По ту сторону неба

Двадцать лет спустя.

      Сад спускался к морю.       Когда-то, двадцать лет назад, здесь был пустырь — заросший, каменистый, продуваемый всеми ветрами Корнуолла. Теперь здесь росли дубы. Не те, что были посажены в первую весну Адамом и Джошем, — те давно перекочевали в их собственный сад, — а новые, высаженные уже здесь, у дома Ази и Кроули. Они обступали каменную площадку полукругом, и в этот поздний час их листва серебрилась в свете звёзд.       Дом стоял чуть выше по склону — старый, каменный, с белыми ставнями и черепичной крышей. Из его окон лился мягкий жёлтый свет, но хозяева были не внутри. Они сидели на площадке, на старых креслах-качалках, которые пережили три переезда, одно наводнение и бесчисленное множество вечеров, похожих на этот.       Кроули склонился над телескопом.       Это был не тот телескоп, что стоял в обсерватории. Тот, старый рефрактор, давно перекочевал в «Парадиз» — Мюриэль и Эрик установили его в фойе как музейный экспонат. Этот был новее, мощнее, но Кроули по-прежнему настраивал его с той же смесью нежности и раздражения, с какой когда-то настраивал старый.       Его волосы, когда-то рыжие, теперь были почти полностью седыми — серебро, а не чернь, — но падали на лоб всё той же непослушной прядью. Очки он сменил на другие, с более тонкой оправой, но привычка снимать их и протирать о рукав никуда не делась. На пальце правой руки поблескивало кольцо — простое, платиновое, с выгравированной на внутренней стороне датой. Двадцать лет.       — Какао, сэр.       Голос Ази прозвучал мягко, с той особой интонацией, которая за двадцать лет стала для Кроули самым родным звуком на свете. Ази вышел из дома, держа в руках две кружки — пар поднимался от них и таял в прохладном ночном воздухе.       Он сделал глоток из своей.       — Изумительно. Держи.       Он протянул вторую кружку Кроули. Тот взял её, не отрываясь от окуляра. Пальцы их на секунду соприкоснулись — как тогда, под дождём, в их первую встречу, — и Ази на мгновение задержал руку. Кроули улыбнулся, не отрывая взгляда от неба.       Ази опустился в кресло рядом с ним. За двадцать лет его бежевый жилет никуда не делся — днём. Но сейчас, в этот поздний час, он был в домашнем: мягкий махровый халат, тоже с шёлковым воротником.       — Ну как там небесные тела? — спросил Ази, кутаясь в халат поплотнее (ночной ветер с моря был прохладным). — Хорошо себя ведут?       Кроули хмыкнул.       — Это метеоритный поток Эта-Аквариды. — Он наконец оторвался от телескопа и взглянул на мужа. Кольцо на его пальце поймало свет звёзд. — Возможно, мы его и без телескопа увидим.       — Может, тогда посмотрим вместе?       Кроули отодвинул телескоп в сторону, и они оба запрокинули головы к небу. Оно раскинулось над ними — бездонное, усыпанное звёздами, — и на краю его, над морем, уже начинался метеоритный поток. Тонкие серебряные штрихи прочёркивали темноту и гасли, не долетая до горизонта.       Тишина была полной — только море шумело внизу, да где-то в дубовой роще за домом заливались птицы. Невидимые, но отчётливые.       — Смотри, — сказал Ази. — Падающая звезда.       — Технически, это метеоритный осколок от кометы Галлея. — Кроули произнёс это автоматически, как повторял уже тысячу раз, но уголки его губ дрогнули.       — Я знаю, что это не звезда. Но хочу загадать желание.       — Ясно, — ответил Кроули, глядя на него с тем особенным выражением — смесь нежности, иронии и тихого обожания, — которое за двадцать лет так и не притупилось.       Ази закрыл глаза. Ресницы его — всё ещё светлые, почти не тронутые сединой — дрогнули. Он сидел так несколько секунд, беззвучно шевеля губами, как ребёнок, который шепчет секрет, а потом открыл глаза и удовлетворённо кивнул.       — Всё.       Снова запели птицы. Их трель разливалась в темноте — сложная, переливчатая, с теми самыми характерными «щёлкающими» нотами, которые невозможно спутать ни с чем.       — Слышишь? — Кроули повернул голову. — Это точно соловьи.       — Как ты определил? — Ази приподнял бровь.       — Ну, раз это не сова, и сейчас ночь.       — Ты бы и вблизи соловья не распознал.       — Абсолютно точно соловьи, — заявил Кроули с той убеждённостью, которая обычно предшествовала их самым безнадёжным спорам.       Ази не стал спорить. Он слишком хорошо знал эту интонацию. За двадцать лет он выучил их все — интонации, жесты, привычки, — и каждая была ему дорога.       Вместо этого он посмотрел на небо и спросил — тихо, почти задумчиво:       — Ты не думал над тем, что есть что-то помимо этого?       Кроули перевёл взгляд с метеоритного потока на мужа.       — А мне больше ничего и не нужно, — сказал он. — Там у меня вселенная. — Он кивнул на небо. — А здесь у меня есть ты.       Он протянул руку, и Ази вложил в неё свою. Пальцы сплелись — привычно, уютно, как сплетались тысячи раз до этого.       — У меня есть всё, чего я хотел, — добавил Кроули.       Ази сжал его пальцы. Кольца на их руках соприкоснулись с тихим звоном. Где-то над морем пролетела ещё одна Эта-Акварида — быстрее, ярче предыдущих, — и погасла.       А соловьи всё пели.       И они действительно были соловьями — не потому, что Кроули разбирался в птицах (он не разбирался), и не потому, что Ази был готов уступить в споре (он не был). А потому, что этой ночью, в этом саду, под этим небом, соловьи были единственно правильным ответом. Соловьи, которые всегда пели о любви. О той, что не требует памяти. О той, что сильнее времени. О той, что просто есть.       Как свет далёкой звезды. Как две тени на краю бытия, которые однажды взялись за руки и сделали шаг.       Как этот сад, этот дом, этот телескоп и две кружки какао, остывающие на подлокотниках кресел.       — Знаешь, — сказал Ази, не отрывая взгляда от неба, — я загадал, чтобы это никогда не заканчивалось.       Кроули поднёс их сплетённые руки к губам и поцеловал пальцы Ази.       — Не закончится, ангел, — сказал он. — Мы только начали.       Сад спал. Дом светился. Море дышало внизу. И две кружки какао — с большим количеством сахара — стояли на столике между креслами, и пар от них поднимался к звёздам, как маленькая галактика, которая только что родилась.

***

      Где-то далеко — так далеко, что это «далеко» не имело смысла, — Богиня и Сатана стояли на краю бытия и смотрели вниз.       — Получилось? — спросила Богиня.       — Получилось, — ответил Сатана. — Даже лучше, чем мы планировали.       — Мы ничего не планировали.       — Вот именно.       Они помолчали. В складках новой вселенной, на маленькой голубой планете, восемь человек спали в своих постелях, и никому из них не снилось ничего плохого.       — Знаешь, что самое удивительное? — сказала Богиня. — Они не помнят нас. Не помнят, кем были. Не помнят шести тысяч лет войны и глупости. Но они всё равно нашли друг друга.       — Потому что любовь — это не память, — ответил Сатана. — Это гравитация. Она притягивает, даже когда не знаешь почему.       — Ты говорил это и раньше.       — И оказался прав.       Богиня улыбнулась. Протянула руку. Сатана, помедлив долю секунды, взял её.       — Спокойной ночи? — спросила она.       — Спокойной ночи.       И две тени на краю бытия погасили свет.

Конец.