Вопреки
6 июня 2026 г., 23:50
Чайлд стоял на смотровой площадке, задумчиво всматриваясь в открывающийся перед ним простор. Внизу, у подножия горы, раскинулся портовый город — живой, шумный, пульсирующий собственным ритмом. Сотни огней машин и стел небоскрёбов вспыхивали и гасли, освещая широкие улицы. Их отражения дрожали на поверхности залива, где волны лениво накатывали на пирс и покачивали металлические брюшья яхт и грузовых судов. Даже здесь, на сухом каменистом склоне, воздух был насыщен солью и сыростью.
Солнце давно миновало зенит и теперь неспешно опускалось к горизонту, окрашивая мир густым золотом. Тени вытягивались, становились тонкими и длинными, будто пытались дотянуться до него. Чайлд прислонился плечом к тёплому валуну, закурил и медленно выдохнул, дым растворился в вечернем воздухе, оставив лёгкое послевкусие горечи.
Странно, но в этот знойный вечер мысли вновь вернулись к Снежной — к предвестникам, к Царице, к той, кому он служил уже десять лет. Он был её посланником, голосом её воли, её жрецом, которому доверено нести слово богини.
Он приехал в Ли Юэ прославлять её деяния, собирать новых последователей, говорить о силе и славе ледяной правительницы. Но чем дольше он жил среди этих гор, улиц и людей, тем отчётливее понимал: его слова здесь — как снег на горячем камне. Тают, не успев коснуться.
В Ли Юэ верили в адептов. В древних духов, хранителей, в тех, кто жил рядом с людьми, а не над ними. Когда -то здесь поклонялись архонту -дракону, но тот погиб тысячи лет назад — срок, способный превратить даже камень в пыль.
И всё же вера в него не исчезла совсем. Она жила не как государственная религия, а как тихая, упорная надежда отдельных сообществ. Недавно Чайлд столкнулся с одной из таких групп в Заоблачном пределе, возглавляемой, как поговаривали, самим яксой. Странные это были люди: упрямые, фанатичные и… по своему забавные. Так искренне верили в невозможное.
Он усмехнулся, стряхивая пепел на сухую, истоптанную множеством ног туристов землю.
Культисты проводили обряды ежемесячно — с дарами, благовониями и торжественными песнопениями, что эхом расходились по полуразрушенному храму давно ушедшего архонта. Они верили, что их правитель однажды откликнется на зов. Что вернётся в мир людей, дабы занять место, данное ему небесами по-праву сильнейшего.
Чайлд затянулся глубже, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. Может, это просто суеверия. А может… и нет.
Властелин Камня мёртв. Это константа, догма, которую повторяют все. Но почему тогда каждый раз, проходя мимо храма, он ощущал, как по спине пробегает холодок? Тяжесть чужого взгляда, присутствия незримо давила на плечи.
Тарталья затушил сигарету о камень, но не оттолкнулся от валуна — стоял, слушал, как ветер шуршит золотистой листвой деревьев гинкго, как вечер медленно сгущается вокруг. С наступающим холодом приходили и мысли, от которых он обычно отмахивался, как от назойливых мошек.
Что, если гео -архонт не мёртв на самом деле? Что, если смерть — лишь слово, удобное для людей, но не применимое к существам, чья жизнь длится тысячелетиями? Что, если он спит? Что, если просто ждёт того, кто избавит его от этого сна?
Последователи Властелина Камня верят так упорно в его славное возвращение и сошествие с неба. Пожалуй, слишком упорно, чтобы их вера держалась веками лишь на пустоте эфемерных надежд.
Лёгкая улыбка коснулась губ Чайлда, придав опасную остроту обычно мягким чертам. Сейчас он чувствовал себя хищником, напавшим на след жертвы.
