In the closet with u

Утро наступило почти незаметно. Как будто ночь просто не закончилась, а плавно перетекла в новый день, не давая передышки. Я открыла глаза около восьми. И сначала даже не поняла, где нахожусь. Потолок был чужим на секунду. Плед на плечах тяжёлым. И только через мгновение память вернулась целиком. Гостиная. Неверленд. Газеты. Звонки. Лица Дейзи и Ла Тойи. Я медленно села, пытаясь поймать себя в реальности. На секунду внутри мелькнула глупая, отчаянная надежда. А вдруг это всё было сном?  Но тут же снаружи донёсся шум. И он разрушил эту иллюзии окончательно. За окнами всё ещё стояли журналисты. Они не уехали ночью. Они остались. Как будто дежурили у ворот, ожидая, что мир сам выдаст им продолжение истории. Вспышки камер иногда прорывались даже сквозь утренний свет. Я глубоко вдохнула. И поняла — нет. Это не сон. Это теперь реальность. Я встала, привела себя в порядок автоматически. Без мыслей, на привычных движениях. Умылась. Собрала волосы. Попыталась выровнять дыхание. И только потом пошла в столовую. Когда я вошла, Дейзи и Ла Тойя уже были там. Обе будто всю ночь не спали. Это было видно сразу. По лицам, по тишине, по тому, как обе сидели чуть напряжённее, чем обычно. Но не это заставило меня остановиться. На столе я заметила вазу. Свежие подсолнухи. Яркие. Слишком живые для этого утра. Они сразу бросались в глаза. Будто в комнате вдруг появилось что-то из другого мира. Чего здесь быть не должно… Но что всё равно здесь оказалось. Я замерла. — Это откуда?  Ла Тойя посмотрела на меня первой. И, немного помедлив, сказала: — Это от Майкла. Я неожиданно оживилась. — От Майкла… В голосе прозвучало больше надежды, чем я хотела показать. Ла Тойя кивнула, но её взгляд был осторожным. — Привезли рано утром. Через охрану. Я подошла ближе, будто боялась, что если прикоснусь, то всё исчезнет. Подсолнухи были идеально свежими. Слишком идеальными для хаоса, который творился снаружи. Рядом лежала записка. Белая бумага. Неразборчивый, почти спешащий почерк. Я взяла её в руки. И прочитала. «Не верь им Я не виновен MJ от MJ» Сердце сжалось. Сильно. Слишком резко. Я перечитала ещё раз. Потом ещё. Будто буквы могли измениться, если смотреть на них достаточно долго. — Это он писал… — прошептала я. И сама не поняла, вопрос это был или утверждение. В груди поднялось отчаянное, болезненное желание поверить. Не потому что я была уверена. А потому что мне нужно было хоть за что-то зацепиться. Я посмотрела на подсолнухи снова. И на секунду всё вокруг журналисты за воротами, звонки, газеты будто отступило. Остались только эти цветы. И мысль, которая билась внутри. Он думает обо мне. Мне отчаянно хотелось в это верить. Ла Тойя осторожно наблюдала за мной. Дейзи молчала. И в этой тишине мне больше всего хотелось не правды. А того, чтобы это действительно было от Майкла. Ла Тойя сказала это почти сразу, будто хотела опередить мои сомнения. — Конечно, от него. Я посмотрела на неё. Она уже тянулась к телефону. — Звонила ассистент Майкла. Он в порядке. Сегодня концерт в Бангкоке. Всё по графику. Эти слова прозвучали как-то особенно ровно. Слишком ровно для всего, что происходило вокруг. Я медленно кивнула. И села за стол. Пальцы сами нашли край чашки. Тепло от фарфора было единственным, что сейчас казалось настоящим. В голове постепенно начало укладываться простое. Майкл в порядке. Он работает. Он на сцене. Он не арестован. И почему-то именно это приносило странное, хрупкое спокойствие. Несмотря на весь хаос за стенами Неверленда. Жизнь Майкла, как бы страшно ни выглядел мир вокруг, всё равно шла своим чередом. И если он может продолжать… Значит, он справляется. Значит, с ним не происходит того, чего я боялась больше всего. Я выдохнула чуть глубже. — Хорошо… — тихо сказала я сама себе. Дейзи посмотрела на меня внимательно, но ничего не добавила. Ла Тойя села рядом, уже чуть мягче, чем ночью. — Он справляется, Медди. Я кивнула снова. На этот раз увереннее. Мария в это время начала накрывать стол. Привычно, спокойно, будто старалась вернуть дому хоть какую-то нормальность. Ложки. Тарелки. Обычные вещи. И от этого