Сказка

Что сомненья? Что тревоги?

День прошёл, и мы с тобой –

Полузвери, полубоги –

Засыпаем на пороге

Новой жизни молодой.

— Н.А. Заболоцкий, «Меркнут знаки зодиака…»

Поджав ноги и уткнувшись лицом в колени, свернувшись в клубок, как маленький чёрный котёнок, Аглая сидела в нагретой солнцем траве. Спину холодил фасад Собора. Рядом валялся револьвер. Она не плакала, не дрожала. Просто дышала. Голова болела ползучими точками, как при простудной мигрени. Казалось, что прошло очень много времени. А потом послышались тяжёлые, весомые шаги где-то совсем близко. У Аглаи не было сил, чтобы выпрямиться и увидеть, чья широкая тень над ней нависла. Но раздался знакомый голос: — Я тебя искал, а ты тут сидишь… Тебе воды, может, или таблеточку какую-нить? В Городе только один человек говорил с Аглаей Лилич, обращаясь к ней по-простецки на «ты». Только одному она позволила. Бурах присел на корточки, склонил голову набок, обеспокоенно разглядывая подругу. Она не откликалась. Тогда Артемий поднял с земли револьвер, проверил патроны и прибрал его к себе, заткнув за пояс — не пропадать же добру. Потом быстро прикинул, куда дойти ближе всего — до «Омута». Теперь в ход пошла тяжёлая артиллерия: Гаруспику почти ничего не стоило взять Аглаю на руки и перехватить поудобнее, словно она была неразумное домашнее животное, сбежавшее со двора и оттого не то грустное, не то испуганное. Аглая неосознанно прилипла к нему, обхватила медвежью шею, уткнулась лицом в ворот пропахшей потом и кровью куртки. — Ну чего ты, — только и пробормотал Артемий. А Аглая искренне не знала, «чего она».

