а партнёр лишь довольно хмыкнул, разглядывая зажатый между пальцами кусок металла.

***

— Пидорас. — внемлет Ицков, проморгавшись смотрит на отражение. Его лицо. Все на месте. Его губы, его нос, его глаза. И соринка в глазу. Откуда в нем соринка, если он за сегодня раз десять умылся, пока пытался собственное отражение по кусочкам собрать? Не заметил, наверное. Убрать надо. Дима осторожно оттянул мизинцем нижнее веко, как делал тысячу раз до этого. Смотрел долго-долго — потерял соринку из вида. Кончик пальца, прижатый к склизкой поверхности дарил странное успокоение. Но сегодня прикосновение отдавалось иначе. Подушечка пальца будто провалилась во что-то множественное и грубое. Раньше плоть глаза под ней пружинила, а теперь распадалась на волокна. Показалось, что он чувствует каждую ниточку, каждый сосудик. В отражении он увидел, как его веко оттопырилось, обнажая провал. Похоже на распахивание шторы. Он всматривался в черноту зрачка, пытаясь ухватить ускользающий смысл. Затворки сознания цеплялись за заданную мысль о соринке, хотя никакой соринки не было. Ицков больше не всматривался. Он копался. Ему так хотелось рассмотреть свою радужку, подробно, до каждого оттенка. Он медленно водил пальцем по белку. Ему не было противно, ведь он, однажды, уже делал подобное. Но в тот раз это ощущалось иначе. Чужеродно и мешающе, но сфокусированно в одном месте. Почти безболезненно, только вот смыкающиеся рефлекторно веки мешали. А сейчас не мешают. И прикосновения почему-то множественные и откликаются болью откуда-то из-за нижнего века, будто под глазом крючок. Движение пальцев стало глубже. Ноготь, обычно такой аккуратный, скользнул за край глазницы. Ощущение было похоже на погружение руки в теплый кисель. Он моргнул. Вернее, попытался. Веко не слушалось, оно застряло где-то внизу. Резь пришла мгновение спустя. Грубая, выдирающая из грез. Дима отдернул руку. В отражении человек за зеркалом испуганно отшатнулся, прижимая к груди дрожащую кисть. Кончики пальцев были влажными, а под ногтем указательного, там, где он так старательно «убирал соринку», запекся тонкий красный полумесяц. Он часто заморгал, восстанавливая фокус. Манипуляции прекратились. Быстро перестал, даже не успев толком ничего разглядеть. Мгновением позже боль уже стихала, уступая место знакомой ватной пустоте. И где-то на границе сознания мелькнула подлая и мерзопакотсная мысль. «В следующий раз надо просто тянуть сильнее». Ицков решил умыться. Простая, приземленная мысль — смыть с лица остатки этого безумия. Он подставил сложенные лодочкой ладони под кран. Ледяная струя ударила о пальцы, наполняя ладони. Дима плеснул в лицо ледяной водой. Кожу отчего-то зажго, Ицков одернул ладони и взглянул на их внутреннюю сторону. Бедолаге вдруг неиронично показалось, что из крана кислота течет. Ладони целы, волдыри не выскакивают. Но вот щёки. Щёки горели. Жгло так, словно кожа слезает, и теперь каждый вдох, каждое дуновение воздуха драло ее. Он замер над раковиной, не решаясь поднять глаза к зеркалу. Он снова поднял ладони к лицу. Кончики пальцев прошлись по скулам, ощущая под подушечками неестественный пунктир. Кожа была исчерчена, как старая восковая табличка, вдоль и поперёк. Параллельные борозды, неглубокие, но видимые глазу, расходились от щеки к носу и спускались к подбородку. Он царапал себя. Кажется, только теперь, он начал осознавать. Всё то время, пока пальцы его правой руки увлеченно «разглядывали глаз», ногти на левой весьма недружелюбно устанавливается контакт с щекой. Они действовали так рьяно, пытались снять с него чужую маску, добраться до чего-то настоящего под ней. Тонкие, воспалённые полосы складывались в хаотичную сетку. Каждая царапина, каждая бороздка сейчас жгла огнём под холодной водой, стекающей с подбородка в раковину. Внутри Димы мерзко шевелилась тошнотворная мысль: когда он успел? почему он не почувствовал? и что ещё он делал в этом чертовом помещении, сам того не осознавая? Вода в раковине успокоилась. Кто-то кран перекрыл. Дима сконцентровалал взгляд на чужой ладони. Он очень медленно приходил в себя, а слова повисшие в воздухе между ним и тем, кто перекрыл воду, доходили до сознания