In the closet with u

То утро я не забуду никогда. Именно 23 августа 93 года наша жизнь с Майклом разделилась на «до» и «после». Тогда я ещё этого не знала. Проснулась около девяти утра. Солнце уже давно заливало комнату светом, и первые несколько секунд всё казалось совершенно обычным. Я умылась, накинула лёгкий халат и спустилась вниз, ожидая привычного завтрака от Марии и очередного разговора с Дейзи. Но уже на лестнице почувствовала что-то не так. Дом был слишком тихим. Не утренне тихим. Другим. Когда я вошла в столовую, первое, что бросилось мне в глаза, была Дейзи. Она сидела за столом неподвижно. Перед ней стояла нетронутая чашка кофе. И на ней не было лица. Я никогда не забуду это выражение. Не слёзы. Не истерика. Не испуг. Хуже. Так выглядят люди, которые уже прочитали плохие новости и ещё не решили, как их произнести вслух. У меня внутри мгновенно всё сжалось. — Дейзи? Она подняла на меня глаза. И ничего не ответила. Только посмотрела. На столе лежало несколько газет. Раскрытых. Смятых. Будто их уже перечитывали много раз подряд. В груди появилось дурное чувство. Такое бывает за секунду до того, как услышишь что-то, чего не хочешь знать. — Что случилось? — спросила я уже тише. Дейзи медленно перевела взгляд на заголовки. Потом снова на меня. Я заметила, что её пальцы дрожат. Сердце начало биться быстрее. В голове мелькнули десятки мыслей. Катастрофа? Кто-то заболел? Что-то произошло с семьёй? С Майклом? Последняя мысль ударила настолько резко, что я сразу попыталась её отогнать. Нет. Вчера вечером мы разговаривали почти час. Он смеялся. Рассказывал про Бангкок. Про начало тура. Я буквально слышала его голос несколько часов назад. Но почему-то именно в этот момент мне стало по-настоящему страшно. — Дейзи, — произнесла я уже почти шёпотом. — Скажи хоть что-нибудь. Она глубоко вдохнула. А потом медленно подтолкнула ко мне верхнюю газету. И мир вокруг вдруг стал очень, очень тихим. Заголовок ударил по мне раньше, чем я успела прочитать статью. «Майкл Джексон обвиняется в растлении несовершеннолетнего». Ниже другой. Ещё крупнее. «Майкл Джексон — педофил». Мне показалось, что кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. Нет. Хуже. Будто кислород внезапно исчез. Я смотрела на буквы, но они отказывались складываться в смысл. Не могли. Просто не могли. В следующую секунду я резко отбросила газету от себя. Она упала на пол вместе с остальными. Я не хотела к ним прикасаться. Не хотела видеть эти слова. Не хотела, чтобы они вообще существовали. Мне было мерзко. — Нет… Голос прозвучал чужим. Очень тихим. Дейзи уже была рядом. Я даже не заметила, когда она встала из-за стола. — Медди… — Нет. Я покачала головой. Снова. И снова. Будто этим можно было отменить происходящее. В голове царил абсолютный хаос. Вчера вечером мы разговаривали. Господи, он смеялся. Я слышала его голос. Я говорила ему, что люблю его. Всего несколько часов назад. А теперь весь мир вдруг говорил мне что-то другое. Меня начало трясти. По-настоящему. Я чувствовала, как тревожно учащается дыхание. Как сердце начинает биться уже где-то в горле. Я ничего не понимала. Не могла ухватиться ни за одну мысль. Паника накрыла меня волной. Жёсткой. Оглушительной. Дейзи взяла меня за плечи. — Медди. Посмотри на меня. Я не могла. Взгляд метался по комнате. По газетам на полу. По столу. По окну. Куда угодно, лишь бы не туда. — Медди! На этот раз её голос прозвучал твёрже. Она усадила меня обратно на стул. Я подчинилась почти автоматически. Как ребёнок. Потому что в тот момент сама уже не очень понимала, что делаю. Из кухни выбежала Мария. Я слышала её голос где-то далеко. Слышала, как она быстро