По ту сторону неба

Беатрис и Габриэль

      Беатрис не ждала гостей.       Она сидела на диване в своей маленькой квартире, закутавшись в плед, и просматривала статьи для завтрашней лекции. На журнальном столике стояла чашка остывшего чая. Телевизор работал без звука — фоном, чтобы не было так тихо.       В дверь позвонили.       Она взглянула на часы. Половина десятого. Слишком поздно для курьера.       — Кто там? — спросила она, подходя к двери.       — Это я.       Голос Габриэля. Она узнала бы его из тысячи — низкий, с той особой интонацией, которая всегда звучала так, будто он только что принял важное решение.       Она открыла дверь.       Он стоял на пороге — без костюма, в джинсах и всё том же сером свитере. Под глазами залегли тени. В руках — букет её любимых белых лилий.       — Ты не звонил, — сказала она. — Три дня.       — Я знаю.       — Ты обещал.       — Я знаю.       — Габриэль, если ты пришёл, чтобы снова извиниться и ничего не изменить...       — Я пришёл, потому что не знал, что сказать. — Он протянул ей букет. — Я стоял перед телефоном каждый вечер. Набирал твой номер. Стирал. Набирал снова. Я хотел позвонить, но не знал, что говорить. «Привет, как дела?» — слишком глупо. «Я скучаю» — слишком мало. «Я люблю тебя» — слишком странно, чтобы с этого начинать диалог.       Беатрис взяла лилии. Пальцы дрожали. Она долго смотрела на него: на его усталое лицо, на тени под глазами, на руки, которые нервно теребили край свитера.       — Заходи, — сказала она.       Он вошёл. Она закрыла дверь.       Разговор длился час. Может быть, больше. Они сидели на диване — не касаясь друг друга, но ближе, чем за все полтора года. Габриэль говорил о детстве, о матери, которая работала на трёх работах, об отце, который ушёл, о страхе быть недостаточно хорошим. Беатрис слушала. Она тоже рассказывала — о том, как трудно быть женщиной в науке, о том, как её не воспринимали всерьёз, о том, как она построила стены, чтобы защититься, и как эти стены стали тюрьмой.       Он коснулся её лица — провёл пальцами по щеке, стирая слезу, которую она даже не заметила.       — Можно? — спросил он.       — Можно.       Он поцеловал её. Как-то по-другому, совершенно по-новому. Осторожно. Спрашивая разрешения. Как будто впервые.       Беатрис ответила — и поцелуй стал глубже, теплее, настоящим. Его руки легли на её плечи, притягивая ближе, а её пальцы запутались в его волосах. Они двигались медленно, как будто у них было всё время мира, — и впервые так оно и было.       Габриэль поднял её на руки и понёс в спальню. Там, в темноте, они раздели друг друга — не торопясь, с паузами, чтобы просто смотреть. Он целовал её плечи, шею, ключицы — каждую родинку, каждый шрам. Она проводила ладонями по его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под кожей, как он всё ещё боится, всё ещё не верит.       — Расслабься, — прошептала она. — Сегодня никто никуда не уйдёт.       Он выдохнул — длинно, прерывисто, — и позволил себе отпустить контроль.       Их близость была другой. Не такой, как раньше, — не механической, не по расписанию. Медленной. Наполненной. Он смотрел ей в глаза — не отводя взгляда, не закрываясь, — и в его зрачках она видела то, чего никогда не видела прежде. Уязвимость. Нежность. Любовь.       — Беатрис, — прошептал он, и от звука её имени — её настоящего имени, произнесённого не в порыве страсти, а после, когда они лежали в темноте, — у неё перехватило горло.       — Что?       — Ничего. Просто... Я люблю тебя.       — Я думала, ты никогда не скажешь, — прошептала она.       Габриэль замер. Потом притянул её ближе и поцеловал в лоб.       Они уснули под утро — сплетясь руками и ногами, как два пазла, которые наконец нашли друг друга.       Беатрис проснулась от запаха гари.       Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потом память вернулась: вчерашний вечер, Габриэль на пороге, букет белых лилий, долгий разговор, его руки на её плечах, его губы на её губах...       Она села в постели и прислушалась. Из кухни доносилось шипение, звон посуды и сдавленное ругательство.       — Габриэль? — позвала она.       — Я в порядке! — ответил он. — Всё под контролем!       Она накинула халат и вышла на кухню.       Зрелище было живописное. Габриэль Лоурэнс, владелец сети пабов и клубов, стоял у плиты в одном фартуке поверх голого торса и сражался со сковородкой. Яичница пригорела. Тосты упали маслом вниз. Кофе убежал на плиту и теперь шипел, испаряясь. В воздухе висел запах гари.       — Я же предупреждал, что не умею, — сказал он, оборачиваясь. На лице его было написано искреннее отчаяние.       Беатрис рассмеялась. Не сдержалась — просто захохотала, держась за дверной косяк.       — Что? — спросил Габриэль. — Что смешного?       — Ты. Ты стоишь на моей кухне. В моём фартуке. Готовишь мне завтрак. Ты — человек, у которого личный шеф-повар в каждом заведении.       — И у меня ничего не получается.       — Именно. Это самое человеческое в тебе, что я когда-либо видела.       Габриэль опустил лопаточку.       — Я хотел сделать тебе приятное.       Беатрис перестала смеяться. Она подошла к нему, обняла со спины и прижалась щекой к его лопатке.       — Ты уже сделал.       — Яичница не совсем сгорела. Только снизу.       — Тогда давай есть. Я голодная.       Они съели подгоревшую яичницу — точнее, съела Беатрис, а Габриэль заказал доставку из своего же ресторана. Потом пили кофе — свежесваренный, потому что Беатрис взяла процесс в свои руки. Потом просто сидели за столом, и он рассказывал ей про открытие нового клуба, а она — про грант, который выиграли её студентки.       — Знаешь, что я понял? — сказал вдруг Габриэль.       — Что?       — Я никогда не завтракал с женщиной. До тебя. Ну, то есть... — он запнулся. — Были всякие. Но я никогда не просыпался утром и не думал: «Я хочу приготовить ей завтрак». А сегодня — подумал.       Беатрис поставила чашку.       — И что ты чувствуешь?       — Страх. И радость. Одновременно. Это странно.       — Это нормально.       — Да?       — Да. Это и есть отношения, Габриэль. Не редкие встречи на пару часов раз в неделю, не контроль. А вот это: подгоревшая яичница, разговоры за кофе и страх, что всё испортишь. Но ты не испортишь.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что ты пытаешься. А тот, кто пытается, — уже на полпути к успеху.       Габриэль долго смотрел на неё. Потом взял её руку и поцеловал — как вчера, когда они только начинали этот разговор.       — Спасибо, — сказал он.       — За что?       — За то, что дала мне шанс.       — Ты сам всё сделал для этого.       Габриэль улыбнулся.       — Я люблю тебя, Беатрис Морган.       — Я знаю, Габриэль Лоурэнс. Я тоже тебя люблю.       И это было самое простое и самое важное, что они когда-либо говорили друг другу.