лениво и непринуждённо, явно не желая быть осознанными. — Ицков, блять! — врезалось в мозг первым, пока Дима методично смотрел на то как кисть отлипает от крана, а через секунду он чувствовал ее прикосновение на правой стороне лица. Грубым рывком чужая рука обеернула его к источнику звука. Дмитриев стоял над ним, тяжело дыша. Плечи его немного подрагивали, а взгляд сквозил испугом. В то время как взгляд Димы не выражал ничего. — Я же тебя всего на пять минут оставил. Пять? Пять. Пять. Ком перекатился по горлу, стимулируя глотание. Дима покосился на Сережу, все так же пусто глядя на него. — Я. — слова шли с трудом, а голос был тихим и хриплым. — Молчи. — парировал Дмитриев. — Ради бога, молчи. — ладони стиснули крепкие и непоколебимые произошедшим ужасом плечи Ицкова, пока собственные еще дрожали. — Я ведь все равно вряд ли смогу поверить хоть одной версии происходящего. — рвано выдохнул под ворот футболки, обдавая теплом окоченевшее от страха тело. Дима тихонько шмыгнул носом и кривовато улыбнулся, пытаясь поймать глаза Сережи. Ицков улыбался крайне редко. Он, в принципе, человеком был всегда серьёзным в противовес Дмитриеву. Поэтому каждая его улыбка всегда была сродни подвигу, а сейчас, с пугающим резонансом, стала похожей на экзекуцую. Тихую, сладкую, щемящую экзекуцию, где Ицков в роли палача смотрелся так непринуждённо и естественно, потому что в его руках было самое страшное оружие, которым он не постеснялся воспользоваться. Сережа дернул плечами скупо сглатывая слюну, которая казалась ему до неприличия вязкой и тугой. Пол под ногами начал закручиваться в воронку, а правую руку свело судорогой, отчего хват на плече стал заметно крепче. — Ты чего? — Дима, уже излюбленно накренил голову вбок, пытаясь поймать взгляд Дмитриева. Сережа дернул головой отворачиваясь. Резким движением отпустил руки и сделал пару шагов назад, попятившись. — Я в порядке. — протянул Ицков, панически вытягивая руки навстречу — Закрой рот, мать твою. Дмитриев провел ладонью по лицу, пытаясь стереть картинку перед глазами, которая уже стала ненавистной. Он искренне не понимал, что происходит. В глубине души молился всем земным и внеземным силам на то, чтобы это все оказалось просто дурным сном и сейчас, вот-вот, он проснется. Увидит Диму, которой лениво ворочается в кровати у стены напротив, целого, невредимого, недовольного тем, что утро наступило так быстро. Как всегда. Сережа жмурится крепко-крепко. Шепчет про себя что-то нечленораздельное. Что-то, что обычно произносят в бреду, сами не разбирая слов. Он все еще надеется открыть глаза и увидеть гладкую кожу, здоровые губы и чистый глаз безо всяких лопнувших капилляров. Открывает глаза — все та же картина. Ну нет. Это все просто затянувшийся кошмар, который не хочет отпускать. Нужно просто дать себе хорошенькую пощёчину и все быстро рассеется ко всем чертям! Дмитриев берет широкий размах, рефлекторно отворачиваясь от пощёчины, жмурясь, одновременно с этим и подставляя щеку. Уже предвкушает этот сладкий вкус мазохизма. Ладонь очерчивает дугу в воздухе с поднимаясь к лицу. Медленно, тягуче. Но удара не происходит. Что за нахуй? — Ты ебанулся? — Ицков крепко перехватил предплечье Сережи, потянув на себя. — Я ебанулся?! — шептал Дмитриев, буквально вырвая свою руку из чужого хвата. Криво, до противного, горько усмехнулся, срываясь на крик. — Это я-то ебанулся? — из Сережи выбился сухой и нервный смешок, царапающий гортань. — Я ебанулся, Дим? — теперь уже он, отталкиваясь от задней стенки, наступал на Ицкова, загоняя того к левой торцевой. Тот не сопротивлялся, послушно шагал назад, даже не озираясь, до тех пор пока задники кроссовок не стукнулись о плинтус. Дмитриев остановился в шаге от него, расставив ладони по бокам от плеч Ицкова, твердо фиксируя его положение. — Если я ебанулся, то ты тогда что, а, сука? — звон от Сережиного крика гулко стоял в ушах, расслаивался на полутона, а горячее дыхание так удобно обжигало Димины губы, но даже тогда Ицков совсем не дрогнул. — Молчи-и-ишь. — Дмитриев шептал, заправляя чужую прядь за ухо. Дима безвольно приоткрыл губы и томно вздохнул, одернув подбородок вверх. — Ты ведь понимаешь, что