спрашивает Дейзи о чём-то. Как ставит передо мной стакан воды. Как начинает готовить успокоительное. Всё происходило будто через толстое стекло. Я смотрела в одну точку. И только одна мысль снова и снова билась в голове. Это ведь ошибка. Сейчас всё объяснится. Пожалуйста, пусть это будет неправдой. Я не знала, сколько прошло времени. Минуты. Часы. Но впервые в жизни я почувствовала, как за одно утро может рухнуть ощущение нормальности. И самым страшным было даже не обвинение. А то, что я не знала, чему верить. Я пришла в себя не сразу. Всё смешалось в одну длинную серую полосу. Сквозь шум в ушах я слышала только одно. Бесконечные телефонные звонки. Они не прекращались ни на секунду. Один. Второй. Третий. Снова. Будто весь мир одновременно решил ворваться в наш дом. Наконец я услышала голос Дейзи: — Мария, отключи телефоны. — Но если это Майкл… — Если это Майкл, он найдёт способ связаться с нами. Отключи. Через несколько секунд всё же наступила тишина. Такая глубокая, что я впервые смогла нормально вдохнуть. Дейзи присела рядом со мной. — Медди? Я не ответила. — Медди, ты слышишь меня? Я медленно подняла голову. Наверное, я выглядела ужасно и испугано. Потому что её лицо сразу стало ещё мягче. — Дейзи… — голос сорвался. — Это ведь неправда. Она молча ждала. — Майкл не такой, — я почувствовала, как снова начинают дрожать руки. — Я ведь знаю Майкла. Слова вылетали торопливо. Будто если произнести их достаточно быстро, они станут защитой. — Я знаю его. Знаю. СМИ годами его травили. Они постоянно что-то придумывают. — Конечно, — сразу сказала Дейзи и осторожно накрыла мою ладонь своей. — Конечно. Её голос был спокойным. Уверенным. Таким, каким должен быть голос близкого человека, когда мир начинает разваливаться. — Я верю тебе, — она сжала мои пальцы. — И я верю Майклу. Я закрыла глаза. Несколько раз глубоко вдохнула. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но паника постепенно отступала, оставляя после себя тяжёлую пустоту. Наконец я потянулась к газете. На этот раз руки уже не тряслись так сильно. Я осторожно подняла её с пола и заставила себя читать дальше. Не заголовки. Статью. Суть. Строчку за строчкой. Слово за словом. И чем дальше читала, тем сильнее внутри росло ощущение нереальности происходящего. В статье говорилось, что родители Джорди Чендлера обвиняют Майкла в совращении их сына. Я перечитала предложение ещё раз. Потом ещё. Будто надеялась, что слова изменятся. Что я что-то поняла неправильно. Но они оставались прежними. Я смотрела на газетную страницу и чувствовала, как внутри сталкиваются две совершенно разные реальности. В одной был Майкл, которого я знала. Человек, с которым я разговаривала вчера вечером. Который смеялся. Строил планы на тур. Говорил, что любит меня. В другой были эти чёрные буквы на бумаге. Обвинения. Сенсации. Заголовки. Я медленно опустила газету. — Господи… Дейзи ничего не сказала. Потому что сказать было нечего. Мы обе понимали: это был только первый день. И никто из нас ещё не представлял, насколько долгим окажется этот кошмар. Следующий час прошёл как в тумане. Телефоны в доме были отключены, но тишины всё равно не было. Теперь её место заняли звонки по другим линиям. Менеджеры Майкла. Адвокаты Майкла. Люди, чьи имена я едва запоминала. Они говорили быстро, уверенно, деловым тоном. Словно не раз находились в центре стихийного бедствия и уже знали, что делать. А я — нет. Я сидела в кресле, прижав к груди подушку, и слушала обрывки фраз. — Не отвечайте журналистам. — Не делайте никаких заявлений. — Не комментируйте публикации. — Любое слово может быть использовано против вас. Против вас. Это звучало так странно. Будто