становилось чуть легче дышать. Я смотрела на подсолнухи ещё раз. Яркие. Живые. И думала только об одном: если он на сцене, если он поёт, если он продолжает тур, значит где-то там он всё ещё остаётся тем же Майклом, которого я знаю. К обеду по калифорнийскому времени Неверленд снова будто раскололся на две части. Снаружи — шум. Внутри — ожидание. Юристы Майкла выступили с заявлением почти одновременно с тем, как новые выпуски новостей начали заполнять эфир. Они говорили чётко и безапелляционно. Майкл невиновен. И отдельно, что обвинения связаны с вымогательством крупных денег со стороны Чендлеров. Слова «двадцать миллионов долларов» звучали в разговорах снова и снова, как заезженная пластинка, которую никто не мог выключить. Я сидела на диване, и телевизор по-прежнему был выключен. Но это уже не имело значения. Информация всё равно просачивалась внутрь. Внутрь телефоны, через лица персонала дома, через Дейзи, которая коротко пересказывала всё, что происходит за воротами. С обеда всё снова стало громче. Журналисты, казалось, только усилили натиск. Как будто заявление адвокатов подлило масла в огонь. — Они не расходятся, — сказала Дейзи, возвращаясь после разговора с охраной. — Их стало даже больше. Я медленно кивнула, не отрывая взгляда от окна. Ла Тойя в этот момент отошла в сторону с телефоном. Я слышала только обрывки её разговора. Мама Кэтрин. Потом Джанет. Потом короткое «я приеду, как смогу». Позже она вернулась. Лицо у неё было напряжённым, но собранным. — Мама знает, — тихо сказала она. Я сразу поняла, о чем речь. Ла Тойя опустилась на край кресла. — Я поговорила с Джанет. Она сейчас рядом с ней. Мы старались оградить маму от новостей… Но это уже невозможно, — Ла Тояйя провела рукой по лицу. — Слишком много шума. Я почувствовала, как внутри снова всё сжимается. Не потому что было сказано что-то новое. А потому что круг людей, которых это касалось, стал ещё шире. Теперь это была не только я. Не только Майкл. Теперь это была его семья. И где-то там, далеко от Неверленда, мать, которая тоже пыталась понять, что происходит с её сыном на глазах у всего мира. Я опустила взгляд. И впервые за день почувствовала не только страх. Но и тяжесть масштаба всего происходящего. Слишком большого, чтобы один человек мог его удержать. — Поезжай к матери, — сказала я вдруг. Ла Тойя нахмурилась. — Медди… Я покачала головой, не давая ей возразить. — Ты сейчас ей нужна. И семье тоже. Будь рядом с ними. Со мной всё будет в порядке. Дейзи останется. Я перевела взгляд на Дейзи, и она сразу кивнула, будто подтверждая мои слова. — Я справлюсь, — сказала тётя спокойно. Ла Тойя всё ещё колебалась. Её взгляд метался между мной и Дейзи. Она явно не хотела уходить. Не хотела оставлять меня. Но в этом доме впервые за всё время появилось что-то большее, чем только мой страх. Была её мать. Наконец Ла Тойя выдохнула. — Я ненадолго, — сказала она твёрдо. Я кивнула. — Конечно. Она подошла ко мне и обняла меня крепко. Быстро. Как обещание, а не прощание. — Я вернусь. — Я знаю. И это было правдой, в которую мне хотелось верить. Через несколько минут она уже выходила. Я стояла у окна вместе с Дейзи и смотрела, как машина медленно выезжает с территории. И сразу же вспышки. Крики. Блеск камер. Журналисты снова ожили, как только увидели движение. Будто ждали именно этого. Будто любое действие внутри Неверленда было для них сигналом. Машина Ла Тойи медленно пробиралась сквозь толпу. А мне на секунду показалось, что мы действительно живём в каком-то странном аквариуме. Где снаружи бесконечные глаза. И каждый наш шаг становится зрелищем. — Как будто нас изучают под микроскопом… — тихо сказала я. Дейзи не ответила сразу. Потом только коротко сказала: — Они не люди. Они дьяволы. Я отвернулась от окна. Но ощущение наблюдения не исчезло. Оно просто осталось внутри. К вечеру у меня уже кружилась голова. Слишком много разговоров. Слишком много неизвестности впереди. И слишком много мыслей, от которых некуда было деться. Мне нужно было просто выйти. Подышать. Хотя бы немного почувствовать, что мир всё ещё существует не только внутри этих