In the closet with u

Следующие дни пролетели так быстро, что я почти перестала замечать время. Я наконец ощутила настоящее материнство. Не то, которое показывают на красивых фотографиях. А настоящее. С бессонными ночами. С бесконечными кормлениями. С тревогой по каждому поводу. С внезапными слезами ребёнка, причину которых невозможно понять. Кэтрин Элизабет оказалась девочкой с характером. Очень громким характером. Она могла спокойно проспать днём несколько часов, а потом устроить настоящий концерт посреди ночи. Мария шутила, что малышка уже сейчас показывает всем, кто в доме главный. Я была слишком уставшей, чтобы спорить. Сон превратился в роскошь. Иногда мне казалось, что я засыпаю стоя. Именно тогда я впервые поняла, почему молодые родители выглядят такими измученными. Майкл тоже успел ощутить это на себе. Пусть всего несколько дней. Каждую ночь он вскакивал вместе со мной. Шел к колыбели раньше, чем я успевала подняться. Носил дочь на руках по комнате. Пел ей тихие песни. Иногда совершенно новые мелодии, которые придумывал на ходу. И что удивительно — они часто срабатывали. Дочка затихала и внимательно смотрела на него своими огромными глазами. Будто уже узнавала голос отца. А ещё Майкл практически не выпускал камеру из рук. Каждый день начинался с того, что он снимал малышку. Её первый зевок. Первую улыбку во сне. То, как она держит его палец. То, как морщит носик. То, как спит. Особенно то, как спит. — Майкл, у тебя уже пять часов видео, где она просто спит, — сказала я. — И что? — Она ничего не делает. — Она существует. Это важно. Я только покачала головой. Спорить было бесполезно. Он уже был совершенно очарован дочерью. Но эти дни закончились слишком быстро. Как и всё хорошее в последнее время. Утро его отъезда наступило быстро. Снова чемоданы. Снова охрана. Снова помощники. Снова самолёт. Я держала дочку на руках, пока Майкл стоял возле колыбели. Он долго смотрел на неё. Слишком долго для человека, который торопится в аэропорт. — Когда я вернусь, она уже будет совсем другой, — тихо сказал он. Я ничего не ответила. Потому что понимала, что прав. — Ей будет почти три месяца, — Майкл осторожно коснулся маленькой ладошки дочери. — Она будет больше. Наверняка тяжелее. Может даже начнёт улыбаться по-настоящему. В его голосе звучала грусть. Такая же, как у меня. Мы оба понимали цену его работы. Но от этого легче не становилось. — Она тебя не забудет, — сказала я. Майкл улыбнулся. — Надеюсь. Потом наклонился и поцеловал дочь в лоб. Так бережно, словно она была сделана из стекла. А затем обнял меня. Крепко. — Снимай её каждый день. — Каждый день? — Каждый. Я хочу видеть всё. Я рассмеялась. — Кажется, это семейное. — Очень смешно. Майкл улыбнулся, но глаза оставались грустными. И когда через несколько минут его машина скрылась за воротами Неверленда, дом снова стал слишком большим. Слишком тихим. Только теперь рядом со мной была маленькая девочка, которая удивительно сильно напоминала своего отца. Дни сменяли друг друга почти незаметно. Каждое утро начиналось одинаково: кормление, переодевание, прогулка, попытки хоть немного поспать между заботами о малышке. Иногда мне казалось, что весь мой мир теперь измеряется не днями и неделями, а временем между кормлениями. К счастью, я была не одна. Дейзи приезжала так часто, что персонал Неверленда уже воспринимал её как члена семьи. Ла Тойя тоже навещала нас регулярно. Она обожала племянницу и каждый раз привозила что-нибудь новое: игрушку, платьице или очередную открытку от мамы Кэтрин. А по ночам дежурила нянечка. Без неё я бы, наверное, просто перестала различать день и ночь. В