я тебе не враг, что я переживаю… — ладонь скользнула на подбородок, сжимая потянула его вниз. Указательный и средний пальцы остались на месте, а вот большой дёрнулся выше, ласково очертил дугу на мягкой коже, стирая капельку крови, выступившей из лопнувшей губы. Ицков не выдержал. Спина напряглась, а руки, которые до этого смирно лежали по швам сейчас панически пытались зацепиться за стену. Сам он начал медленно оседать вниз по стене, пряча лицо в коленях. Дмитриев тут же отпрянул. Выргулся себе под нос и махнул на Диму рукой. Небрежно, обернувшись через плечо. — Ну конечно… — вдруг рассмеялся Сережа. — Чего я еще ожидал? Дмитриев подошёл к раковине и вздернул ручку. Из крана полилась холодная вода. — Мне вот просто интересно, что я тебе такого сделал, м? — кратко посмотрел на Диму, который все еще прятался от внешнего мира. — И почему ты начал вести себя так именно сейчас, в тот период, который был пиздец как важен для меня, который я так ждал. Отвернулся. Поджал губы. — Скажи честно, ты мне мстишь за что-то или просто дружить надоело вот и разыгрываешь спектакли? Услышав претензию Дима моментом вскочил, ошарашенно бередя взглядом по полу. Серёжа увидел это периферическим зрением как раз поднося к лицу ладони полные холодной воды. Плеснул, размазывая воду по щекам и как-то странно усмехнулся, продолжая наблюдать за тем, как Ицков, который так уверенно вскочил минуту назад, до сих пор топчется на одном месте. — Ты глупости говоришь, Сереж. — как-то рвано сорвалось с уст. Дмитриев стер капли воды с лица внешней стороной предплечья, метнул взгляд на Диму и притворно широко раскрыл рот в изумлении. — Надо же, да ты, оказывается, еще и говорить умеешь! — он не стал пытаться подойти, наоборот, обошел Ицкова, стоящего напротив выхода так, будто тот камень какой, ну или столб. — Умею, ага. — тихо бросил Дима, через плечо глядя на удаляющуюся фигуру. Сережа остановился переступив порог. Ицков спокоен? Сейчас, после всего того, что произошло за последние пятнадцать минут? Дмитриева это искренне злило, не столько потому что Дима вел себя как мудак, хотя и поэтому тоже. Но вот это ебаное спокойствие? Откуда оно взялось? И почему с ним, блять, всегда вот так? Нет. Серьёзно. Вспомнить хотя бы тот случай когда у Сережи тачка заглохла и они ее толкали до города часа два и все эти два часа ссорились страшно. Ну как. На самом деле спор был на уровне: —Ты мудак. — Нет, это ты мудак Где слово «мудак» опционально. Но не суть. Ругались же. И Дмитриев тогда неиронично зол был из-за сложившейся ситуации и ярлыка оленя, который заботливо навесил друг. А этот что? Поорал пять минут и все. Похуй, выключили. И это ВСЕГДА происходило урывками. Его что-то будто за нерв дергало, он кричал пока болевое ощущение не пройдет, а потом все. Шутит, язвит, но не кричит, даже когда Дмитриеву этого очень хочется и он всеми способами пытается этого добиться. — Тогда, раз умешь, то может быть окажешь услугу и расскажешь своему лучшему другу, что с тобой происходит? — Сережа говорил так же ровно, через плечо, как и собеседник, особо выделяя интоонационнно слова о принадлежности. Дима открыл рот один раз, потом другой, снова закрыл, промычал что-то под нос и мотнул головой. — Не пойми меня неправильно, но я не доверяю такие… — Ты мне не доверяешь? — кажется на весь этаж было слышно то, как цокнул язык, изображая притворное расстройство, дабы скрыть ярость. — Какая, сука, жалость, Дим! — а сейчас он, кажется, усмехнулся. Ицков не видел то, насколько горьким было выражение лица Сережи, но мог представить. Представил. Не понравилось. Прикусил губу, закрыв глаза. — Ты меня перебил, Сереж, я не это… — Дима провел ладонью по лицу, но осекся на середине, всмонив что он уже сегодня разочек сделал подобное. — Нет, я все понимаю, Дим, подумаешь там дружим четвертый год, поступали вместе и все такое. — Сережа резко мотнул головой, пытаясь скинуть с себя груз этих неприятных мыслей. — Подумаешь, всегда друг с другом делились абсолютно всем и, подумаешь, ты знаешь все мои секреты, даже те, которые положено в могилу с собой уносить, да. Дима зажмурился покрепче и закусил кончик языка, дабы не начать кричать на Дмитриева прямо сейчас, потому что очень хорошо знал что Сережа только этого и ждет. — Я обязательно тебе все расскажу, но не сейчас, сейчас детей будить надо, помнишь? — обернулся лицом к Сереже который так и замер в дверном проеме, спиной к ванной комнате. Дмитриев на мгновение напрягся, его плечи выдавали его. Он это знал, поэтому не оставалось ничего, кроме как дёрнуть ими, изображая озноб и медленно кивнуть, выверяя каждое движение. — А как ты с таким лицом пойдешь? — Ну, сначала к девчонкам пойдем, замажут, наверное.