стен. Меня вывели из дома почти тайно. Так, будто любое движение теперь нужно было скрывать. Дейзи шла рядом. Дэвид — чуть впереди, внимательно осматривая территорию. Позади — ещё двое охранников. Я впервые за день почувствовала свежий воздух без стекла между мной и ним. Холодный. Настоящий. Мы шли по дорожкам Неверленда. По тем самым аллеям, где ещё недавно звучал детский смех. Где всё было про радость. Про музыку. Про аттракционы, которые казались частью какого-то другого мира. Я посмотрела на них. И внутри что-то болезненно сжалось. Пустые карусели. Молчаливые дорожки. Игрушечные замки, которые теперь выглядели почти чужими. И в голове снова всплыли заголовки. Обвинения. Лица мальчиков, которых я видела здесь раньше. Смеющихся, бегущих, живых. И вдруг всё это столкнулось в одну точку. Я резко вдохнула. — Эти дети… — вырвалось у меня в пустоту. И в ту же секунду внутри поднялось всё сразу. Злость. Стыд. Непонимание. И слёзы, которые я пыталась удержать весь день. — Как они могут… — голос сорвался. Дейзи сразу подошла ближе, но не перебивала. Дэвид остановился чуть впереди, давая нам пространство. Я смотрела на эти места, которые должны были быть символом радости. И чувствовала, как всё внутри рвётся пополам. Потому что в этом мире я знала Майкла. А в другом мире люди писали вещи, которые невозможно было вместить в сознание. И самое страшное было то, что оба мира существовали одновременно. Я закрыла лицо руками. И позволила себе наконец просто постоять в этом воздухе. В этом странном месте, где радость и разрушение столкнулись так близко. Рация в руках Дэвида не замолкала ни на секунду. Он стоял чуть в стороне, внимательно слушая обрывки докладов. Каждые несколько минут кто-то снаружи сообщал о движении у ворот. О новых машинах. О попытках журналистов приблизиться ближе. Я уже перестала пытаться это осознавать. Это просто стало фоном. Шумом, который больше не помещался в голове. И вдруг всё изменилось. Телефон в кармане Дэвида зазвонил. Не рация. Не служебная связь. Обычный звонок. Он ответил. На секунду его лицо стало другим. Собранным. Более внимательным. Он коротко кивнул, будто принял какое-то решение, и протянул телефон мне. — Это тебя, Медди. Я замерла. Я даже не сразу взяла его. Пальцы будто не слушались. — Кто? Дэвид не ответил. Только чуть мягче добавил: — Возьми. И тогда я услышала мягкий голос. И всё вокруг будто исчезло. Это был он. Майкл. Это звонил Майкл. На секунду у меня пропал воздух. Сердце ударило так резко, что я даже не успела испугаться. — Алло… — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Алло, Медди. Это я. Слёзы подступили мгновенно. — Майкл… Я тебя слышу… Скажи мне что-нибудь, пожалуйста… Я почти не дышала. Словно боялась, что если вдохну — он исчезнет. А его голос был настоящим. Живым. Рядом. — Я не делал этого, Медди. Ты веришь мне? Эти слова ударили сильнее, чем всё, что было до этого. Я сжала телефон обеими руками. — Я так рада, что ты позвонил… Господи… Я слышала, как Дейзи и Дэвид молча отошли в сторону. Дали нам пространство. Но мне казалось, что даже весь мир сейчас стоит слишком близко. Слишком громко. Слишком опасно. — Майкл…Я будто в ловушке, — вырвалось у меня. — Неверленд окружён папарацци. Я на секунду закрыла глаза. И добавила тише, уже почти шёпотом: — Но я никому не верю… Слышишь? Я верю только тебе, Майкл. Его голос стал чуть мягче, будто он наконец позволил себе выдохнуть. — Спасибо тебе, Медди… Спасибо, что не оставляешь меня. Я закрыла глаза, сжимая телефон так крепко, будто я могла дотронуться сейчас до Майкла. — Я был очень напуган… — продолжил он тише. — Я сразу подумал о тебе… И о нашей малышке. Я машинально опустила взгляд и коснулась живота. Этот жест вышел сам собой. Как будто нужно было убедиться, что всё это действительно происходит, что мы здесь, вместе, несмотря на весь этот хаос вокруг. — Я продолжу тур. Всё под контролем моих адвокатов… — сказал он. — И я вернусь к твоим родам. Эти слова будто немного расправили что-то внутри меня. Словно мир, который весь день держался на тонкой нити, вдруг получил ещё одну опору. Я выдохнула. — Я