за одно утро я тоже стала частью этой грязной истории. Один из адвокатов говорил со мной лично. Очень спокойно. Очень вежливо. Но я едва понимала смысл его слов. Я всё время ждала только одного. Звонка от Майкла. Мне нужно было с ним поговорить. Услышать его голос. Каждая минута превращалась в испытание. Я смотрела на часы. Потом на телефон. Потом снова на часы. И так бесконечно. — Мисс Джонс, вы меня слышите? Кажется, адвокат уже второй раз задавал вопрос. Я моргнула. — Что? Дейзи осторожно забрала трубку из моих рук. — Я поговорю с ним, — сказала она. И начала отвечать за меня. Я даже не возражала. Потому что в тот момент она действительно была единственным человеком в комнате, который сохранял рассудок. Я слышала её ровный голос. Чёткие вопросы. Спокойные ответы. А сама будто находилась где-то далеко. Каждые несколько секунд я снова смотрела на телефон. Почему он не звонит? Что сейчас там происходит с ним? Он уже знает? Конечно знает. Господи, как он вообще это переживает? Тогда почему он молчит? Я снова вспомнила наш разговор вчера.  Потому что между тем разговором и этим утром прошло меньше суток. Меньше суток, а мир уже перевернулся. Дейзи закончила очередной звонок и присела рядом со мной. — Они работают, Медди. Всё под контролем. Я кивнула. — Знаю. Но голос прозвучал пусто. Она внимательно посмотрела на меня. — Ты должна поесть. — Не хочу. — Тогда хотя бы чай. Я снова покачала головой. Мне казалось, что если я начну делать обычные вещи: пить чай, есть, смотреть в окно это будет означать, что всё происходящее реально. А я пока не была готова это признать. В комнате снова стало тихо. Я смотрела на телефон. Ждала. И впервые в жизни понимала, что несколько секунд могут тянуться бесконечно долго. Потому что сейчас мне был нужен только один голос. Голос человека, которому я хотела верить больше, чем заголовкам, адвокатам и всему остальному миру. После очередного такого звонка телефон снова зазвонил. Номер был незнакомый. Я схватила трубку почти мгновенно. Сердце так сильно ударило в груди, что на секунду я была уверена — это Майкл. Но это был не он. Его ассистент Оливия. Я узнала её голос сразу. Женщина говорила быстро и очень собранно. Словно уже несколько часов подряд повторяла одно и то же разным людям. — Медди, пожалуйста, выслушайте меня внимательно. Я крепче сжала трубку. — Где Майкл? Дай трубку Майклу. На том конце возникла короткая пауза. — Мистер Джексон просил передать вам, что вы не должны верить тому, что сейчас пишут СМИ. Он говорит, что это клевета и попытка шантажа. Мне показалось, что воздух снова исчез. — Я хочу поговорить с ним. — Медди… — Дай ему трубку, — голос предательски дрогнул. — Мне нужно поговорить с Майклом. Не с адвокатами. Не с менеджерами. Не с ассистентами. С ним. Я чувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Просто дай ему трубку, Оливия. На несколько секунд воцарилась тишина. Потом ассистент заговорила мягче: — Сейчас это невозможно. — Почему? — Телефонные линии могут прослушиваться. Юристы рекомендовали ему быть очень осторожным. Ситуация серьёзнее, чем кажется. Серьёзнее. От этого слова стало только хуже. Я закрыла глаза. — Хотя бы минуту… — Мне очень жаль. Я поняла, что начинаю плакать ещё до того, как почувствовала слёзы. Тихо. Беззвучно. От бессилия. Потому что весь день люди что-то объясняли мне. Успокаивали. Давали инструкции. Но никто не был тем человеком, которого я ждала. Когда разговор закончился, я ещё долго сидела с телефоном в руках. Смотрела на кусок пластика. Будто он мог снова загудеть. Будто через секунду всё-таки позвонит Майкл. Но ничего не происходило.  