одно из таких солнечных утр Ла Тойя приехала пораньше. Погода стояла удивительно хорошая. Тёплая. Спокойная. И мы решили выйти в сад вместе с дочкой. Я осторожно уложила малышку в коляску. Но прежде чем выйти из дома, привычным движением накрыла её лёгкой тканью. Уже почти автоматически. Потому что за воротами Неверленда всё было по-прежнему. Журналисты никуда не исчезли. Каждый день у ворот дежурили машины. Каждый день кто-то надеялся получить первую фотографию дочери Майкла Джексона. Иногда это казалось безумием. Ребёнку не было ещё и месяца. А за ней уже охотились. Мы медленно шли по дорожкам сада. Кэтрин мирно спала в коляске. Ла Тойя шла рядом и время от времени заглядывала под ткань. — Она становится всё больше, — улыбнулась она. — Мне кажется, она растёт каждый день. — Потому что так и есть. Я рассмеялась. Ла Тойя остановилась возле клумбы с розами. — Знаешь, она очень похожа на Майкла. — Все так говорят. — Потому что это правда. Я посмотрела на коляску. Даже сейчас, во сне, в чертах дочери всё чаще проступало что-то знакомое. Улыбка. Разрез глаз. Мимика. Маленькие жесты. Иногда это даже удивляло меня. — Он сойдёт с ума, когда вернётся и увидит, как она изменилась. Ла Тойя улыбнулась. — Уже сошёл. Я вопросительно посмотрела на неё. — Медди, он звонит мне через день и спрашивает, не выросла ли она за последние двадцать четыре часа. Я громко рассмеялась. Это было очень похоже на Майкла. — И что ты отвечаешь? — Что выросла на целый метр. — Ла Тойя! — А что? Он всё равно каждый раз верит первые три секунды. Мы обе рассмеялись. Впервые за долгое время я почувствовала себя просто молодой мамой на прогулке. Не героиней заголовков. Не человеком под прицелом камер. А обычной женщиной, которая гуляет со своим ребёнком в солнечный день. Пусть даже за воротами этого сада десятки журналистов продолжали ждать сенсацию. Ла Тойя поправила солнцезащитные очки и посмотрела на коляску, в которой мирно спала Кэтрин. — Мама очень переживает из-за всей этой истории с Чендлерами, — тихо сказала она. — Гораздо сильнее, чем показывает. Я подняла на неё взгляд. — Она почти не выходит из дома. — Настолько плохо? Ла Тойя кивнула. — Она постоянно смотрит новости. Читает газеты. Переживает за Майкла. За тебя. За малышку. Я вздохнула. Мама Кэтрин всегда относилась ко мне с теплотой. Особенно во время беременности. Она часто звонила, спрашивала, как я себя чувствую, передавала подарки для внучки ещё до её рождения. — Но знаешь, что её радует? — улыбнулась Ла Тойя. — Что? — Мысль о том, что у неё появилась внучка. На моём лице невольно появилась улыбка. — Она очень хочет увидеть малышку. Я посмотрела на коляску. Кэтрин слегка пошевелилась во сне. — Хочет, чтобы ты привезла её к нам. Улыбка тут же стала менее уверенной. Я перевела взгляд на ворота Неверленда. Туда, где за деревьями дежурили журналисты. Каждый день. Без выходных. — Честно говоря, я боюсь выезжать за пределы ранчо. Ла Тойя понимающе кивнула. Ей не нужно было объяснять почему. — Я тоже бы боялась. — Стоит мне выйти с коляской за ворота, как через час фотографии будут по всему миру. — Мы можем организовать всё тихо. С охраной. Через задний въезд. Без предупреждений. Я задумалась. Может быть, Ла Тойя была права. Нельзя было прятаться вечно. А мама Кэтрин действительно заслуживала увидеть свою бабушку. Да и сама Кэтрин Джексон, наверное, считала дни до этой встречи. Я улыбнулась. — Конечно. Обязательно. Лицо Ла Тойи сразу просияло. — Правда? — Передай маме, что мы приедем. Только без лишнего шума. — Медди, это лучшая новость, которую она услышит за последнее время. Мы обе посмотрели на коляску. Кэтрин