Шаман древнего бога

      Ночь в доме стояла глубокая, плотная, и Чайлд, которому обычно снились пустяковые, лёгкие сны, вдруг проснулся от того, что тело было горячим, будто он только что вынырнул из слишком яркого, слишком живого видения, где чьи-то руки держали его крепче, чем следовало, а чьё-то дыхание касалось его шеи так близко, что он просыпался с дрожью, не понимая, где сон, а где реальность. Он лежал несколько секунд, бессмысленно глядя в потолок и пытаясь успокоить колотящееся сердце, но жар не уходил, а только нарастал, и он, выругавшись себе под нос, поднялся, решив, что холодный душ — единственное, что может вернуть его в нормальное состояние.       Последнюю неделю сны сводили его с ума, превращаясь в сладкую изысканную пытку. В этих безумных снах Чжун Ли касался его, шептал на ухо нежности и целовал — страстно, жарко, так, что Чайлд просыпался со стоном, находя себя в смятых влажных от семени простынях. Даже отчаянная мастурбация перед сном мало помогала — он всё так же продолжал видеть эти странные сны, и его тело всё так же жаждало сексуальной разрядки.       Чайлд прошёл по коридору, босыми ногами ступая по прохладному полу, и уже собирался свернуть в ванную, когда заметил тонкую полоску света, льющуюся из гостиной. Свет был неярким, мягким, золотистым, будто ктото зажёг лампу или оставил включённый камин. Чайлд остановился, прислушался — тишина. Ни шагов, ни голоса, только редкое потрескивание электрического огня.       Он медленно подошёл ближе, толкнул дверь, и та поддалась, открывая перед ним картину, от которой жар в груди вспыхнул с новой силой.       На диване сидел Чжун Ли. Раскрытый ноутбук и несколько книг лежали у его ног.       Он был повернут вполоборота к электрическому камину, и рыжее пламя отражалось в его глазах так, что они казались расплавленным золотом — глубоким, живым, почти нереальным. В руках он держал бокал с османтусовым вином, медленно вращая его, будто наблюдал за тем, как свет скользит по стеклу. На нём был золотисточёрный халат с вышитыми драконами, и ткань мягко переливалась в свете огня, подчёркивая линию плеч, изгиб шеи, спокойную стать его тела.       Чайлд сделал шаг внутрь, и пол тихо скрипнул. Чжун Ли поднял голову.       Их взгляды встретились — и Чайлд понял, что жар, от которого он проснулся, не был просто сном. Он был откликом. На него. На этот взгляд. На эту силу.       — Ты… не спишь, — сказал Чайлд, голос его прозвучал хрипло, будто он говорил после долгого бега.       — Нет, — вздохнул Чжун Ли. — Мне… трудно спать. Слишком много мыслей и желаний, я всё ещё пытаюсь победить хаос, царящий в моей голове.       — Ты что-то вспомнил? — Чайлд опустился на диван рядом с Чжун Ли, чувствуя, как тепло камина обволакивает их обоих, смешиваясь с ароматом османтуса, который тонкой нотой висел в воздухе.       Чжун Ли отвёл взгляд к огню, и золотой отблеск мягко скользнул по его лицу, задерживаясь на линии скулы, на изгибе губ, на тёмных ресницах, будто сам камин хотел подчеркнуть каждую деталь, которую Чайлд уже знал наизусть.       — Да… многое. Может быть, слишком многое. Все эти мысли, воспоминания… они… — голос его дрогнул, словно он пытался удержать чтото, что ускользало, как вода между пальцами.       Чайлд легко коснулся плеча сидящего рядом мужчины, и это движение оказалось достаточно, чтобы Чжун Ли повернул голову, позволяя взглядам встретиться. Чайлд почувствовал, как остатки недавнего сна — жаркого, слишком яркого, слишком живого — вспыхнули снова в нем, будто ктото подбросил в огонь сухих веток. Синий, почти небесный цвет его взгляда растворился в тёмном золоте, которое светилось в глазах Чжун Ли, и от этого близкого, почти нереального сияния у него перехватило дыхание.       — Тебе не стоит сейчас думать, если это тебя тревожит, — тихо сказал Чайлд, облекая слова в бархатные нотки тлеющего внутри желания. — Не хочу, чтобы ты страдал. Не хочу…       Он поднял руку, коснулся лба Чжун Ли, убирая выбившуюся из низкого пучка тёмнорусую прядь, и пальцы его скользнули по коже так осторожно, будто он прикасался к чемуто драгоценному.       — …чтобы это красивое лицо хмурилось.       Чжун Ли не отстранился. Не убрал его руку. Не отвёл взгляда.       Наоборот — лёгкая, почти теневая улыбка легла на его нежнорозовые губы, такая мягкая, что её можно было бы принять за игру света, если бы Чайлд не следил за ним так пристально, так жадно, что не мог пропустить ни одного движения, ни одного вздоха, ни одной эмоции, которая пробегала по этому совершённому лицу.       Он видел, как грудь Чжун Ли поднимается чуть глубже, чем раньше, как пальцы на бокале замирают, как золотой свет в его глазах становится гуще, плотнее, будто он впускает Чайлда ближе, чем коголибо до этого.       И тогда Чжун Ли, не отводя взгляда, произнёс негромко, но так, что каждое слово легло на кожу, как горячее прикосновение:       — Поцелуй меня.       Чайлд не стал спрашивать, не стал думать, не стал сдерживаться — он наклонился, преодолевая последние сантиметры, и их губы встретились в поцелуе, который не был ни лёгким, ни осторожным. Он был мягким, но наполненным жаром, тянущим, глубоким, таким, в котором чувствовалось всё: желание быть ближе и страх потерять, благодарность за найденное, и то чувство, которое с первого дня зрело между ними и наконец прорвалось наружу.       Одна рука Чжун Ли поднялась к его лицу — чуть неуверенно, но жадно, будто он боялся, что Чайлд исчезнет, если он не удержит его хотя бы на мгновение. Пальцы коснулись его щёк, скользнули к шее, задержались там, и от этого прикосновения у Чайлда по спине прошла дрожь, такая сильная, что он едва не потерял дыхание.       Когда они отстранились, их лбы всё ещё почти касались, дыхания смешивались, а руки не спешили разомкнуться.       Чайлд взял бокал, который Чжун Ли всё ещё умудрялся держать в руках, и сделал несколько глотков подряд, чувствуя, как терпкая сладость османтуса обжигает горло, но не охлаждает жар, который разлился по груди. Всё шло к одному, и Чайлд определённо знал, как хочет закончить эту ночь.       — Продолжим?.. — Чайлд нахально улыбнулся и махнул пустым бокалом в сторону спальни. Мысль о том, как Чжун Ли страстно берёт его на кровати, заставила нетерпеливо заёрзать, и член приятно затвердел под одеждой.       Но Чжун Ли лишь покачал головой, отказываясь. Его рука легла на бедро Чайлда, удерживая того на месте, и Чжун Ли сказал:       — Нет ничего, что я хотел бы более, нежели твой щедрый дар.Всё моё тело желает этого. Однако… если мы продолжим не объяснившись до конца, это будет не совсем честным по отношению к тебе, Чайлд. Не не могу так поступить с тобой.       Чайлд замер, его дыхание сбилось, а дерзкая улыбка медленно сползла с лица, уступая место искреннему замешательству. Он чувствовал, как внутри него рождается неясная тревога, словно холодный сквозняк, пробравшийся в уютную гавань их общего вечера. Чжун Ли смотрел на него с пугающей серьезностью, и это совсем не нравилось Чайлду.       — Я не понимаю, о чем ты, — пробормотал Чайлд, пытаясь сбросить оцепенение, но рука Чжун Ли на бедре сжималась лишь крепче.       — Я вспомнил, кто я. Вспомнил своё имя.       Тишина стала плотной, как воздух перед грозой.       — Моё имя… Рекс Ляпис. Властелин Камня. Моракс. Бог контрактов.       Чайлд моргнул. Потом ещё раз. А потом — рассмеялся, тихо, почти облегчённо, будто услышал чтото настолько невероятное, что мозг просто отказался это принять.       — Да ладно. Мы же уже это проходили, — выдохнул он, всё ещё улыбаясь. — Рекс Ляпис? Бог? Ты?       Но Чжун Ли не улыбнулся. Он снова посмотрел на Чайлда так серьёзно и так спокойно, что смех постепенно угас, оставив после себя только стылую дрожь и странное, щемящее чувство в груди.       — Я говорю правду, — произнёс он. — И я хочу, чтобы ты знал, кто сидит перед тобой, прежде чем мы зайдём дальше.       — Но… но я не понимаю!.. Это же чушь, абсолтная нелепица! — воскликнул Чайлд, вскакивая с дивана. Он принялся мерить комнату быстрыми шагами, его дыхание сбилось, а в глазах металось беспокойство. Он то и дело бросал быстрые, недоверчивые взгляды на сидящего мужчину, который продолжал хранить невозмутимое молчание, словно скала, неподвластная течению времени. — Ты… ты… стоял голый на ночной дороге!       Чжун Ли скорбно вздохнул:       — Смертные часто судят о величии по одеяниям и статусу, забывая, что истинная сущность не нуждается в земных атрибутах.       — Ох!.. Только не начинай снова. Я не хочу слышать этот высокопарный бред. Мне нужно простое объяснение, а не лекции о бренности бытия! Если ты действительно бог, павший архонт, то докажи это. Докажи так, чтобы у меня не осталось ни капли сомнения, что я не сошел с ума, наблюдая за этим фарсом!       Чжун Ли не шелохнулся, он лишь слегка наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как дрожит воздух между ними.       — Ты хочешь доказательство, — произнёс он приглушённо. — Пусть так.       Чайлд резко обернулся, готовый к очередной философской тираде, но слова застыли у него в горле.       Потому что воздух перед Чжун Ли… сгущался.       Не вспыхивал, не сиял, не рвался огнём — нет. Он просто становился плотнее, тяжелее. И в этой плотности, в этом едва заметном дрожании пространства возникла тонкая линия металла, будто ктото медленно вытягивал её из пустоты.       Лезвие появилось первым — длинное, узкое, с холодным блеском, который не отражал свет, а будто сам его поглощал. Затем рукоять, знакомая до боли: тёмная, с царапиной у основания, оставленной когдато в одном из первых боёв.       Чайлд узнал собственное оружие мгновенно.       — Это… — выдох сорвался сам, без разрешения.       Чжун Ли протянул кинжал на раскрытой ладони, как подношение.       — Ты оставил его в глубинах подземелья, как дар древнему архонту, — сказал он всё тем же ровным голосом. — Я лишь вернул то, что принадлежит тебе.       Чайлд подошёл ближе — медленно, как во сне, где каждый шаг даётся с трудом. Он не отрывал взгляда от клинка, от того, как металл дрожал в воздухе, ещё не до конца подчиняясь законам мира.       — Но… — голос сорвался, стал хриплым. — Но как?.. Почему именно я? То есть я хотел, пытался, но… — Чайлд нервно провёл ладонью по волосам, взлохмачивая медные пряди. — Твои адепты, Алатус пытались тебя пробудить веками, тысячелетиями, а ты… ты пришёл к простому смертному, ко мне. К жрецу Царицы, одиннадцатому предвестинику…       Чжун Ли чуть наклонил голову, и золотой отблеск от огня снова скользнул по его лицу, теряясь в глубинах глаз.       — Ты спрашиваешь, почему именно ты был удостоен подобной чести, а не адепты или Алатус?       — Да! — Чайлд кивнул, подтверждая слова бога. — Почему не они? Они же… они же жили ради тебя. Они верили. Они молились. Они… — он запнулся, чувствуя, как в груди поднимается странная, горькая волна. — А я… я просто… я просто какой-то смертный, который однажды решил, что сможет разбудить древнего архонта, потому что… потому что мне хотелось верить, что я способен на невозможное.       Он отвернулся, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть собственное смятение.       