За окном послышался шум. Сначала один автомобиль. Потом ещё. Потом ещё. Я подошла к окну и почувствовала, как внутри всё холодеет. У ворот Неверленда уже собирались журналисты. Фотографы. Съёмочные группы. Люди с длинными объективами. Казалось, они появлялись из ниоткуда. Словно почуяли кровь. — Господи… — выдохнула Дейзи за моей спиной. Я не ответила. Потому что внезапно поняла одну страшную вещь. До этого момента всё происходящее существовало в газетах. В телефонных разговорах. В заголовках. Теперь оно приехало к нашему дому. Я смотрела на толпу за воротами и чувствовала себя запертой. Словно весь мир оказался снаружи. А я внутри. В ожидании. Без ответов. Без Майкла. Без понимания того, что будет дальше. И это ощущение клетки пугало почти так же сильно, как сами новости. К вечеру Неверленд было невозможно узнать. Ещё вчера это место казалось оторванным от мира. Тихим. Почти сказочным. Теперь оно напоминало осаждённую крепость. Дэвид взял ситуацию под контроль почти сразу. С раннего утра по территории начали прибывать дополнительные сотрудники охраны. Машины въезжали одна за другой. Люди с рациями. Новые посты. Патрули. Проверки ворот. Казалось, каждый час охраны становилось всё больше. Я сидела у окна и наблюдала за происходящим словно через стекло аквариума. Не совсем понимая, где заканчивается реальность и начинается какой-то абсурдный фильм. В какой-то момент я увидела крупную машину, похожую на военную. — Это ещё что такое? — тихо спросила я. Дейзи подошла к окну. — Понятия не имею, — она тоже выглядела удивлённой. — Наверное, решили произвести впечатление на журналистов. Я нервно усмехнулась. Впечатление. Да уж. За воротами уже стояли десятки автомобилей прессы. Фургоны телеканалов. Репортёры. Каждый надеялся первым получить хоть какую-нибудь сенсацию. А внутри Неверленда происходило что-то совершенно противоположное. Мы прятались от информации. Телевизор не включали. Ни разу. Никто даже не предлагал. Словно он мог заразить дом происходящим ещё сильнее. Весь день я провела на успокоительном. Иногда дремала. Иногда просто сидела, уставившись в одну точку. Время потеряло смысл. Я уже не понимала, который час. Только ждала. Постоянно ждала. Дейзи тем временем стала моими глазами и ушами. Она отвечала на звонки. Разговаривала с охраной. С адвокатами. Периодически возвращалась ко мне с короткими сводками. — У ворот стало больше журналистов. Через час: — Кто-то пытался перелезть через ограждение. Охрана остановила. Позже: — Прилетел вертолёт какого-то телеканала. Я только кивала. Словно речь шла не о моём доме. Не о моей жизни. А о чём-то далёком. В какой-то момент Дейзи присела рядом со мной на диван. — Знаешь, на что это похоже? Я медленно повернула голову. — На что? Она посмотрела в окно. На охрану. На машины. На закрытые ворота. — Будто весь мир пытается прорваться внутрь. Я проследила за её взглядом. И впервые поняла, что она чувствует то же самое. Не только страх. Но и осаду. Неверленд всегда был местом, куда люди приезжали за мечтой. А сегодня мы защищали его от них. Словно старались сохранить последний островок спокойствия среди шторма, который только начинал набирать силу. И больше всего меня пугало то, что это был лишь первый день. Ближе к ночи охрана сообщила, что к главным воротам подъехала Ла Тойя. Кажется, впервые за весь день я по-настоящему оживилась. — Ла Тойя здесь? Дейзи кивнула. — Пытается сюда попасть. Сначала я не поняла смысл этих слов. Но потом выглянула в окно. И увидела хаос. Её машину буквально окружила толпа журналистов. Вспышки камер не прекращались ни на секунду. Люди лезли вперёд, пытаясь заглянуть в окна. Кто-то стучал по стеклу. Кто-то бежал рядом с автомобилем. Охрана