очень сильно жду тебя, Майкл… Мы ждём тебя. Я услышала, как он на том конце немного задержал дыхание. Будто эти слова тоже для него были важнее всех новостей, заголовков и шума за стенами. Но он быстро собрался. — Медди, пожалуйста… Ничего не говори СМИ. И полиции. Я нахмурилась. — С тобой на связи будет мой адвокат, Джон Бранка. Я доверяю ему. Он будет рядом, — сказал твёрдо Майкл. Имя прозвучало спокойно и уверенно. Как якорь среди шторма. Я на секунду растерялась. — А я… Что мне делать? Он ответил почти сразу: — Просто будь в безопасности. И не одна. Я оглянулась. Дейзи стояла неподалёку, наблюдая за мной, но не вмешиваясь. Дэвид держался чуть в стороне, всё ещё настороженный, как будто даже этот разговор мог быть сейчас опасен. А я вдруг поняла, что впервые за весь день не чувствую полной пустоты. Потому что где-то там, на другом конце мира, он всё ещё держит всё под контролем. И всё ещё помнит обо мне. — Я верю тебе, — сказала я тихо. — Я вернусь к тебе, — ответил Майкл сразу. И линия оборвалась. Но его голос ещё долго оставался в вечерней тишине Неверленда. Утро следующего дня пришло без ощущения, что вообще был какой-то перерыв между вчера и сегодня. Ночь будто не успела закончиться или просто перестала иметь значение. У ворот снова было движение. Слишком организованное. Слишком серьёзное. Охрана переговаривалась по рациям уже другим тоном. Более коротким. Более собранным. И вскоре стало понятно почему. Приехала полиция. И следователь. Их пропустили внутрь после недолгого разговора с охраной. Мария открыла дверь, и я увидела, как в дом вошли люди, которые не принадлежали этому месту. Один из них представился спокойно: — Мисс Джонс. Я старший следователь округа Санта-Барбара, Томас Снеддон. Рядом с ним стоял шериф. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то медленно сжимается. Не паника уже. Что-то другое. Более тяжёлое. Более неизбежное. Он не повышал голос. Не делал резких движений. Но сама его манера говорить уже звучала как начало чего-то, что нельзя остановить. Я услышала слово, которое закрепило реальность окончательно. Расследование. — Это допрос? — спросила я более уверенно. Он слегка наклонил голову. — Пока просто беседа. Но по тому, как он стоял. По тому, как смотрел. По тому, как за его спиной молча ждал шериф… Я понимала, что это не просто визит. Это уже процесс. Полиция сделала шаг внутрь дома. И вместе с ними внутрь вошло ощущение, что теперь Неверленд больше не будет таким, как раньше. Полиция прошла в гостиную не спеша, внимательно осматривая пространство. Их взгляды задерживались на деталях. На мебели, на комнатах, на планировке дома, будто они пытались мысленно восстановить всё, что здесь происходило до их прихода. Я стояла рядом с Дейзи. Она была напряжена, но держалась. И я тоже старалась держаться. Прямо. Спокойно. Как будто внутри ничего не рушится. Как будто это просто разговор. — Я буду беседовать с вами только через адвоката, — сказала я ровно. Мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Шериф кивнул без эмоций. Без давления. Просто фиксируя факт. Я повернулась к Дейзи. — Позвони мистеру Бранко. Она сразу кивнула и почти без слов набрала номер. В комнате снова стало тихо. Но это была уже другая тишина — не домашняя и не тревожная. А юридическая. Холодная. Выжидающая. Полицейские продолжали осматривать гостиную, не прикасаясь ни к чему, но фиксируя каждую деталь взглядом. Я заметила, как один из них остановился на секунду у окна. Снаружи всё так же стояли журналисты. Словно этот дом был центром чего-то, что уже невозможно остановить. — Должно быть сложно испытывать такое давление, мисс Джонс, — сказал шериф ровным голосом. Я почувствовала, как все взгляды на секунду сместились ко мне. И добавил: — Особенно в вашем положении. Он посмотрел на мой живот. Это движение было коротким, почти незаметным. Но я его почувствовала сразу. Рефлекторно я закрыла живот рукой. Инстинктивно. Как будто защищая. — Мы выдерживаем вне зависимости от обстоятельств, — сказала я холодно. Коротко. Чётко. И без паузы. Тишина в комнате стала плотнее. Дейзи чуть напряглась рядом