И тогда Чжун Ли поднялся. Подошёл так близко, что Чайлд почувствовал тепло его дыхания, и медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть, коснулся его руки, той самой, что была ранена. — Ты ошибаешься, — сказал он мягко. — Достоинство не измеряется рангом, силой или верой. Оно измеряется тем, что ты несёшь в сердце. Твой призыв, твоя кровь, твой искренний дар — всё это стало для меня дороже молитв тысяч других людей.Твоя решимость не была слепым упрямством, она была живым пламенем, способным пробиться сквозь вековые льды моего сна.       Чайлд поднял взгляд — и утонул в тёмном золоте, которое несло в себе не вечность и не божественность… а что-то удивительно человеческое.       — Ты пробудил меня. Ты позвал меня. Ты дал мне то, чего не давали тысячи даров.       Чайлд стоял, чуть приподняв подбородок, будто готовясь спорить дальше, но слова уже не имели значения. Его грудь вздымалась неровно, глаза блестели — смесь гнева, растерянности, желания понять и невозможности принять.       А Чжун Ли смотрел на него так, будто видел не только то, что перед ним, но и всё, что скрыто под кожей, под страхами, под масками.       Он поднял руку — медленно, почти торжественно — и коснулся пальцами линии челюсти Чайлда. Лёгкое, едва ощутимое касание, но от него у Чайлда дрогнули ресницы.       — Ты звал меня, — тихо сказал он. — И я пришёл.       И прежде чем Чайлд успел вдохнуть, успел отступить, успел снова спрятаться за словами — Чжун Ли наклонился и поцеловал его.       Губы Чжун Ли прижались к его губам твёрдо, уверенно, будто он ставил печать на том, что уже давно принадлежало ему. И в следующую секунду поцелуй стал глубже — уже не просто уверенным, а жадным, требовательным, как будто Чжун Ли наконец позволил себе то, что сдерживал слишком долго.       Его ладонь на затылке Чайлда скользнула чуть ниже, пальцы прошли по чувствительной коже за ухом, вызывая у Чайлда тихий, сорвавшийся вздох — короткий, горячий, почти жалобный. Рыжие пряди мягко сжались в пальцах, и это ласковое, но властное движение заставило Чайлда податься ближе, будто тело само знало, чего хочет.       Чайлд выдохнул в его рот — прерывисто, сдавленно, так, будто воздух стал слишком тяжёлым. Его губы раскрылись под напором, алые, влажные, нетерпеливые, и он сам потянулся вперёд, отвечая с такой же ненасытной жадностью.       Их дыхание смешалось, горячее и неровное. Чайлд тихо охнул, когда Чжун Ли чуть сильнее сжал его затылок, притягивая ближе, так, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Его руки сами легли на широкие плечи Чжун Ли, пальцы вцепились в ткань халата, сжались, будто он держался за него, чтобы не упасть.       Губы Чжун Ли на его губах двигались настойчиво и уверенно, с мягкой яростью разгорающегося внутри огня. Он целовал так, будто хотел запомнить вкус Чайлда, вдохнуть его, впитать, сделав своей частью. И Чайлд отвечал — горячо, нетерпеливо, с тихими, едва слышными выдохами, которые вырывались сами, без контроля.       Когда Чжун Ли чуть наклонил голову, углубляя поцелуй, Чайлд тихо, почти неслышно простонал — коротко, сдавленно, как будто этот звук вырвался из самой груди. Его губы, истерзанные поцелуем, стали ещё мягче, ещё горячее, и он сам потянулся вперёд, отчаянно желая большего. Член болезненно ныл под одеждой, требуя скорейшего освобождения, и Чайлд был совсем не уверен в том, сколько ещё продержится, если Чжун Ли продолжит его так целовать.       Он резко подался бёдрами вперёд, притираясь к чужому бедру в немом, требовательном жесте. Чжун Ли ответил на это движение коротким, гортанным звуком, его пальцы, до этого бережно покоившиеся на талии и плечах Чайлда, опустились ниже, жёстко сминая мягкую, упругую плоть.       