продолжала спокойно спать, совершенно не подозревая, сколько радости уже успела принести людям вокруг себя. А я вдруг поймала себя на мысли, что мне действительно хочется выбраться за пределы Неверленда не из необходимости. А ради семьи. В тот день мы с Дейзи сидели в гостиной перед телевизором. Кэтрин спала у меня на руках, укутанная в лёгкое одеяльце. По всем новостным каналам показывали одно и то же. Майкла. Его приезд в Россию оказался настоящим событием. Репортёры рассказывали о толпах поклонников, которые часами ждали его появления. Показывали аэропорт. Улицы Москвы. Людей с плакатами и цветами. Я никогда раньше не видела такого масштаба. Даже через экран телевизора чувствовалось, насколько тепло его встретили. Потом показали кадры с официальных мероприятий. Майкл рядом с правительством. Майкл улыбается журналистам. Майкл машет людям рукой. Дейзи только качала головой. — Иногда я забываю, насколько он знаменит. — Я тоже, — призналась я. Особенно когда он дома. Когда спорит с Марией из-за завтрака или часами снимает малышку на камеру. Тогда было легко забыть, что для миллионов людей он остаётся мировой звездой. Позже показали репортаж с Красной площади. Я невольно улыбнулась. Даже через экран было видно, каким счастливым выглядел Майкл. Таким вдохновлённым. Таким искренне заинтересованным всем происходящим вокруг. Он словно снова превратился в ребёнка, которому позволили увидеть что-то невероятное. После концерта я долго ждала звонка. Из-за разницы во времени уже почти наступила ночь. Дейзи давно уехала домой. Кэтрин наконец уснула. Именно тогда зазвонил телефон. Я схватила трубку ещё до второго гудка. — Майкл? На другом конце сразу послышался его счастливый голос. — Медди! — Судя по голосу, концерт прошёл хорошо. — Хорошо? Это было невероятно! Я слышала этот восторг. Настоящий. Неподдельный. — Ты бы видела это. Столько людей. Они знали каждую мою песню. Каждое движение. Я смотрела в окно и улыбалась. Когда Майкл был счастлив, он всегда начинал говорить быстрее. Перескакивал с одной мысли на другую. — И представляешь… Я был на Красной площади. Я тихо рассмеялась. — Это я уже видела по телевизору. — Нет, ты не понимаешь. Я действительно там был, — Майкл говорил так, словно до сих пор не мог поверить. — Всё это казалось каким-то сном. Я представила его улыбку. Ту самую детскую улыбку, которая появлялась у него в самые счастливые моменты. — Жаль, что вас с Кэтрин Элизабет не было рядом. От этих слов сердце невольно сжалось. — Мне тоже жаль. На несколько секунд наступила тишина. Потом он спросил самым важным для себя голосом: — Как моя девочка? Я улыбнулась. Конечно. Никакие концерты не могли отменить этот вопрос. — Спит. — Опять? — Представь себе. — Это нечестно. Она всегда спит, когда я звоню. — Потому что у вас разница во времени. Я услышала его смех. Тёплый и родной. И вдруг поняла, что скучаю по нему ещё сильнее, чем несколько минут назад. — Передай ей, что папа скоро вернётся домой. — Обязательно. — И поцелуй её за меня. Я посмотрела на колыбель возле кровати. На крохотную девочку, которая даже не подозревала, что её отец сейчас находится на другом конце света. — Передам. — И тебя тоже поцелую, когда вернусь. Я улыбнулась. — Это уже звучит как обещание. — Так и есть, Медди. И впервые за весь день расстояние между Москвой и Неверлендом показалось не таким огромным. — И это ещё не всё, — вдруг вспомнил Майкл. По голосу было слышно, что он улыбается. — Сегодня я ездил в детский дом. Я удобнее устроилась в кресле возле колыбели. — Правда? — Да. И знаешь… это был, наверное, лучший момент за весь день. Я слышала, как