***

— Доброе утро-о-о.— О-ого. — отозвалась рыжеволосая девушка, рывком выпрямляя ноги из позы лотоса, свешивая их на пол, уже оттолкнулась ладонями от матраса, готовая вскочить. — Это кто тебя так? — она кивнула на лицо Ицкова, уже шаря рукой в отсеке прикроватной тумбочки. Дима замялся, явно не находя внятного ответа. А что тут, блять, скажешь? «Все нормально, я просто сегодня умывался и разодрал лицо, сам того не заметив, потому что был слишком увлечен попыткой вытащить свой глаз» Охуенный ответ семнадцатилетнему ребенку от вожатого. Прекрасный вариант для тех, кто приехал сюда ничего не делать, но при этом отдыхать и зарабатывать деньги. Отличный план по избавлению от детей. Верный способ загреметь в психушку. Вот аналогий у него в голове было много, а внятных слов — ноль. Нет. Ниже нуля. Абсолютный ноль. — О, а это, милая Юля, кошка. — как хорошо, что Дмитриев перехватил и внимание и инициативу. Сережа выдвинул стул, развернул его и бесцеремонно развалился на нем, уложив руки на спинку, а затем опустил подбородок на предплечья, обращаясь к аудитории. — Ну у нас же чердак течет. — он не намер был отступать, нес откровенный бред дальше. Отдать должное, ему в этом равных не было. — Так вот мы и пошли посмотреть что и как, а мы же вот два идиота, ты на нас посмотри. — Сережа раскинул руки, кивнул подбородком на себя любимого, а затем подобным жестом указал на Диму, параллельно осматривая его с ног до головы. — Фонарики не взяли, темно, страшно, а там ху… — В общем неважно, видим два фонаря каких-то маленьких горят вдалеке, мне сослепу и сдуру показалось, что это светлячки, попросил Диму поймать, а он ведомый дохрена. Ну вот, оказалась кошка. — закончив свою импульсивную, сбивчивую и абсолютно нереалистично речь, он тяжело выдохнул, утирая пот со лба. — Ну, допустим, мы верим. — отреагировала вторая жительница комнаты номер три, Лера, чья кровать стояла у двери. Веснушчатая блондинка с сожженными волосами и кучей металла в лице. Эту Дима и Сережа первым делом запомнили, на нее даже похожих в отряде нет. А то, поди, во всем лагере. Язва та еще. — Ты смотри, на улице жарко, может начать скатываться. — Юля, уже распределяющая средство на пальцах, решила отвести диалог в другое русло. — По лицу руками не води, от детей с водяными пистолетами убегай, к кошкам не подходи. — она улыбнулась, хлопая по кровати рядом с собой. Дима вымученно улыбнулся в ответ. Сейчас почему-то улыбаться больно было, а когда перед Серёжей играл эмоциональную стабильность боли не было. — Ладно. — кратко согласился Ицков, приподнял голову, подставляя лицо. Юля начала осторожно распределять тональный крем по его коже. — Ты извини что пальцами, просто у меня спонж один и кожа проблемная, не хотелось бы такое лицо портить. — она вновь приполняла уголки губ, параллельно мягко разнося тональник подушечками пальцев под глазами Димы. — «Такое» это какое? — отозвался Сережа, откуда-то из-под двери, вальяжно развалившись на полу, совершенно не соответсвуя занимаемой должности. — Расцарапанное? Дмитриев едва сдержал смешок, а вот Лера напротив расхохоталась, заливая маленькую комнатушку своим смехом. Дима нахмурил брови, из-за чего кожа у висков слегка растянулась, явно мешая Юле работать. — Красивое. — выдохнула она, закатив глаза, осторожно придердивая щеку Димы. — Нашлись тоже, юмористы. Валерия заметила как подружка краснеет. Тяжело не заметить когда бледная кожа багровеет. — Мы просто хотели, чтобы ты это сказала, ничего личного. — блондинка улыбнулась, свешивая с кровати руку, тянула ее в сторону Дмитриева, что до сих пор валялся в той же позе и лениво тянулся в ответ.