Мысль о том, что гео- архонта можно попробовать отыскать, сначала показалась дерзкой фантазией, чем то невероятным и невозможным. Но чем дольше Чайлд размышлял об этом, тем настойчивее ощущал, что в этой идее есть странная, почти притягательная логика: если архонт не умер, если он лишь исчез, растворился, ушёл в глубины самого времени, то почему бы не попытаться найти его, не доказать — себе, Царице, предвестникам — что он способен на большее, чем простое исполнение поручений.
Эта заманчивая перспектива, едва оформившись, разожгла в нём тот самый внутренний огонь, который всегда поднимался в груди перед чем то опасным и великим, и Чайлд, не позволяя себе слишком долго колебаться, спустился с горы, сел в спортивный автомобиль — низкий, быстрый, с мощным двигателем, который отзывался на малейшее движение педали — и направился к Заоблачному пределу, где среди скал и туманов прятался тот самый храм.
Храм, когда-то высеченный в самой породе, теперь обветшал, не устояв под порывами ветра, и давно никем толком не охранялся: пара выцветших металлических табличек, ржавая сетка, формальный забор, который скорее обозначал границу, чем защищал её, — всё это производило впечатление заброшенности и уныния. Чайлд остановил машину у косой обочины, вышел, огляделся — вокруг было тихо — и, не теряя времени, легко перемахнул через невысокий забор, чувствуя, как в теле появляется та самая лёгкость, что всегда приходит, когда он делает что то опасное, что-то, что не должен.
Он направился к остаткам храма, вырезанного прямо в скале: широкие ступени, местами обвалившиеся, уходили вниз, к тёмному провалу, где начинались пещеры, разветвлённая сеть подземных коридоров и залов. На удивление, сам храм оказался куда более величественным, чем можно было ожидать от места, которое официально числилось практически утерянным
памятником архитектуры. Он был вырезан прямо в теле скалы древними мастерами, а, возможно, воздвигнут и самим Властелином Камня.
Вход представлял собой широкую арку, когда -то украшенную искусной резьбой, но теперь почти полностью стёртую временем: лишь отдельные линии, едва заметные под пальцами, намекали на прежнюю сложность узора. Камень был тёплым, сухим, шероховатым, и Чайлд, проводя ладонью по его поверхности, чувствовал не присутствие, а наоборот — странную, глубокую пустоту, будто храм давно перестал быть местом силы и превратился в пустую оболочку, в память о чём- то, что ушло слишком давно.
Внутри было прохладно, и влажный воздух пах металлом, старой известью и чем- то ещё — не благовониями, не сыростью, а скорее следом самого времени, которое, казалось, здесь текло иначе. Стены были украшены фресками, выцветшими, потрескавшимися, но всё ещё смутно различимыми. Грубыми мазками на них изображались человеческие фигуры и дракон, чьё массивное тело изгибалось, повторяя линии ландшафта. Многие фрески были почти полностью разрушены, и сколько бы Чайлд не всматривался, подсвечивая их неровным светом мобильного телефона, он так и не смог понять, что на них было когда-то изображено.
Тарталья медленно шёл вдоль стены, останавливаясь то у одного фрагмента, то у другого, проводя пальцами по трещинам, по выемкам, по следам кисти, которые чудом пережили столетия. Он пытался уловить хоть намёк на ту силу, о которой говорили культисты, но храм был безмолвен. Ни шороха, ни вибрации, ни того странного давления в воздухе, которое он иногда ощущал. Только тишина, густая, неподвижная и безмолвная.
Возможно, что он ищет не там, где нужно. Возможно, ему следует уйти дальше, спуститься в пещеры и поискать ответы там. Чайлд заозирался по сторонам, отмечая взглядом тёмные провалы в стенах, являющиеся ответвлениями и спусками.
Да, идти ночью одному в незнакомые пещеры было чистым безумием: можно было заблудиться, сорваться, оступиться на влажном камне. Но что то неотвратимо тянуло его в глубь каменных недр — зов, которому невозможно сопротивляться. И Чайлд подчинился ему, выбрав ближайший вход и шагнув внутрь, за границу неясного света и тьмы.