Ткань соскользнула с плеч Чжун Ли, и теперь он стоял посреди полутёмной гостиной во всей своей первозданной красе, неровные блики тёплого света камина танцевали на его гладкой коже, подчёркивая каждую линию его сильного, безупречного тела. Широкие плечи и крепкая грудь переходили в тонкую мощную талию и крепкие сильные бёрда. Тонкая дорожка из тёмных волос волнительно спускалась от пупка ниже, переходя в мягкие редкие завитки, среди которых гордо возвышался налитый желанием член. Довольно большой, он покачивался в нетерпении, блестя жемчужными каплями на багровеющей головке. Рот Чайлда наполнился слюной.       Чжун Ли смотрел на него прямо, не отводя пылающего взгляда.       — На колени, — следует короткий отрывистый приказ. И Чайлд рад его исполнить, рад почувствовать, как холодный пол касается обнажённых коленей, а тёплые, уверенные ладони Чжун Ли ложатся на его плечи, притягивая ближе.       Чайлд подаётся вперёд, снедаемый ревущим в крови жаром. Он чувствует, как длинные пальцы Чжун Ли зарываются в его растрёпанные волосы, а затем мягко, но властно направляют голову ниже, подталкивая. Чайлд послушно следует за рукой, ощущая, как подрагивающие губы касаются горячей, напряжённой плоти. Вкус Чжун Ли — это странная терпкого мускуса и первобытной мужской силы, которая дурманит разум, заставляя забыть о гордости и приличиях. Чайлд приоткрывает рот, жадно вбирая этот аромат, позволяя языку медленно пройтись по фактурному рисунку вен. Чжун Ли глухо стонет, этот низкий, вибрирующий звук отзывается эхом в самой груди Чайлда, заставляя его двигаться решительнее. Он чувствует, как каждое его движение отзывается ответной дрожью в руках Чжун Ли, которые сжимают его волосы с новой силой.       Ещё больше влаги скапливается на головке, Чайлд вновь подаётся вперёд, вбирая её всю, стараясь охватить как можно больше, чувствуя, как внутри нарастает невыносимое напряжение. Чжун Ли прерывисто дышит, его пальцы болезненно впиваются в плечи, оставляя на коже красные следы, и Чайлда это странно радует, тешит, словно подтверждая, что сейчас он единственный, кто способен довести это божественное создание до края безумия. Чайлд жадно сосёт и ласкает, вторя малейшим движениям трепетных рук Чжун Ли, но тот его резко отталкивает. Чайлд почти падает, его грудь быстро вздымается, а красные опухшие губы блестят от слюны предсемени. Он смотрит на Чжун Ли, пытаясь понять, прочесть подсказку, но тот выглядит не намного лучше самого Чайлда. Архонт дышит тяжело и резко, бледная кожа покрыта лёгкой испариной солёного пота, а янтарные глаза мерцают тёмным жёлтым огнём, в этом диком блеске Чайлд видит своё собственное отражение — жадное, безумное и готовое вместе сгореть в этом пламени дотла.       Чжун Ли стягивает с него футболку и трусы, подталкивает, укладывая на ковёр. Теперь Чалд абсолютно голый, как и мужчина над ним. Нет, не мужчина, а древний бог, архонт Ли Юэ, правитель поднебесной. Чайлд быстро переворачивается, становясь на четвереньки и наклоняется, предлагая себя. Он всё ещё расслаблен и немного растянут после вечерних сольных утех. Чжун Ли одобрительно что-то бормочет, жадно исследуя его вход пальцами. Сразу несколько пальцев проникают в него, растягивая тонкий ободок до предела, и Чайлд жалобно протяжно стонет. Дрожь желания проходит по его спине, опаляя чувствительные нервы, заставляя выгибаться и требовать больше. Упираясь ладонями, Чайлд поджимает живот и резко толкается бёдрами назад, раскрывая себя ещё больше на пальцах Чжун Ли, его член течёт каплями на ковёр, пачкая ворс.       