Адам и Джош

      Письма от Адама приходили раз в три дня.       Джош хранил их в старой гитарной коробке. Он перечитывал каждое по нескольку раз, проводил пальцами по неровному почерку, улыбался над помарками.       «Сегодня мы сажали мангровые деревья. Они растут прямо в солёной воде, представляешь? Как будто им всё равно, что вокруг океан. Мне кажется, ты бы их полюбил. Ты вообще любишь всё, что растёт вопреки.»       «Ночью здесь такие звёзды, каких в Лондоне не увидишь. Я сидел на веранде и думал о тебе. О том, как ты пел мне про две звезды. Здесь, наверное, ты бы написал целый альбом. Возвращайся скорее. То есть... приезжай. Я встречу тебя. С цветами. Или с саженцем. Что хочешь?»       «Я тут подумал. Когда я вернусь, может, нам съехаться? Ну, вместе жить. Я знаю, что у меня общежитие, а у тебя — квартира, но мы могли бы найти что-то общее. С садом. Чтобы сажать деревья. И с местом для гитары. Если ты, конечно, хочешь. Я просто подумал... в общем, подумай. До встречи две недели. Я считаю дни.»       Джош отложил последнее письмо и посмотрел в окно. За стеклом горели фонари. Звёзд не было видно — Лондон затянуло облаками, — но он знал, что они там. Всегда там.       — Две недели, — сказал он в пустоту. — И сад.       Пустота не ответила, но гитара в углу отозвалась тихим звоном струн.

Мюриэль и Эрик

      Кинотеатр «Парадиз» спал.       В пустом зале горела только одна лампочка — над сценой. Мюриэль и Эрик сидели в бархатных креслах, держась за руки. На экране застыл последний кадр «Огней большого города» — Маленький Бродяга смотрит на цветочницу, и та улыбается.       Они только что закончили считать собранные пожертвования. Двадцать тысяч фунтов — результат недели бесконечных писем, звонков, уговоров. Лица спонсоров, которые согласились помочь. Лица тех, кто отказал.       — Я подал заявку на грант, — сказал Эрик. — Пятьдесят тысяч. Если одобрят, мы сможем выкупить здание.       — А если не одобрят?       — Тогда придумаем что-нибудь ещё.       Мюриэль повернулась к нему. Его лицо — бледное, с неровным шрамом через щёку, — в тусклом свете казалось почти неземным.       — Ты веришь, что у нас получится?       — Я верю в тебя. Этого достаточно.       Она положила голову ему на плечо. Он обнял её — нежно, осторожно, как прикасался к старым киноплёнкам.       — Даже если ничего не выйдет... — начала она.       — Выйдет.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что мы вместе. А вместе — всегда выходит.       Они заснули в креслах, укрывшись старым бархатным занавесом. Утром их разбудил телефонный звонок.       Грант одобрили.

***

      — Пятьдесят тысяч, — сказала Мюриэль. — Это всё ещё мало.       — Это в два с половиной раза больше, чем было вчера, — возразил Эрик.       Они сидели в фойе «Парадиза», разбирая почту. Среди счетов и рекламных листовок лежало официальное письмо из фонда — грант одобрен. Пятьдесят тысяч фунтов. Первый реальный шаг к спасению кинотеатра.       — Нам нужно ещё сто пятьдесят, — Мюриэль постучала карандашом по столу. — И три недели.       — У Габриэля Лоурэнса день рождения через две недели. Он устраивает благотворительный вечер в своём новом клубе. Я говорил с ним — он согласился сделать «Парадиз» получателем денег.       Мюриэль улыбнулась.       — Ты вообще много чего выучил за последний месяц.       — Это ты на меня влияешь. — Эрик взял её за руку. — Знаешь, я раньше думал, что моя жизнь закончилась. Что я буду сидеть в своей тёмной квартире и смотреть старые фильмы, пока не умру. А потом ты позвонила. И спросила про «Метрополис».       — Я помню.       — Ты спасла меня. Дай мне спасти «Парадиз» для тебя.       Мюриэль наклонилась и поцеловала его — легко, благодарно.       — Вместе, — поправила она. — Мы спасём его вместе.       Эрик кивнул. Он всё ещё держал её за руку, и в этом простом жесте было больше, чем во всех словах, которые они могли бы сказать.       За окнами «Парадиза» шумел Лондон. До сноса оставалось три недели. У них было пятьдесят тысяч фунтов, благотворительный вечер впереди и целая команда людей, готовых помочь.       И у них были они. Двое странных, непохожих на других, нашедших друг друга в пустом кинотеатре под светом старого проектора.       Этого было достаточно.