Коридор, ведущий вниз, был узким, неровным, и приходилось идти боком, чтобы не задеть плечами выступающие каменные рёбра; потолок местами опускался так низко, что Чайлду приходилось пригибаться, а иногда и почти ползти, и это странным образом будоражило его — как будто он пробирался в место, куда не ступала нога человека уже много лет.
Первые сталактиты появились почти сразу — тонкие, острые, похожие на застывшие капли, которые вот вот сорвутся, но не падают веками. Между ними приходилось лавировать, осторожно выбирая путь и выверяя каждый шаг. Камень под ногами был неровным, местами скользким, и Чайлд, цепляясь за выступы, чувствовал, как в нём разгорается тот самый азарт, который он испытывал в юности, когда, сбегая из дома, пробирался по ледяным пещерам Снежной, испытывая себя на прочность.
Коридор то сужался, то расширялся, и неожиданно Чайлд вышел в помещение, которое явно служило внутренним залом. Здесь фрески были лучше сохранившимися: на одной стене изображался золотой дракон, чьи распахнутые крылья переходили в очертания гор; на другой — фигура человека, стоящего перед ним, но не в страхе, а в почтении. Краски были тусклыми, но линии — удивительно чёткими, будто кто- то обновлял их не так давно.
Полюбовавшись росписью, Чайлд направился дальше, но новый проход, выбранный им,
оказался куда уже, чем казалось сначала. По сути, лишь тёмная щель в монолитном камне, в которую едва можно было протиснуться. Чайлд, не желая отступать, попытался пройти боком, осторожно нащупывая опору ногами, но камень был неровным, острым, и в какой то момент он почувствовал, как что-то царапнуло кожу — не сильно, но достаточно, чтобы горячая боль полоснула по руке. Он выругался сквозь стиснутые зубы, отдёрнул руку, увидел тонкую, но глубокую царапину, из которой уже выступала кровь. Не желая тратить время, Чайлд наспех перевязал её платком, завязав узел так туго, что пальцы на мгновение онемели.
Попытался снова, выбрав уже другой путь, но и там его постигла неудача. Поразмыслив и решив, что идти дальше без специального снаряжения и подготовки, он не сможет, Чайлд ещё раз обошёл найденную пещеру.
Он остановился перед изображением дракона — огромного, величественного, с телом, которое изгибалось, занимая всё пространство стены. Краски были немного блёклыми, но в них всё ещё оставалась какая то внутренняя сила, будто неизвестный художник писал не просто картину, а пытался запечатлеть мощь и величие существа, которое видел собственными глазами.
Чайлд задумчиво провёл раненой рукой по морде нарисованного дракона — по линии широкой челюсти, по изгибу витиеватых рогов, по пустой глазнице глаза, где когда-то были, вероятно, куски кор ляписа. Камень был холодным, неподвижным, и ничего не произошло — ни дрожи, ни вспышки, ни даже слабого ощущения присутствия.
Но Чайлд не разочаровался. Он был слишком упрямым, твердо зная: если прямой путь не работает — значит, нужно попробовать другой.
В памяти всплыли ритуалы Снежной — те, что проводились в храме Царицы, когда он только начинал служение. Они были строгими и суровыми, требовали сосредоточенности и внутренней дисциплины, но Царица внимала им, даруя своё благословение просящим. Конечно, здесь в Ли Юэ, всё будет иначе: другие боги, другие законы, другой материя. Но принципы… принципы можно адаптировать.
Чайлд встал перед фреской, выпрямился, вдохнул глубоко, как делал это в храме Царицы, когда воздух был ледяным и резал лёгкие, и приготовился к обрядному танцу.