Чжун Ли его шлёпает. Звонко и тяжело, бледная кожа тут же пылает, наливаясь пульсирующим румянцем. Чайлд вскрикивает, не столько от боли, сколько от неожиданного острого наслаждения, пронзившего всё его естество.       — Пож… пожалуйста… — умоляет он, голос хриплый и сухой. — Пожалуйста, Чжун Ли… войди в меня, не заставляй ждать… — выдыхает он, сбиваясь на рваный ритм судорожного дыхания.             Чжун Ли же нежно усмехается, наблюдая, как отчаянно этот прекрасный юноша умоляет его. Каким бы он был богом, если бы не исполнял столь искренние желания?       Он медленно извлекает пальцы, оставляя Чайлда в мучительном ожидании, и тут же сменяет их чем-то иным, так желанным для Чайдла. Он медленно проталкивается вперёд, минуя кольцо сжатых мышц и затем ощущая влажное подрагивающее тепло. Чайлд принимает его всего, раскрываясь под настойчивым вторжением, вторит его движениям, выгибаясь и подстраиваясь под древний ритм.       Он так открыт и прекрасен, что Чжун Ли не может удержаться — его движения становятся более резкими, хаотичными. Он вбивается в податливую плоть с нескрываемым упоением, подчиняясь лишь первобытному инстинкту обладания, который сжигает последние остатки его здравомыслия.       Каждый толчок, каждая волна бёдер задевает внутри Чайлда особую точку, заставляя того биться и дрожать в волнах неистового наслаждения. Его взгляд туманится, в глазах отражается лишь золотое пламя чужого взора, а губы беззвучно шепчут полузабытое людьми имя, которое тонет в тяжёлых стонах и рваном дыхании.       Чжун Ли склоняется ниже, шепча на ухо слова силы, что старее самих гор, покрывающих Тейват. Он видит на теле юноши невидимые серебристые следы и эмблему вечного льда — знак подчинения Царице, и это вызывает в нем глухую, почти болезненную ревность. Он не хочет делить эту восхитительную добычу ни с кем, даже с ледяной владычицей в Снежной. Его пальцы, привыкшие к изяществу чайных церемоний, сейчас с алчной потребностью впиваются в нежную тёплую кожу, оставляя на ней багровые отметины, словно клеймо собственности. Чайлд хрипло вскрикивает, изгибаясь навстречу этому ненасытному напору, и Чжун Ли перехватывает его, обхватывая за талию и меняя положение. Они всё так же едины, Чайлд полон его члена, но теперь он практически сидит на бёдрах Чжин Ли, прислонившись спиной к его груди, их тела плотно прижаты друг к другу.       Чжун Ли опускает голову к самому уху Чайлда, чувствуя, как участилось его дыхание, он шепчет слова, полные абсолютной власти и собственнического огня:       — Мой!.. Только и мой, и не чей больше… Ты слышишь меня, Чайлд? Скажи, что принадлежишь мне всецело, до последнего вздоха и капли крови. Что твоя жизнь, и твоё сердце, и твоя душа принадлежат лишь мне одному. Мне, Мораксу, властителю камня.       Его голос, низкий и вибрирующий от едва сдерживаемого возбуждения, словно раскалённая сталь, обжигает замутнённое острым наслаждением сознание, заставляя Чайлда дрожать в предвкушении неминуемого срыва. Он шепчет в ответ, едва находя силы для связных слов:       — Да… да... я твой, Моракс. Только твой, ничей больше…       Моракс, Чжун Ли, удовлетворённо урчит, его глаза сверкают золотом. Его рука, скользнув грубой лаской по груди, опускается вниз, замирая под пупком Чайлда. Член юноши подёргивается ритме бешено бьющегося сердца, напряжённый и красный, готовый пролиться от малейшего касания, но Чжил Ли пока игнорирует его. Вместо этого он прикладывает пылающую силой ладонь к границе между животом и пахом, вливая в кожу гео-импульс, заставляющий мышцы Чайлда сокращаться в невольном спазме.       