он выдохнул. Будто снова мысленно вернулся туда. — Там были дети разных возрастов. Они подготовили рисунки, какие-то открытки. Один мальчик так нервничал перед встречей, что вообще не мог говорить. Я улыбнулась. Картина была очень знакомой. — А потом? — Потом он всё-таки подошёл и подарил мне рисунок. Сказал, что мечтал об этом два года. В голосе Майкла появилась та особая мягкость, которая всегда возникала, когда речь заходила о детях. — Он нарисовал нас с ним на сцене. — Красиво? — Очень. Хотя у меня там почему-то фиолетовые волосы. Я рассмеялась. — Может, это творческое видение. — Возможно, — на несколько секунд Майкл замолчал. — Знаешь, Медди… иногда мне кажется, что дети видят людей гораздо честнее взрослых. — Почему? — Потому что они ещё не научились искать выгоду. Не научились притворяться. Если ребёнок тебя любит — ты это чувствуешь. Если не любит — тоже. Я задумалась над его словами. После всего, что происходило последний месяц, они звучали особенно горько. Наверное, Майкл тоже это понимал. Но неожиданно продолжил: — Медди, а если нам завести ещё ребёнка? Я чуть не выронила трубку. — Что? — Ещё ребёнка. Я рассмеялась от неожиданности. — Майкл, я родила две недели назад. — Ну я не прямо сейчас имею в виду. — Слава Богу. Он тихо засмеялся. — Просто подумал. Я покачала головой, хотя он не мог этого видеть. — Ты сейчас находишься на другом конце света и уже планируешь следующего ребёнка? — А что такого? — Майкл, я ещё даже не выспалась после первого.  На том конце послышался смех. Настоящий. — Ладно, звучит справедливо. Я улыбнулась. — Очень справедливо. Майкл ненадолго замолчал. Потом уже осторожнее произнёс: — Я не обязательно про нашего ребёнка. Я нахмурилась. — В каком смысле? — А если нам усыновить? На этот раз я задумалась по-настоящему. Слова прозвучали неожиданно. Я посмотрела на колыбель рядом с кроватью. На спящую Кэтрин Элизабет. На маленького человека, который только начал свою жизнь. — Не знаю, — честно ответила я. — Совсем не знаешь? — Просто… Это очень серьёзно, Майкл. Он молчал. Слушал. — У нас только появилась дочь. Мы ещё сами не понимаем, как изменится наша жизнь через месяц или через полгода. А тут ещё один ребёнок. Я услышала его тихий вздох. — Да… Наверное. — Тем более сейчас. Всё это расследование. Газеты. Суды. Постоянное давление. Мне кажется, пока стоит думать о нас троих. О тебе. О Кэтрин Элизабет. О том, чтобы пережить этот период. На другом конце линии снова наступила тишина. — Ты права, — наконец сказал он. Без споров. Без попыток убедить меня. Просто спокойно. — Просто иногда я смотрю на детей и думаю, как много из них нуждаются в семье. В его голосе появилась грусть. Та самая, которую я хорошо знала. — Я понимаю. — Но, наверное, сейчас не время принимать такие решения. — Именно. — Хорошо. Я улыбнулась. — Спасибо. — Но я всё равно вернусь к этому разговору через пару лет. — Майкл! — Что? Я предупредил честно. Я рассмеялась. А он вместе со мной. За весь разговор мне показалось, что где-то там, за тысячи километров от дома, он улыбается так же широко, как раньше в Неверленде. В один из дней я всё-таки решилась вывезти Кэтрин Элизабет к её бабушке. Поездка заняла больше времени, чем хотелось. Охрана заранее продумала маршрут, чтобы избежать внимания журналистов. Я уже привыкла к этим мерам предосторожности. Но всё равно каждый раз чувствовала неприятное напряжение. Будто мы совершаем какую-то секретную операцию, а не везём ребёнка знакомиться с семьёй. Когда мы приехали, Кэтрин Джексон уже ждала нас. Кажется, она выглядывала в окно каждые пять минут. Стоило ей увидеть малышку, как её лицо буквально