пыталась расчистить дорогу. Но это занимало время. Много времени. — Господи… — прошептала я. Ла Тойя приехала не ради новостей. Не ради скандала. Она приехала ко мне. Потому что знала, что я здесь одна. Знала, через что мне приходится проходить. И знала о нашем будущем ребёнке. Наверное, именно поэтому не смогла остаться дома. Позже Дэвид рассказывал, что возле ворот произошла настоящая сцена. Хотя адвокаты весь день твердили семье Майкла хранить молчание, Ла Тойя оказалась не из тех людей, кто способен спокойно выслушивать подобное. Один из журналистов буквально сунулся к её окну. — Ла Тойя! Правда ли, что Майкл насилует мальчиков в этом доме? По словам Дэвида, после этих слов её лицо изменилось мгновенно. Она даже открыла дверь машины. На секунду всем показалось, что сейчас случится что-то очень неприятное. Потом один из охранников рассказывал, что никогда не видел её настолько злой. Будто ещё немного и она действительно запустила бы в репортёра туфлей. Но каким-то чудом сдержалась. — Закрой свой рот! — крикнула она так громко, что услышали даже люди у дальних ворот. — Вы лгуны! Вспышки камер стали ещё ярче. Журналисты буквально набросились на неё с новыми вопросами. Но остановить её уже было невозможно. — Это абсолютный бред! Всё, что вы написали — ложь! Кто-то снова выкрикнул вопрос. Ла Тойя даже не дала ему договорить. — Мы подадим на вас всех в суд! Охрана быстро увела её внутрь территории. И только спустя почти десять минут машина наконец добралась до дома. Когда дверь открылась, я увидела её лицо. Уставшее. Разгневанное. Напуганное. Но стоило ей увидеть меня, как выражение сразу изменилось. Она быстро подошла и крепко обняла меня. Так крепко, словно пыталась защитить от всего, что происходило снаружи. — О, моя милая… И тут я впервые за весь день почувствовала, что больше не обязана держаться. Что рядом появился ещё один человек, который не задаёт вопросов. Не просит комментариев. Не говорит об адвокатах и газетах. А просто приехал потому, что семья должна быть рядом в момент, когда весь остальной мир настроен против тебя. Когда Ла Тойя обнимала меня, что-то внутри наконец сломалось. Не от боли. От облегчения. Весь день я чувствовала себя одинокой среди людей. Рядом были Дейзи, Мария, охрана, десятки голосов в телефоне. Но не было никого, кто был бы частью Майкла. А сейчас передо мной стояла его сестра. Его семья. Человек, который знал его всю жизнь. И почему-то именно это оказалось важнее всего. Я вцепилась в неё и неожиданно для себя расплакалась. По-настоящему. Без попыток сдержаться. Без желания выглядеть сильной. Ла Тойя ничего не говорила. Просто держала меня в объятиях, осторожно гладя по волосам. — Тише, милая… Я покачала головой. — Я не понимаю, что происходит… — голос срывался. — Вчера всё было нормально. Мы разговаривали. Он был счастлив. А сегодня… Я не смогла договорить. Ла Тойя чуть отстранилась и взяла моё лицо в ладони. Совсем как старшая сестра. Или как человек, который пытается собрать тебя по кусочкам. Потом бережно поцеловала меня в лоб. Этот жест оказался таким знакомым, что у меня снова защипало глаза. Потому что именно так иногда делал Майкл. Когда видел, что я устала. Когда переживала. Когда не находил нужных слов. На мгновение мне показалось, будто рядом появилась маленькая частичка его самого. — Послушай меня внимательно, — сказала Ла Тойя. Её голос был твёрдым. Не истеричным. Не испуганным. Твёрдым. — Всё, что они сейчас пишут — клевета. Я смотрела на неё сквозь слёзы. В комнате стало так тихо. Даже Дейзи перестала дышать. Ла Тойя продолжала держать меня. — Я знаю своего брата всю жизнь, Медди, — её взгляд не дрогнул. — Всю жизнь. И я не позволю этим людям убедить меня, что он вдруг стал кем-то другим только потому, что они напечатали это на первой полосе. Я закрыла глаза. Слова не могли исправить происходящее. Не могли убрать журналистов за воротами. Не могли заставить замолчать телевизионные студии и газеты. Но впервые за этот бесконечный день я почувствовала нечто похожее на опору. Не уверенность. До неё было ещё далеко. Но опору. И этой ночью она сидела рядом со мной на диване, держала меня за руку и не собиралась никуда уходить.  