Он начал медленно, почти осторожно, будто проверяя, помнит ли тело последовательность. Сначала лёгкий поворот корпуса, затем шаг в сторону, затем резкое, хищное движение руки — воздух в пещере дрогнул от резкого взмаха. Его тень метнулась по стенам, и на мгновение казалось, что дракон на фреске шевельнулся, но это был лишь обман света.
Движения становились шире, быстрее, тяжелее. Он шагал по каменному полу так, будто пробивал себе путь сквозь ряды невидимых противников; каждый удар ногой, каждый разворот корпуса был выверенным и отточенным годами тренировок в храме. Он не танцевал — он сражался.
Раненая рука мешала, но он не останавливался: пульсирующая боль лишь подстёгивала его, делала движения ярче, резче, будто он хотел доказать самому Властителю, что достаточно силён, чтобы быть услышанным богом. Он вращался, резко менял направление, опускался почти до пола, затем взмывал вверх, и в какой -то момент дыхание стало рваным, но он продолжал.
Последний жест был широким, почти торжественным: он вытянул руку вперёд, будто призывая божество, моля обратить на него свой взгляд, и только тогда остановился.
Тишина в пещере была такой плотной, что казалось, она давит на грудь.
Чайлд стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по спине, как мышцы дрожат от напряжения, и в этой тишине было что то неправильное — не угрожающее, не враждебное, а просто… равнодушное. Как будто слепые глаза дракона смотрели на него и не видели в нём ничего, что стоило бы ответа.
Тогда Чайлд опустился на одно колено, достал боевой кинжал — свой, личный, тот, что был с ним в десятках боёв, тот, что он никогда не отдавал никому — и положил его у подножия фрески. Лезвие слабо блеснуло в синеватом свете телефона, и этот блеск был последним живым движением в зале.
Чайлд ждал, не смея поднять головы. Секунду. Две. Минуту. Пять.
Пещеры оставались безмолвны. Ни дрожи камня. Ни шороха. Ни намёка на чьё-то присутствие.
Вероятно, бог мёртв. Или спит так глубоко, что даже призыв и искренний дар не способны его разбудить.
Чайлд поднялся, ещё раз посмотрел на кинжал — оставлять его здесь было странно, почти нелепо, но он не стал забирать подношение обратно. Пусть лежит. Пусть будет частью этой попытки, частью его упрямства.
Он развернулся и пошёл к выходу, снова пробираясь через узкие проходы, снова цепляясь плечами за камень, и чувствуя, как свежая рана пульсирует под повязкой.
Снаружи его встретил ночной воздух — прохладный, живой, почти оглушительный в многоликости звуков после вязкой тишины пещер. Мир казался шире, чем прежде: небо распахивалось над головой тёмным куполом, усыпанным редкими звёздами, и луна вздымалась над горизонтом тяжёлым шаром.
Чайлд дошёл до машины, сел, включил двигатель и фары — и в тот же миг резко втянул воздух, почти вскрикнул, потому что свет прорезал темноту ночи и выхватил из неё фигуру мужчины, стоящего прямо на обочине.
Мужчина был голый, как в день рождения, без малейшей попытки прикрыться, будто одежда для него не имела значения. Длинные тёмные волосы падали на широкие плечи, достигая округлых крепких бёдер. Незнакомец стоял, запрокинув голову к небу, и смотрел на луну так пристально, будто видел в ней что то весьма и весьма увлекательное. Его лицо было странно задумчивым задумчивым, лишённым страха или смущения, словно нагота была для него естественнее одежды. И только когда свет фар ударил ему в глаза, ослепив, он медленно повернул голову, оглянулся — и посмотрел прямо на Чайлда.
Одновременно отрешённый и глубокий взгляд.
Чайлд выскочил из машины так быстро, что дверь хлопнула громче, чем он рассчитывал, и на мгновение ему показалось, что мужчина вздрогнет, отступит, спрячется, но тот лишь слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то неведомому. Чайлд осторожно подошёл ближе, держа руки на виду, как делают с теми, кто может оказаться под наркотиками, в шоке от ран или просто городским сумасшедшим, забредшим слишком далеко от дома.