***

В столовой за завтраком они сели за разные столы. Да что там говорить, они и от девчонок вышли по-отдельности, и остальных детей будили врозь. А Ицков, между прочим, даже не поблагодарил друга за такую потрясающую легенду о злючей черной кошке внезапно взявшейся в глухом лесу, на чердаке в корпусе детского лагеря. Сережа муторно размазывал рисовую кашу по тарелке, совершенно незаинтересованно водя ложкой по тарелке, то и дело поглядывая на Диму за соседним столом. Сидел, как ни в чем не бывало, с умным видом общался с коллегами, расспрашивал что-то, сосредоточенно слушал. Дмитриев не понимал этого. Ему было обидно за себя. Он, конечно, не ждал благодарностей, так как напиздеть чтобы прикрыть жопу товарища давно стало обчыным делом, но вот именно сегодня и именно сейчас ему хотелось этой похвалы. Серёже казалось, что Дима совсем не хочет с ним раговаривать, а потому в пустой благодарности он видел единственный шанс. Но даже, сука, этого не случилось. Зашпоклевал себе лицо, поулыбался девчонке и съебался так, будто Серёжа это просто табуретка интерьерная в комнате у девочек. Даже не посмотрел на него. Это обжигало. Сильно. Дмитриев не хотел приравнивать Ицкова к мудакам или, ещё чего хуже, пополнять список друзей, которые оставили его. А ситуация складывалась как раз против его желания. И это было больно. До безумия. Нет, конечно, он не был ни первым, ни последним и друзей у Сережи предостаточно, в отличии от некоторых, кстати. Но Дима всегда был особенным. С ним каждый тупая шутка становилась смешнее, каждая проблема решалась в два раза быстрее. С Ицковым всегда было так хорошо и спокойно… Да и Сережа его очень любил, не романтически, может, но любил и, конечно, любит до сих пор. Из кожи вон лезет, думает как бы еще изъебнуться, чтобы у Димы все хорошо было, а он… — Ну ты чего кашу мучаешь, м? — Олеся подоткнула Сережу в плечо, заставляя проиоргаться и сфокусироваться на этой ебучей тарелке. — Вы сегодня с утра ругались, кажется? — продолжила она непринуждённо, будто они обсуждали погоду, а не межличностные отношения. Простая до одури. — На втором этаже слышно было, не знаю, может и до первого дошло… — Да не ругались мы. — ложка с хлюпом упала в тарелку. — Просто Дима… Олеся, до этого готовая перебить, или вставить пять копеек про то, что он стол кашей забрвзгал, вдруг замолчала, внимательно всматриваясь в лицо Сережи, которое исказилось, стоило только произнести имя друга. — Вы, наверное, очень близки, да? — нерешительно завела она, осознав что самостоятельного продолжения не последует. Сережа раздражённо дернул носом, но кивнул. — Но сейчас что-то идет не так. — она не спрашивала, ответ был очевиден. — А ты пробовал… — Да чего я только не пробовал! — возмущённо вскрикнул Дмитриев, собирая на себе взгляды толпы. Олеся подбадривающе похлопала его по плечу. Сережа тяжело выдохнул. — Нравится тебе, да? — девушка кивнула на Диму, который все так с энтузиазмом смотрел на вожатую из седьмого отряда. Дмитриев ушам своим не поверил, пару раз махнул взором вправо-влево, только потом обернулся на коллегу в поисках хотя бы единого намёка на шутку. Она, кажется, не шутила. Но и «нравится» — понятие слишком широкое, чтобы бурно реагировать на вопрос… Кого он обманывает? По взгляду понятно, что она имела ввиду и о чем он сам подумал. Страшнее было то, что понятия имели один смысл. Ебанулась что ли? Первая реакция. Правильная, грубая, но. — Знаешь, я об этом никогда не думал в таком плане, ну. мне хорошо с ним, но у меня никогда не возникало желания. ну. — слова одно за другим неловко сыпались с уст. Олеся улыбнулась. — Может самое время подумать? — абсолютно нелогичное решение. Задумываться о наличии чувств к человеку, который второй день всячески пытатеся отстраниться, при этом нанося самому себе вред. — Объясни. — Прежде всего, иногда, чтобы понять другого надо понять себя… И ведь правда. Как можно лезть к другому человеку, если с собой не разобрался ещё. — Спасибо, Олесь.