со мной. Шериф кивнул медленно, как будто принял ответ к сведению. Но его взгляд изменился. Чуть более внимательный. Чуть более осторожный. И в этот момент я по-настоящему почувствовала, что этот разговор не просто формальность. А начало чего-то, что будет длиться намного дольше, чем один визит. Прошло сорок минут. Они тянулись бесконечно. Но наконец в коридоре послышались шаги. Быстрые. Уверенные. В дом вошёл адвокат. И вместе с ним в комнату как будто вернулось хоть какое-то ощущение контроля над происходящим. Разговор с самого начала шёл формально и по делу. Без эмоций. Без лишних пауз. Как будто в этой комнате обсуждали не мою жизнь, а набор фактов, которые нужно зафиксировать.  Джон Бранко взял на себя почти всё общение сразу же. Он говорил спокойно, уверенно, точно подбирая формулировки. Каждое его слово звучало так, будто оно уже заранее было взвешено и юридически выверено. И я была ему за это искренне благодарна. Следователь задавал вопросы один за другим. Ровно. Методично. — Как часто вы находились в доме с мистером Джексоном? — Замечали ли вы что-либо необычное в его поведении? — Были ли случаи, которые могли вызвать у вас подозрения? Я слушала и чувствовала, как внутри всё постепенно становится тяжёлым и вязким. Не потому что вопросы были неожиданными. А потому что они заставляли меня снова и снова возвращаться к моментам, которые теперь вдруг рассматривались под другим углом. Бранко отвечал за меня, где это было возможно. Он уточнял. Переформулировал. Иногда мягко останавливал слишком широкие формулировки. — Моя клиентка не вела подобных наблюдений, — спокойно отвечал он. И каждый раз это звучало как защита. Я сидела рядом, стараясь сохранять спокойствие. Ровную осанку. Ровное дыхание. Но внутри всё равно всё время возвращался один и тот же вопрос. Как наша частная жизнь с Майклом вдруг стала допросом? — Мисс Джонс, в каких отношениях вы состоите с мистером Джексоном? Вопрос прозвучал спокойно. Почти буднично. Но почему-то именно он застал меня врасплох. Я на мгновение замерла. Конечно, ответ был очевиден. Достаточно было просто посмотреть на меня. На мой живот. На то, что я жила в Неверленде. На то, как вся семья Майкла окружала меня заботой. И всё же я почувствовала, что следователь задаёт вопрос не ради формальности. Он пытался понять больше. Заглянуть глубже. Джон Бранка сразу чуть подался вперёд. — Моя клиентка не обязана обсуждать свою личную жизнь в рамках данной беседы, если это не относится напрямую к предмету расследования. Снеддон спокойно посмотрел на него: — Я лишь уточняю характер отношений. Я перевела взгляд с одного на другого. И неожиданно для себя решила ответить сама. — Мы близки. Тишина. Следователь ждал продолжения. — И ожидаем ребёнка, — закончила я. Шериф коротко записал что-то в блокнот. Снеддон кивнул. Без удивления. Будто это уже было всем известно. — То есть вы проводили с мистером Джексоном значительное количество времени? — Да. — И хорошо знаете его? На этот раз я ответила сразу. — Да. Очень твёрдо. Снеддон сделал небольшую паузу. — За всё время вашего знакомства вы замечали что-либо, что вызывало у вас тревогу в отношении его поведения с детьми? В комнате стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как где-то на кухне Мария переставляет посуду. Я посмотрела прямо на следователя. — Нет. Он не отвёл взгляд. — Никогда? — Никогда. Джон Бранка спокойно наблюдал за разговором. Но я заметила, как он слегка кивнул, словно подтверждая, что ответ был дан чётко и без колебаний. Следователь сделал пометку. — Понятно. Я чувствовала, что вопросы ещё будут. Много вопросов. Но впервые за всё время беседы внутри появилась странная уверенность. Не потому, что ситуация стала легче. А потому, что я наконец перестала чувствовать себя человеком, которого несёт течением. Теперь я сама отвечала за свои слова. Снеддон сделал ещё несколько записей в своём блокноте. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым. Невозможно было понять, удовлетворили его мои ответы или нет. Он перевернул страницу. — Мисс Джонс, как часто в Неверленде гостили дети? Вопрос был ожидаемым. — Часто. — И вы их видели? — Разумеется. — Они оставались на территории ранчо? — Да. Снеддон кивнул. — Можете описать атмосферу этих встреч? Я на секунду задумалась. Не потому что не знала ответа. А потому что пыталась подобрать правильные слова. — Обычную. Он поднял взгляд. — Обычную? — Дети катались на аттракционах. Смотрели фильмы. Играли. Иногда приезжали семьями. Иногда участвовали в благотворительных мероприятиях.  Следователь внимательно слушал. — И ничего необычного вы не замечали? Я почувствовала, как этот вопрос снова возвращает нас к одной и той же точке. — Нет. Он снова сделал запись. За окном раздались далёкие крики журналистов. На секунду все в комнате невольно повернули головы. Шум стал настолько привычным, что уже воспринимался как часть дома. Снеддон закрыл блокнот. Не полностью. Словно просто сделал паузу. — Вы понимаете, почему мы задаём эти вопросы? Я медленно кивнула. — Да. И это была правда. Мне не нравилось происходящее. Не нравились вопросы. Не нравилось видеть полицейских в гостиной Неверленда. Но я понимала, зачем они здесь. Именно поэтому старалась отвечать спокойно. Джон Бранка чуть подался вперёд. — Моя клиентка сотрудничает в пределах своих прав. Если у вас есть конкретные вопросы, касающиеся её наблюдений, она уже дала на них ответы. Снеддон посмотрел на адвоката. Потом снова на меня. — На данный момент этого достаточно. Я почувствовала, как напряжение в плечах немного ослабевает. Совсем немного. Но достаточно, чтобы заметить. Следователь поднялся с кресла. Шериф тоже встал. Казалось, беседа подходит к концу. Однако у двери Снеддон неожиданно остановился. Он повернулся ко мне. — Мисс Джонс. — Да? — Берегите себя. Взгляд на секунду скользнул к моему животу. Потом он снова стал официальным. — Это будет непростое время для многих людей. С этими словами он направился к выходу. Дверь закрылась. И только тогда я поняла, насколько устала. Дейзи сразу подошла ко мне. — Ты молодец, Медди. Я прикрыла глаза. За окном по-прежнему ждали камеры. Телефоны продолжали звонить. Расследование только начиналось. Но первый разговор остался позади. А это уже было чем-то. Последующие дни начали сливаться друг с другом. Словно кто-то поставил жизнь на повтор. Каждое утро начиналось одинаково. Журналисты у ворот. Телефонные звонки. Доклады охраны. И бесконечное ожидание. Майкл продолжал тур. Сначала был Тайланд. Потом Сингапур. Затем Китай. Впереди была Россия. Из-за расследования и рекомендаций адвокатов нам не разрешали созваниваться напрямую. Каждый раз, когда я вспоминала об этом, внутри что-то болезненно сжималось. Раньше достаточно было поднять трубку. Теперь между нами стояли адвокаты, следователи и целая армия людей, контролирующих каждое слово. Новости о нём я узнавала через ассистентов и юристов. Они сообщали коротко: — Концерт прошёл успешно. — Майкл чувствует себя нормально. — Сегодня перелёт. Завтра выступление. Я цеплялась за эти сообщения сильнее, чем хотела признавать. Потому что они напоминали. Где-то там он всё ещё идёт вперёд. Несмотря ни на что. А Неверленд тем временем постепенно переставал быть домом. Он превратился в штаб. В крепость. В место, где постоянно кто-то приезжал, звонил, обсуждал стратегию и новости. Иногда мне казалось, что стены сами устали от происходящего. Поэтому звонок Кэтрин оказался неожиданным. Я услышала её голос и сразу поняла, насколько она измучена. Он звучал тихо. Слабее, чем обычно. Будто за эти дни она постарела на несколько лет. — Здравствуй, дорогая… — Миссис Джексон… На том конце повисла небольшая пауза. — Ла Тойя сказала, что ты держишься. Я попыталась улыбнуться. Хотя она не могла этого видеть. — Стараюсь. Снова молчание. А потом Кэтрин тихо призналась: — Мне очень тяжело, Медди. У меня защемило сердце. Я знала, что она переживает. Но услышать это от неё самой было совсем другим. Позже Ла Тойя объяснила мне, что последние дни Кэтрин почти не встаёт с постели. Плохо спит. Мало ест. Постоянно молится. И всё время думает о сыне. Через несколько часов Ла Тойя перезвонила снова. — Мы хотим поехать в церковь. Я слушала молча. — Мама ищет