— Эй, ты… — голос прозвучал немного резко и одновременно высоко. — Всё нормально? Ты меня слышишь? С тобой что-то случилось, приятель?
Мужчина не отступил и не отвёл взгляда. Он всё так же продолжал смотрел на Чайлда отрешённым взглядом, и в свете бледной луны на миг его глаза показались практически золотыми.
— Ладно. — выдохнул Тарталья, стараясь говорить ровно. — Давай начнём с простого. Тебе помощь нужна?
Мужчина чуть приподнял голову, будто прислушиваясь к словам, и хрипло, медленно произнёс:
— Помощь… возможно.
— Хорошо, — кивнул Чайлд. — Тогда скажи, как тебя зовут. У тебя ведь есть имя? Скажи мне его.
В этот раз пауза была слишком долгой. Секунда. Две. Три. И только потом тихо ответил:
— Рекс… Ляпис.
Чайлд моргнул, а потом коротко рассмеялся.
— Отлично, а я, значит, Моракс. Давай попробуем ещё раз. Твоё настоящее имя?
Мужчина снова моргнул — медленно, будто вспоминая, как это делается. Губы дрогнули, и он произнёс уже ровнее:
— Чжун… Ли.
— Вот, другое дело. Чжун Ли, — сказал Чайлд мягко. — А я Чайлд. Это моё имя. Слушай, ты тут один? С тобой что-то случилось? Ты не ранен?
— Я… — мужчина нахмурился, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. — Я не... ранен.
Пробормотав ответ, Чжун Ли снова отрешённо застыл и его золотистые глаза обратились к небу.
Чайлд же тяжело выдохнул, окончательно решив, что передним парень, страдающий от наркотиков. Как бы то ни было, он не собирался бросать бедолагу одного ночью в горах. Чайлд снял куртку и накинул её на плечи Чжун Ли. Тот вздрогнул от тепла ткани, будто кожа не привыкла к прикосновениям, но не отстранился. Куртка почти полностью закрыла его тело, и от этого он стал выглядеть более живым.
— Пойдём, — позвал негромко Чайлд. — Сядешь в машину. Там теплее.
Он взял мужчину под локоть — осторожно, но уверенно — и подвёл к автомобилю. Чжун Ли сел, медленно, будто повторяя за ним движения, и провёл пальцами по светящейся огнями приборной панели.
— Это… современная повозка? — Глаза Чжун Ли вновь вспыхнули восторженным любопытством. Он заёрзал на кожаном сидении, пытаясь попеременно дотянуться до руля, кнопок радио и зеркала заднего вида.
— Очень современная повозка, — подыграл Чайлд. — Смотри, вот так она заводится.
Он повернул ключ зажигания, двигатель загудел, и Чжун Ли вздрогнул, будто от воя дикого зверя.
— Куда тебя отвезти? — спросил Чайлд, пристёгиваясь. — Дом? К друзьям? Может, в больницу?
Чжун Ли посмотрел на него долгим взглядом и каким-то печальным взглядом.
— У меня нет... предпочтений, — сказал он наконец, поджимая губы и одновременно отворачиваясь к окну. Тема явно была ему неприятна.
Чайлд не стал давить и настаивать. Он посмотрел на дорогу, потом снова на мужчину, который теперь сидел тихо, укутанный в его куртку, и вдруг понял, что не может оставить его где попало даже в стенах города.
— Тогда поехали ко мне, — неожиданно предложил он. — Ты придёшь в себя, отоспишься, а утром решим, что с тобой делать. Хорошо?
Ответом послужил лишь лёгкий сдержанный кивок, но и его было Чайлду достаточно. Он мягко вдавил педаль газа, и машина тронулась с места, унося их двоих в ночь.