***

— Видишь, ойнон, какое дело… — объяснил Гаруспик открывшему дверь Бакалавру, — Тут вот, у Собора подобрал её, в состоянии… нестояния, короче говоря. Пустите переночевать, а? На улице, хотя небо ещё не потемнело, постепенно зажигались фонари. — Ева, у тебя гости, — обернулся Данковский, отойдя в сторону и впустив Артемия. Ева выглянула откуда-то из-за угла и, увидев вошедших, быстро закивала, — Помощь нужна какая-нибудь? Аглая подняла голову. Стало заметно, какая она бледная и какие тёмные тени залегли у неё под глазами. — Нет. Я скоро буду в порядке, — обратилась она к Бакалавру, бросив снисходительный (предположительно благодарный) взгляд и на Еву, — Спасибо за предложение… — А мне, значит, спасибо не положено? — притворно обиделся Гаруспик. — Тебе отдельное… — устало, тихо ответила Аглая. Поднялись наверх. Бурах усадил Аглаю на кровать, сел рядом, снял перчатки и только после этого приобнял подругу за плечо. Лапа у него была большая, весомая, заземляющая. Он не спрашивал даже, что произошло; он не будет никому рассказывать, что что-то произошло; он потом попросит молчания у тех, кто видел, что что-то произошло. Благо, на улице им никто не попался. Аглая опять долго сидела молча, вжимаясь плечом в ладонь Артемия, прямой спиной опираясь на его руку. Не хотелось даже курить. — Осечка, — ровно, без сожаления проговорила она наконец. Гаруспик не ответил, только понимающе качнул головой, — Я была уверена, что смерть… что мне недолго осталось. А оно вот как вышло… Шанс осечки был минимальный. — Ну, снова-то пробовать не будешь? — спросил Артемий с надеждой. — Как-нибудь не сегодня. Я просто… устала. Я говорила уже, кажется. — По тебе видно. Сколько ты спала? — Не помню. Я плохо сплю последнюю неделю. — Тогда ложись и спи, — Гаруспик встал с постели и куда-то вышел. Перчатки на покрывале бросил — вернётся ещё, то есть. Аглая взяла их задумчиво, бесцельно осмотрела. Сравнила со своими: его были больше раза в два, потёртые, тёплые, с застывшими, неотстирываемыми старыми пятнами крови. Необычно приятные. Какие-то родные. Снизу послышались голоса, но Аглая не могла разобрать, о чём говорили. Впрочем, она и не прислушивалась особенно: ей собственные мысли мешали. — Как-то уж очень глупо вышло, — пробормотала Аглая себе под нос, водя большим пальцем по скрипучей ткани, — Так ошибиться… Ведь это глупо. Быть такой уверенной и так ошибиться… Услышав грузные шаги на лестнице, она замолчала. Артемий вернулся с кувшином воды и сухарями. Взгляд его лишь на секунду задержался на его же перчатках, зажатых в ладонях Аглаи. Мохнатые светлые брови удивлённо дернулись, впрочем, лицо тут же обратно приняло невозмутимое выражение. Сдвинув в сторону валявшиеся на прикроватной тумбе вещи Бакалавра, Гаруспик поставил поднос и приткнул туда же белый флакончик снотворного. — Вот тебе шведский стол, — усмехнулся он, не садясь, — Ты чего с перчатками-то моими так обнимаешься? — Не знаю, — но из рук Аглая их так и не выпустила, — Ты не останешься? — Как захочешь, – Артемий пожал плечами. — Оставайся. Мне нужно собраться с силами. Раз уж… Нужно вернуться в строй, и быстрее. Только я… я не хочу. Аглая медленно подобрала ноги, легла и вытянулась на кровати, прижимая к груди перчатки Гаруспика, как будто это был плюшевый мишка. Артемий смотрел непонимающе, затем взял стул и сел рядом с кроватью, положив руки на колени. — Не молчи. Поговори со мной, — попросила Аглая, — Иначе я чувствую себя совсем безумной. Разговариваю сама с собой, видишь… — О чём? Я… не особо мастак беседы вести. Ну хорошо… — он осмотрелся и наткнулся на записную книжку на тумбочке, — Я бы почитал тебе что-нибудь, но тут ничего, кроме записок ойнона нет. Хочешь сказку? — Я думала, это удел Самозванки, — впервые за вечер слабо улыбнулась Аглая; у Бураха даже как-то от сердца отлегло. — Мне за эти дни дети столько всякого нарассказывали, что и я теперь это дело могу… Наверное. Ну, я постараюсь. Так хочешь? — Хочу. — Жила-была, м-м, девочка… Глаша. У неё ещё была старшая сестра. Они жили в далёком-далёком городе… Гаруспик, не совсем лишённый воображения и к тому же знавший кое-какие мифы, действительно быстро умудрился научиться у детей и Самозванки умению рассказывать сказки. Местами ему казалось, что он несёт откровенную чушь, но тогда Аглая искренне смеялась или, наоборот, задумывалась над сказанным, как над чем-то серьёзным, — и история продолжалась. Когда сказка кончилась (тем, что девочка Глаша вместе со своим добрым другом сбежала из злого города), Аглая сказала с улыбкой: — Меня никогда никто Глашей не называл, даже родители. Артемий смущённо почесал бровь, не зная, что на это ответить. Догадалась, конечно, что про неё сказка… Он отхлебнул воды из кувшина — горло от непривычно долгого повествования пересохло — и спросил наконец: — А как? — Аглая. Или по фамилии. Инквизитор Лилич, в конце концов. — А меня отец Тюшкой называл иногда, редко правда. Я всё равно бесился. Аглая издала сиплый смешок, похожий больше на чих или кашель: — Иди сюда, Тюшка, — и, подвинувшись, похлопала рядом с собой. — Только куртку сниму. Ты тоже свою давай… Предусмотрительно он не стал складывать их одежду в одно место: чтоб начищенная инквизиторская форма Аглаи не слишком пропахла кровью. Хотя, вероятно, это было неизбежно. На узкую, уже занятую односпальную кровать Бурах умещался исключительно боком. Он умостился кое-как: одну руку сунул под подушку, другой обнял прижимавшуюся к нему спиной Аглаю. Под тихое посапывание друг друга заснули.