там успокоение, — её голос стал мягче. — И мне кажется, тебе тоже нужно ненадолго выбраться из Неверленда. Я посмотрела в окно. За воротами снова стояли камеры. Снова дежурили журналисты. Снова кто-то ждал сенсации. И вдруг поняла, насколько устала видеть одну и ту же картину. Каждый день. Каждый час. — Хорошо, — ответила я. — Ты поедешь? — Да, — после короткой паузы я добавила: — Мне тоже нужно немного воздуха. Ла Тойя тихо выдохнула. Будто надеялась именно на этот ответ. А я положила трубку и впервые за долгое время почувствовала не тревогу перед завтрашним днём. А странное облегчение. Пусть ненадолго. Пусть всего на несколько часов. Но это была возможность покинуть Неверленд. Дом, который когда-то был убежищем. А теперь всё чаще напоминал осаждённую крепость. Церковь встретила нас тишиной. Настоящей. Такой тишиной, которую я уже почти забыла за последние недели. Для нашего приезда храм закрыли для посетителей. Дэвид и ещё двое телохранителей оставались неподалеку. Даже они здесь говорили вполголоса. Будто сами чувствовали, что это место требует другого поведения. Миссис Джексон ушла на беседу со святым отцом. Ла Тойя и я остались в главном зале. Мы сидели рядом на деревянной скамье. Не разговаривая. Слова сейчас были не нужны.  Солнечный свет проникал сквозь витражи и ложился на каменный пол разноцветными пятнами. Где-то тихо потрескивали свечи. Пахло воском и старым деревом. Я смотрела на огонёк одной из свечей и впервые за долгое время позволила себе не думать о следователях. Не думать о газетах. Не думать о журналистах. Но мысли всё равно пришли сами. Только другие. Более глубокие. И болезненные. Внутри меня словно начался разговор, который невозможно было произнести вслух. Для чего? Для чего ты подарил мне столько счастья? Я опустила ладонь на живот. Почувствовала привычное тепло. Для чего подарил любовь, о которой я даже не мечтала? Перед глазами всплыл Майкл. Его смех. Его голос. Наши вечера. Наши планы. А потом сразу следом — камеры. Обвинения. Полиция у дверей. Страх. Одиночество. Почему всё это оказалось рядом? Я смотрела на алтарь. И впервые за долгое время не просила чуда. Не просила решить проблемы. Не просила справедливости. Только один вопрос. Смогу ли я это выдержать? Потому что иногда мне казалось, что нет. Что я слишком устала. Что эта ноша слишком тяжёлая. Что любой человек на моём месте давно бы сломался. Я закрыла глаза. И в тишине услышала рядом движение. Ла Тойя не смотрела на меня. Она тоже сидела неподвижно, опустив голову. Наверное, у неё был свой разговор. Свои вопросы. Свои страхи за брата. За всю семью. Мы сидели рядом, но каждая была наедине с собой. И всё же почему-то мне не было одиноко. Через некоторое время я почувствовала, как Ла Тойя осторожно накрыла мою руку своей. Не говоря ни слова. Просто напоминая, что мы здесь вместе. Я повернула голову. Она посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась. Грустно. Устало. Но искренне. И в этот момент я вдруг поняла одну вещь. Возможно, Бог не всегда отвечает на вопросы. Но иногда он посылает людей, которые помогают нести то, что кажется непосильным. И сейчас рядом со мной сидел именно такой человек. — Мы справимся, — с надеждой сказала Ла Тойя. Мы просидели так ещё долго. Минуты текли медленно. Не как в Неверленде, где каждый час приносил новые звонки, новости и тревоги. Здесь время будто замедлилось. Я смотрела на мерцающие свечи и впервые за много дней чувствовала, что могу спокойно дышать. Наконец в боковой двери показалась Кэтрин. Она шла медленно. Ла Тойя сразу поднялась. Я тоже встала. Мне показалось, что после разговора со пастором её лицо немного изменилось. Нет, боль никуда не исчезла. Она всё ещё была в её глазах. Но рядом с ней появилось что-то ещё. Смирение. Или, может быть, надежда. Очень тихая. Очень осторожная. Кэтрин подошла к нам и обняла сначала дочь. Потом меня. — Спасибо, что приехала, дорогая, — сказала она. Я почувствовала, как её ладонь задержалась на моём плече. — Конечно, миссис Джексон. Она покачала головой. — Кэтрин. Мы вышли храма вместе. Не торопясь. За дверями нас уже ждали