озарилось. — О Боже мой… — она прижала ладонь к груди. — Какая же она красивая. Я улыбнулась. Мама Кэтрин осторожно взяла внучку на руки, словно держала самое драгоценное сокровище на свете. И тут произошло настоящее чудо. Обычно Кэтрин настороженно относилась к новым людям. Капризничала. Но рядом с бабушкой она неожиданно успокоилась. Даже не заплакала. Наоборот. С интересом рассматривала её лицо. А потом улыбнулась. Той самой беззубой детской улыбкой, от которой у взрослых моментально тает сердце. — Видишь? Она меня знает, — растроганно сказала Кэтрин. — Или просто чувствует, что её сейчас избалуют. Кэтрин рассмеялась. И начала разговаривать с малышкой так серьёзно, будто та могла ответить. — Здравствуй, моя девочка. Я твоя бабушка. Ты знаешь, какой замечательный у тебя папа? Кэтрин Элизабет внимательно смотрела на неё своими большими глазами. Будто действительно слушала каждое слово. Я невольно достала камеру. Сразу вспомнив просьбу Майкла. Снимать всё. Абсолютно всё. Для архива. Для памяти. Для него. Я навела объектив на них. На улыбающуюся Кэтрин Джексон. На малышку у неё на руках. На этот простой семейный момент. И нажала кнопку записи. В тот момент мне особенно захотелось, чтобы Майкл был рядом. Он бы точно не выпускал камеру из рук. Позже, когда запись закончилась, мама Кэтрин посмотрела на меня с неожиданной нежностью. — Он будет пересматривать это сотни раз. Я рассмеялась. — Думаете? — Медди, это мой сын. Он хранит записи двадцатилетней давности. Конечно будет. Мы обе улыбнулись. И я уже представила, как через два месяца Майкл вернётся домой, сядет перед телевизором и будет часами смотреть эти несколько минут, где его мать держит на руках свою внучку. Наверное, именно ради таких моментов он и просил снимать всё для истории. В этот момент в комнату вошёл Джозеф Джексон. Я сразу почувствовала, как меняется атмосфера. Не из-за шума или слов, а просто из-за того, как он занял пространство. Я была растеряна. Мы не были знакомы лично, только по рассказам Майкла и Ла Тойи и тому, что о нём иногда говорили заочно. Он выглядел уверенно и даже немного отстранённо, как человек, привыкший, что его присутствие замечают сразу. Пожилой мужчина медленно обвёл взглядом комнату, задерживаясь на мне чуть дольше, чем на остальных, будто пытаясь понять, кто я и почему здесь оказалась. Золотые часы на его запястье блеснули, когда он слегка повернул руку, сигара оставалась между пальцами, как привычная деталь, от которой он не собирался отказываться даже в разговоре. Он хмыкнул, почти с усмешкой, и произнёс: — А кто это к нам приехал такой… Ребёнок Майкла? Фраза прозвучала не мягко. Он даже не сказал слово «внучка», и это действительно могло насторожить. Будт он либо не хотел признавать это, либо сознательно держал дистанцию. Кэтрин тут же шагнула ближе, голос её был спокойным, но с чёткой границей: — Джозеф, здесь ребёнок. Не кури, пожалуйста. Он не сразу ответил. Только чуть приподнял бровь, словно взвешивая её слова, и сделал короткую паузу, в которой чувствовалось напряжение. Джозеф перевёл взгляд на меня, уже без рассеянности. Более внимательнее, жёстче, как будто проверяя ответ не из любопытства, а из принципа. — Это девочка? — спросил он спокойно. Воздух в комнате будто стал плотнее. Я почувствовала, как пересохло в горле, но всё-таки выдохнула и ответила коротко: — Да, сэр. Джозеф не сразу отреагировал. Он задержал взгляд ещё на секунду, словно фиксируя сам факт. А потом чуть отвёл голову в сторону, как человек, который уже сделал для себя вывод, но не спешит его озвучивать. Он сказал это почти между прочим, но слова прозвучали тяжелее, чем могли бы. — Надеюсь, ей повезёт в этой жизни больше, чем Майклу. Пауза после фразы повисла неприятная, как будто воздух в комнате на секунду стал холоднее.