***

День пробежал абсолютно мимо Серёжи. Куча планерок, бесконечные и безуспешные попытки поговорить с Димой, который то и дело убегал куда-то, всячески избегая даже зрительного контакта. Второй день смены подходил к концу, а первому отряду было приказано собраться в актовом зале на «коротенькое мероприятие перед дискотекой» Свечка. Традиционный вечерний сбор отряда за душевным разговором или обсуждением адаптационных и конфликтный ситуаций. Первая же на смене свечка, обычно, является знакомством, но у Дмитриева как всегда свое видение на ситуацию. Свет в актовом зале был затушен, а тишина была такой чистой, что будто приобретала собсвтвенный звук. На широкой сцене, где кругом, а точнее, кривоватым овалом, состоящим из тридцати двух человек кратко мелькнул огонек. — Рад видеть вас всех в полном сборе, приятно, что никто не пытался сбежать в лес, лишь бы не сидеть на душном мероприятии. — Дмитриев легонько ткнул Диму в плечо, — Мы бы могли как все остальные сейчас обсуждать имена и интересы, но я считаю, что настоящая дружба должна строиться на доверии. — Сережа зажег свечу, теперь блеклый свет стал постоянным и красиво поигрывал язычками пламени, освещая лицо Дмитриева. Ицков заметив игру света на рядомсидящем, конечно, улыбнулся. Это было красиво, как бы Дима не противился. Сережа заметил жест и подхватил его, а ладонь, сжимающая зажигалку, вдруг разжалась, будто бы Дмитриев просто кладет ненужный премет на пол, за их с Димой спины. Но отодвигая зажигалку Сережа позволил себе кратко, будто невзначай коснуться руки Ицкова. Тот не одернулся. Наверное, как было положено, счел прикосновение случайным. — Так вот, о чем это я. — прикосновение было теплым и таким приятным, особенно после происходящего за последние два, что возвращаться к роли серьёзно взрослого было крайне тяжело, да и что-то внутри Дмитриева что-то отозвалось на это это неловкое касание, помогая ему найти ответ на вопрос, который Олеся так бесцеремонно выплюнула утром. — Сейчас каждый выберет себе пару, это может быть человек, которого вы уже хорошо знаете, тем самым вы можете обсудить то, что скрыали друг от друга, или тот кто вызывает у вас доверие. Вы разойдетесь по залу и тихонечко побеседуете, рассказывая друг-другу самые сокровенные вещи о себе, во всяком случае те, которые не смогли бы рассказать на широкую аудиторию. По истечению получаса мы вновь собираем в круг. А потом каждый по очереди выступит и решит пустить ли секрет другого на всеобщее обсуждение. Помните, что любая информация оплачивается. По сцене расползись шепотки, кто-то был недоволен, ведь это было слишком откровенно для чужих друг-другу людей, кто-то наоборот воодушевился, но подавляющее большинство тут же ринулось на поиск пары, побоявшись остаться с кем-то, кто не импонировал совсем. Очень скоро Дима и Сережа остались вдвоем. Тусклый свет свечи, уже стоявшей на полу, сиротливо осивещал их колени, едва дотягивая до лиц. Дима, в общем-то, не особо хотел участвовать, но обстановка будто располагала, а Сережа напротив только этого и ждал. Ему казалось, что Ицков за что-то на него в обиде, но он не знал за что, ведь они обсуждали асболюстно все, а все обиды были своевременны и проговаривались сразу же. Ну, до недавнего момента, видимо. — Ну, вот мы и остались одни. — нарочито игриво выдохнул Сережа, шутливо протягивая ладонь к ноге Ицкова, но одернулся на полпути. — Я внимательно тебя слушаю, дружище. — подмигнул, что в темноте, конечно, видно не было. — Ну уж нет. — быстро парировал Дима, сложив руки на груди. — Ты это все придумал, тебе и начинать. Не так ли? Так. Все абсолютно так. Только вот. С чего бы начать. — Хорошо. — легко и беспристрастно Дмитриев пожал плечами и. Замолчал. Хорошего мало было. Слова никак не находились, а если и находились, то застревали в горле. — Ну? — Дима скучающе поднял