Эмблема гео, которую никому и никогда не снять, проступает на бледной коже, словно клеймо, подтверждая сверщённую сделку. Чайлд вскрикивает, задыхаясь от нахлынувшего жара, словно расплавленное золото течёт по его венам, он весь выгибается дугой, дрожа от огня и желания. Его вход так мило сжимает Чжун Ли, что тот не выдерживает, вновь и вновь толкая себя в самую глубину жаркого нутра, его зубы находят плечо Чайлда, оставляя и на нём свою отметину. След зубов получается почти человеческий.       Боль, смешанная с насаждением, заставляет Чайлда окончательно потерять контроль над реальностью. Сдавленно вскрикнув, он изливается в руку Чжун Ли, властно ласкающую его член.       Чжун Ли не останавливается, наслаждаясь каждым спазмом, каждым содроганием этого сладко-податливого тела. Он продолжает размеренно и глубоко входить, чувствуя, как Чайлд окончательно обмякает в его руках, словно безвольная кукла. Это так пьянит и будоражит, что Чжун Ли не может продержаться долго. Его член, всё ещё глубоко похороненный в теле Чайлда, начинает пульсировать и содрогаться, выплёскивая тёплое семя. С коротким, утробным рыком Чжун Ли кончает.       Проходит несколько ленивых минут, прежде чем дыхание в комнате начинает выравниваться. Чжун Ли осторожно извлекает себя, оставляя Чайлда в полузабытьи, и притягивает его ближе, укутывая в мягкие объятия.       Чайлд прекрасен. Чжун ли не может оторвать восхищённого взгляда от его лица, где даже в состоянии полного изнеможения читается отпечаток недавнего триумфа и безоговорочной покорности. Его пальцы, всё ещё подрагивающие от пережитого напряжения, аккуратно отводят прилипшую к влажному лбу рыжую прядь. Грудь Чайлда медленно вздымается, говоря об охватившем его сне. Чжун Ли прослеживает нежным взглядом многочисленные красные отметины, покрывающие её. Возможно, он немного перестарался, утверждая Чайлда своим и требуя подчинения, но он не испытывает угрызений совести, напротив — сердце Чжун Ли дрожит от счастья и гордости.       Взгляд Чжун Ли опускается ниже, туда, где на нежной плоти неброско сияет его знак. Золотистый ромб вплавился в кожу, в естество волей самого бога, и отныне эта метка нерушима. Ни Царица, ни небеса с их Селестией, никто не сможет тронуть Чайлда. Чайлд его и только его. Так высечено в камне.       Он даст этому юноше то, чего не давал никому за тысячелетия. Даст силу — не разрушительную, а живую, древнюю, ту, что течёт в корнях гор и в дыхании ветров. Даст способность слышать духов земли, говорить с камнем, с водой, с огнём. Даст знания, которые скрыты от адептов и жрецов, знания, что передаются не через книги, а через связь душ.       Он не сделает его адептом или жрецом — это слишком мало. Он наречёт его шаманом.       Тем, кто стоит между небом и землёй. Тем, кто слышит голоса духов. Тем, кто несёт силу архонта не как служитель, а как избранный.       Чжун Ли тихо мечтательно улыбнулся, грезя о будущем, а затем осторожно подхватил спящего юношу на руки. Чайлд едва заметно шевельнулся, но не проснулся, только глубже уткнулся носом в его плечо, будто искал тепло. Это простое движение тронуло каменное сердце Чжун Ли сильнее, чем любые молитвы и дары.       — Мой шаман… — прошептал он едва слышно, больше для себя.       Он понёс Чайлда по коридору, чувствуя, как лёгкое тело доверчиво лежит в его руках. В голове уже строились грандиозные планы: чему он научит Чайлда, какие силы откроет, как будет вести его шаг за шагом, пока тот не станет тем, кем должен быть.       В спальне было полутемно. За окнами занимался рассвет — мягкий, золотистый, почти робкий. Чжун Ли аккуратно уложил Чайлда на постель, поправил одеяло, провёл пальцами по его щеке, задержавшись на мгновение.       — Отдыхай, у нас впереди ещё много дел.       Он выпрямился, бросив последний взгляд на спящего Чайлда, а затем тихо подошёл к окну.       Начинался новый день.