Джозеф не смотрел прямо на меня в этот момент скорее куда-то в сторону, будто он говорил не столько мне, сколько самому себе или прошлому, которое не хотел отпускать. Кэтрин напряглась заметно. Она слегка повернула голову в его сторону, и в её голосе прозвучала мягкая, но твёрдая граница: — Джозеф… Он не сразу отреагировал. Сделал короткую затяжку сигарой, затем медленно выдохнул, будто обдумывая, стоит ли продолжать разговор в этом направлении. А в комнате осталось чувство неловкости. Не открытого конфликта, но той семейной тишины, в которой слишком много недосказанного. Джозеф подошёл ближе к малышке, и его поведение чуть изменилось с резкой оценки на более сосредоточенное, почти задумчивое внимание. Сигару он чуть отодвинул в сторону, чтобы дым не мешал, но из рук не выпустил. Он наклонился, посмотрел на ребёнка внимательно, долго, как будто пытался уловить в чертах что-то знакомое или понятное только ему одному. Потом осторожно протянул руку. Не резко, но уверенно словно проверяя границу между собой и ребёнком, между присутствием и вмешательством. В комнате стало особенно тихо: даже Кэтрин не прервала этот момент сразу, хотя её напряжение чувствовалось по тому, как она следила за его движением. Он не улыбался. Просто смотрел, чуть прищурившись, и его рука зависла на мгновение перед тем, как коснуться — будто решение ещё не было окончательно принято. Джозеф вдруг рассмеялся резко, неожиданно, почти так, что это не сразу вписалось в общую напряжённую тишину комнаты. Смех был коротким, но громким, с оттенком чего-то жёсткого и уверенного. — Джексоновская порода… — повторил он, словно смакуя эти слова. Он отступил на полшага, выпрямился и посмотрел на ребёнка уже иначе не как на просто малыша, а как на продолжение фамилии, идеи, наследия. В его взгляде появилось что-то оценивающее, почти деловое, будто он на мгновение забыл, что перед ним ребёнок. Кэтрин тут же напряглась сильнее: — Кэтрин Элизабет Джексон… Но он не сразу отреагировал на её тон. Только чуть сжал сигару в пальцах и перестал смеяться так же внезапно, как начал. И в комнате снова повисла тишина. Он снова усмехнулся, уже спокойнее, но с тем же оттенком резкости в голосе. — Похожа на Майкла… Только белая, — сказал он, будто это была простая констатация факта. В комнате стало заметно холоднее — не физически, а по ощущению. Кэтрин резко вдохнула, и по её лицу было видно, что ей не нравится ни тон, ни направление разговора. — Джозеф, это неуместно! — сказала она уже более жёстко, чем раньше. — И не кури здесь!  Он не ответил сразу. Только слегка качнул головой, будто отмахнулся от её замечания, и убрал сигару чуть дальше от ребёнка. Оставшийся вечер действительно прошёл спокойнее — как будто вместе с уходом мистера Джексона из комнаты что-то тяжёлое просто перестало давить на воздух. Он ушёл в свой кабинет, и дом постепенно вернулся к обычным звукам: тихие разговоры, шаги, привычная бытовая суета. Напряжение, которое держалось в начале, словно рассеялось, но не до конца оно просто перестало быть видимым. Я пыталась включиться в происходящее, но встреча не отпускала. Его взгляд, резкие фразы, то, как он оценивал и говорил о ребёнке — всё это возвращалось обрывками, как короткие сцены, которые не хочется пересматривать, но они всё равно всплывают. Снаружи всё выглядело нормально. Но внутри оставался странный осадок. И это ощущение ещё некоторое время не отпускало, даже когда вечер окончательно стал тихим.