руку, поворачивая ее влево-вправо, поправляя браслет. — Будем в молчанку играть. Да блять. Весь день терпишь его заебы и побеги, а он и двух минут подождать не способен. — Ну. — тихо начал Серёжа, все еще пытаясь найти слова. — Помнишь ту девчонку с исторического, которая вечно возле тебя крутилась… — какой же бред, если она «вечно крутилась», то Дима, конечно, помнит. В пизду эти попытки подобрать слова, дерьмово получается. — В общем мы потрахались с ней на день студента. — фраза вылетела быстро и четко, как автоматная очередь. Ожидалось, что и урон нанесет похожий. Но Ицков только притворно удивился и крайне неумело изобразил расстройство, гиперболизированно схватившись за сердце. — Ну потрахались и потрахались, мне-то что? — Дима улыбнулся, поправляя прядь, выбившуюся из тугого хвоста. — А, ладно. Сережа, конечно, охуел и это слабо было сказано. Вся его уверенность в том, что Дима каким-то образом узнал и теперь обижается в ожидании признания, дабы устроить мордобой вмиг улетучилась. Но принесла за собой кучу вопросов. Почему тогда?.. — Ладно, моя очередь. — сухо заключил Дима, переминаясь с одного колена на другое. — Ты сейчас здесь только потому что я ректорату чуть ли не вылизывал. — Чего блять? — Дима всегда умел удивить Сережу, но сегодня, кажется, у него получалось лучше всего. — Ну, там ситуация сложилась, баба эта, которая у двенадцатого отряда, сначала соскочила, оттого и два места практикантам выделили, а потом передумала и вернулась, ну она давно сюда ездит, очевидно кому место достанется. — спокойствие, с которым Дима вещал одновременно завораживало и пугало, особенно на контрасте, со ступором, который появился когда Сережа решился признаться, как оказалось, «в хуйне». — Меня ректор на ковер вызвала, говорит так сяк, место одно, а между нами выбор очевиден, ты, типа, так себе студент и опозоришь честь вуза, так еще и безалаберный, а я мальчик умный и должен все понимать, только мне нахуй оно без тебя не упало. — последняя фраза, разумеется была определяющей и объясняющей многое, вплоть до истинного отношения Димы к Серёже, только тот посчитал нужным зацепиться за другую фразу. — То есть ты в самом деле счиатешь меня безалаберным? — Ты блять, вообще слышал что я сказал? Слово за слово и разговор по душам, который, казалось, должен был примирить их, обернулся сборником колких фраз и грубых оскорблений, сопровождаемых двадцатиминутными агрессивными перешептыааниями. Однако комичность ситуации ничуть ее не смягчалась и скоро достигла кульминации. — Ты вчера в шутку предлагал отряд разделить, так вот, нахуй, делим. — Сережа уже не подыгрывал тихой семейной атмосфере внутри актового зала. Говорил в полный голос, сдерживаясь от того, чтобы снизойти до крика. — Посмотришь, блядь, какой я безалаберный ебанок. Только даже не вздумай лезть ко мне или к моей части отряда, мы с этой минуты по-отдельности, как ты и хотел, морозясь от меня, как придурок. — Ты же этого хотел добиться своими истериками, да? Слить меня просто хочешь. — с каждым словом речь становилась все эксперссивнее, слова вылетали резче, но Сережа и не думал останавливаться. — Дружить со мной не хочешь, значит. А знаешь, и не надо, ты не умеешь, нахуй, Дима! Ты только боль людям причиняешь и разочарования ебаные, ломаешь всех вокруг, потому что с самим собой совладать не можешь! — он, конечно, не хотел этого говорить, или хотел, но не так, но. В зале вновь повисла тишина. Конечно, Сережины слова обожгли Диму, да даже не обожгли, а жгли напалмом. Но что тут скажешь? Он ведь прав во всем. Ицков кровью готов подписаться под каждым словом Дмитриева. Он уже теперь на все согласен, лишь бы избавить друга от такой тяжелой ноши. — Как скажешь. — сухая и безжизненная улыбка заиграла на устах, пока смотрящий боясь себя самого пытался переварить то, что только что выпалил.