Ночь уже давно опустилась на Неверленд. За окнами всё ещё дежурила охрана. Где-то далеко за воротами оставались журналисты, словно хищники, решившие караулить до рассвета. А мы сидели в гостиной. Я. Дейзи. И Ла Тойя. Мария несколько раз заходила проверить нас, а потом молча подогрела давно остывший чайник и поставила свежий чай на стол. Никто толком не пил. Чашки просто стояли перед нами. Я сидела, обхватив их ладонями, и смотрела на поднимающийся пар. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Но уснуть я всё ещё не могла. В голове снова и снова крутилась одна мысль. — Как же всё так получилось…  Мой голос нарушил затянувшуюся тишину. Дейзи подняла глаза. Ла Тойя тоже посмотрела на меня. Я покачала головой. — Я ведь всегда была рядом с ним, — слова давались тяжело. — Практически каждый день. И всё равно проглядела этот момент. Ла Тойя нахмурилась. Но я продолжала: — Эти Чендлеры… Одно упоминание фамилии заставило меня поморщиться от омерзения. — Они мне сразу не понравились. Я вспомнила то неприятное ощущение, которое испытывала при встречах с ними. Тогда я не могла объяснить почему. Просто чувствовала. Как чувствуют приближение грозы задолго до первых капель дождя. — Я говорила Майклу, — теперь я смотрела уже не на чай, а куда-то в пустоту. — Говорила, что мне не нравится эта семья. В гостиной стало тихо. — Я чувствовала опасность. Ла Тойя осторожно вздохнула. А я вдруг почувствовала новый приступ вины. — Может быть, мне нужно было настоять сильнее. — Медди, ты не виновата… — Нет, — я покачала головой. — Правда, — я посмотрела на них обеих. — Если бы я была настойчивее… Если бы убедила его держаться от них подальше… Может быть, всего этого сейчас бы не было. Дейзи сразу поставила чашку на стол. — Нет. Очень твёрдо. Так твёрдо, что я даже замолчала. Она смотрела прямо на меня. — Ты не можешь брать на себя ответственность за поступки других людей. Ла Тойя медленно кивнула. — Дейзи права. Я опустила глаза. Но внутри всё равно оставалось это чувство. Если бы. Если бы я сказала больше. Если бы убедила. Ла Тойя словно прочитала мои мысли. Она осторожно накрыла мою руку своей. — Ты любишь моего брата. Я подняла на неё взгляд. — Да. — Тогда ты знаешь одну вещь, — на её губах появилась грустная улыбка. — Майкла невозможно заставить делать то, чего он не хочет. Несмотря на всё, я невольно усмехнулась. Это была правда. Абсолютная. Ла Тойя тихо кивнула. — Если он решил общаться с кем-то, никто в мире не смог бы его переубедить. Даже сейчас я понимала это. Но чувство вины всё равно цеплялось. Потому что искать виноватых было проще, чем принять происходящее. Часы показывали далеко за полночь. Разговоры становились всё тише. В какой-то момент слова закончились совсем. Мы просто сидели рядом. Уставшие. Опустошённые. Пережившие самый длинный день в своей жизни. И где-то между очередным глотком остывшего чая и мыслями о завтрашнем дне я почувствовала, как веки становятся тяжёлыми. Сон наконец добрался до меня. Последнее, что я помню, как Дейзи поправляет плед на моих плечах, а Ла Тойя просит Марию не шуметь. А потом темнота наконец оказалась сильнее тревоги.