Дэвид и охрана. Но никто не спешил возвращаться к машинам. На территории церкви был небольшой внутренний дворик. Там росли старые деревья. Стояли скамейки. И почти не было слышно внешнего мира. Кэтрин присела рядом со мной. Несколько секунд мы просто молчали. Потом она тихо сказала: — Майкл всегда тяжело переживал несправедливость. Я повернула голову. Она смотрела куда-то вперёд. Будто вспоминала. — Когда был маленьким, он мог плакать из-за чужой беды. Из-за бездомного животного. Из-за ребёнка, которого обидели. Из-за любой несправедливости, — её голос дрогнул. — Поэтому мне так больно видеть всё это. Я осторожно взяла её за руку. Она крепко сжала мои пальцы. — Но я знаю своего сына. В этих словах не было злости. Не было попытки кого-то убедить. Только материнская уверенность. Тихая и непоколебимая. — И ты знаешь его. Я кивнула. — Да. Кэтрин посмотрела на мой живот. И впервые за этот день улыбнулась чуть теплее. — А ещё я знаю, что скоро появится человек, которому будет всё равно, что пишут газеты. Я невольно улыбнулась тоже. — Это точно. — Для неё он будет просто папой. От этих слов у меня защипало глаза. Потому что за последние недели я почти перестала думать о будущем. Все силы уходили на то, чтобы пережить сегодняшний день. А Кэтрин вдруг напомнила мне, что будущее всё ещё существует. Что за пределами расследования есть ребёнок. Есть семья. Есть жизнь. И когда мы наконец направились к машинам, я действительно почувствовала себя чуть легче. Не потому, что проблемы исчезли. А потому, что на несколько часов мне удалось вспомнить, что мир состоит не только из страха. Обратная дорога прошла гораздо тише, чем поездка сюда. Кэтрин сидела рядом с Ла Тойей на заднем сиденье. Я устроилась у окна. Дэвид ехал впереди вместе с водителем, время от времени отвечая на сообщения по рации. За стеклом мелькали улицы, деревья, вывески магазинов. Обычная жизнь. Люди спешили по своим делам. Пили кофе в закусочных. Смеялись. Разговаривали. И мне вдруг показалось странным, что где-то существует этот обычный мир, пока наш собственный словно остановился. — О чём задумалась? — тихо спросила Ла Тойя. Я не сразу ответила. — О том, что всё продолжается. — Что именно? — Жизнь, — я посмотрела на прохожих за окном. — Для всех остальных это просто ещё один день. Кэтрин понимающе кивнула. — И это хорошо. Я вопросительно посмотрела на неё. — Почему? Она улыбнулась усталой, но доброй улыбкой. — Потому что однажды и для нас это снова станет просто днём. Я долго молчала. Потом отвернулась к окну. Мне хотелось верить её словам. Очень хотелось. Когда мы подъехали к Неверленду, реальность встретила нас сразу. Ещё до того, как машина остановилась. Фургоны телеканалов. Камеры. Люди у ворот. Журналисты. Они всё ещё были здесь. Словно не двигались с места с того самого дня. Я тяжело выдохнула. Ла Тойя заметила это. — Не смотри на них. — Сложно не смотреть. — Тогда смотри внутрь. — Внутрь? Она коснулась моего плеча. — На людей, которые рядом. На мгновение я задумалась. И поняла, что за последние недели рядом со мной действительно постоянно кто-то был. Дейзи. Мария. Ла Тойя. Кэтрин. Дэвид. Адвокаты. Люди, которые не позволяли мне остаться одной. Мы вошли в дом через боковой вход, чтобы избежать камер. Внутри было тихо. Невероятно тихо после шума снаружи. Мария встретила нас в холле. — Добро пожаловать, миссис Джексон. Как добрались? Как съездили?  Кэтрин впервые за весь день выглядела немного спокойнее. — Всё хорошо, Мария. Спасибо. Мария улыбнулась. — Тогда я поставлю чай. И в этот момент я вдруг поняла, как сильно соскучилась по таким простым словам. Не про расследование. Не про адвокатов. А просто про чай. Про обычный вечер. Мы прошли в гостиную. Солнце уже начинало садиться. Золотой свет ложился на мебель и стены. Неверленд снова ненадолго стал похож на дом. Не на крепость. Не на место осады. А просто на дом. И сидя рядом с Кэтрин и Ла Тойей, слушая, как Мария хлопочет на кухне, я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не жду звонка, новостей или плохих известий. Я просто сижу. Дышу. И проживаю этот вечер таким, какой он есть.