***

Сережа понял что переборщил еще в первую минуту, после своей пламенной речи, но сразу извиняться было бы глупо и совсем по идиотски, к тому же Ицкову остыть надо, он ведь только на словах весь такой серьезный и спокойный. А что там на деле? Да Дмитриев даже представить не может. Никогда не мог. Во время дискотеки Сережа вел себя вяло, притворно танцевал, когда к нему подходили девочки из его или соседних отрядов, зазывая «показать как надо веселиться». В остальное время он, теряясь среди толпы, фиксировал каждое движение Димы, ни разу не впустив его из виду. Ицков, напротив, был активным участником вечеринки. Танцевал со всеми, активно взаимодействовал с детьми, даже с Юлей потанцевал медляк. Сейчас, видимо, устав от толпы за два последних часа, сидел в беседке за первым корпусом, один в тени деревьев. Вот он, хороший шанс чтобы поговорить. Дмитриев дождался пока народ разойдётся и решил составить старому другу компанию. Ицков сидел на узенькой скамеечке, глядя на закатное солнце, сквозь створки в беседке, имитирующие окошки. — Привет. — неловко обронил Сережа, останвливась на приличном расстоянии. — Красиво, да? — вопрос был таким глупым, заданным с по-настоящему детской наивностью, упал в звенящую тишину наступающей ночи. Игнорирует. Ладно, справедливо. Сережа подошел на пару шагов ближе, но все еще созранял дистанцию. Заметив недвусмысленное приближение незванного гостя, Ицков вдруг заинтересовался браслетом на запястье и теперь лениво перебирал звенья. — Слушай, я много лишнего сказал. — голос сквозил чувством вины, но Дима оставался непреклонен. Сережа подошёл вплотную, но Ицков все так же крутил цепочку на запятье, не желая никак реагировать. — Пожалуйста… — рука рефлекторно дёрнулась и легла на плечо, накрепко цепляясь пальцами, как утопающий. Ицков жест не оценил. Слабо повел плечом, в надежде, что егоо красноречивый товарищ все-таки не такой тупой, как сам в красках расписывал два часа назаж и сам все поймет. И Сережа, конечно, понял — моментально руку одернул. Только он, в свою очередь надеялся, что если повинуется Диме и пойдёт на уступки, то и Ицков хоть немного сжалится. Но не тут то было. Он просто расссставил рукипо обе стороны от себя и потупил взгляд в землю, отказыаясь даже смотреть в сторону Серёжи. Дмитриев был на пределе. Вина душила настолько, что он даже расплакаться был готов, лишь бы его выслушали и правильно поняли. Он, если честно думал, что если подойдёт к Ицкову ближе, то тот, конечно, посмотрит на него, но он и тут умудрился изъебнутся, предпочитая другу ебаное гнилое дерево беседки. Идея родилась сама собой. Нравится смотреть вниз? Хорошо. Смотри хоть в небо, хоть пытайся сквозь стены разглядеть что-то. Ты все равно посмотришь на меня. Сережа начал медленно опускаться на колени. Было ли это унижением? Да, возможно, в какой-то мере. Но Ицков был тем, ради которого Дмитриев перекраивал свою личность, обеспечивая комфорт. Не боялся ли он почувствовать себя ничтожеством? А кто он после сказанного в актовом зале? Колени коснулись холодных досок, а торс прелонился перед Димой, который до сих пор не шевельнулся, только руки в кулаки сжал. Сережа аккуратно взглянул в глаза Димы, устанавлявая зрительный контакт. Ицков не сопротивлялся, хотя по-началу пытался дернуть головой. Правая рука Серёжи потянулась к ладони Димы, обвивая запястье. Ицков не дёрнулся, а тугой кулак размыкался. Когда ладонь полностью расслабилась, Сережа увел её к своей щеке. Прильнул к ней, как брошенный кот, просящий немного ласки. — Пожалуйста, давай поговорим, Дим.