In the closet with u

То утро должно было быть самым обычным. С приходом декабря весь Неверленд постепенно начал меняться. Впервые мы готовились к Рождеству уже втроём. И Майкл был настроен превратить его в настоящую сказку. Он буквально жил этой идеей. Каждое утро начиналось с обсуждения украшений, гирлянд и подарков. — Нет, этого недостаточно, — заявил он однажды, рассматривая каталог рождественского декора. — Майкл, у нас уже пятьдесят коробок украшений. — И что? — Их хватит на целый город. — Мы украшаем Неверленд. Я только рассмеялась. Спорить было бесполезно. По его просьбе из Европы для ранчо заказывали особые украшения ручной работы. Огромные стеклянные игрушки. Старинные рождественские фигурки. Гирлянды. Венки. Даже несколько огромных искусственных елей. Весь персонал был вовлечён в подготовку. Мария ворчала, что никогда не видела человека, который настолько серьёзно относится к Рождеству. А Ла Тойя лишь смеялась. — Ты просто забыла, что это Майкл. И она была права. Майкл обожал праздники. Особенно те, которые можно было разделить с семьёй. Теперь же у него появилась ещё одна причина. Кэтрин Элизабет. Он постоянно говорил о том, что это её первое Рождество. Хотя малышка была слишком маленькой, чтобы что-либо понимать. — Она всё равно запомнит атмосферу, — уверенно говорил он. — Майкл, дети в четыре месяца ничего не запоминают. — А вдруг запоминают? После таких аргументов я обычно сдавалась. Однажды за завтраком он разложил передо мной какие-то буклеты. — Смотри. — Что это? — Аспен. Я подняла глаза. — Аспен? — Да. Настоящий снег. Горы. Лыжи. Камины. Рождественская атмосфера. Майкл выглядел так, словно уже сидел в самолёте. — Ты серьёзно хочешь ехать с грудным ребёнком в горы? — Конечно. — Майкл… — Медди, она увидит снег. — Она даже голову толком не держит. Он задумался на секунду. — Но снег-то увидит. Я рассмеялась так громко, что проснулась дочка. Майкл тут же подхватил её на руки. — Что скажешь, принцесса? Поедем в Аспен? Кэтрин Элизабет посмотрела на него и немедленно ухватилась за его палец. — Видишь? Она согласна. — Это не считается голосованием. — Очень даже считается. Я наблюдала за ними и улыбалась. Последние месяцы были тяжёлыми. Но сейчас в доме снова царило счастье. Майкл был рядом. Дочка росла буквально на глазах. А впереди нас ждало первое семейное Рождество. И почему-то мне казалось, что Майкл собирался сделать его самым волшебным праздником из всех возможных. Перед сном у них появилась своя маленькая традиция. Кэтрин Элизабет могла капризничать весь вечер. Отказываться засыпать. Требовать внимания. Но стоило Майклу взять её на руки и начать тихо петь, как происходило настоящее чудо. Она успокаивалась почти мгновенно. Сначала внимательно смотрела на него своими большими глазами. Потом начинала моргать всё медленнее. И через несколько минут уже спала у него на руках. Майкл относился к этому с особой серьёзностью. Каждый вечер репертуар был разный. Иногда старые колыбельные. Иногда церковные мелодии, которые он помнил с детства. Иногда он напевал собственные песни, только намного тише и нежнее, чем на сцене. В такие моменты его голос звучал совсем по-другому. Без публики. Без микрофона. Без необходимости кого-то впечатлять. Только для неё. Однажды вечером я стояла в дверях детской и наблюдала за ними. Майкл сидел в кресле-качалке возле окна. Кэтрин лежала у него на руках. Он тихо напевал какую-то мелодию, поглаживая её по спинке. Малышка уже почти спала. Я улыбнулась. — Она твоя главная слушательница. Майкл поднял глаза и посмотрел на дочь. — И самая честная. — Почему? — Если ей не нравится, она сразу начинает плакать. Я тихо рассмеялась. — Получается, она уже музыкальный критик. — Самый строгий из всех. Он осторожно поправил одеяльце. Малышка сонно пошевелилась. Майкл замолчал. Некоторое время просто смотрел на неё. С такой нежностью, что у меня каждый раз сжималось сердце. — Знаешь, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от дочери. — Я никогда не думал, что кто-то будет слушать меня внимательнее моих поклонников. — А теперь? Он улыбнулся. — Теперь у меня есть она. Я подошла ближе и села рядом. Мы ещё некоторое время сидели молча. Слушая спокойное дыхание Кэтрин. А потом Майкл очень осторожно поднялся, словно держал в руках самое драгоценное сокровище на свете. И понёс дочку в кроватку. Даже после тысяч концертов и миллионов зрителей самым важным слушателем для него стала маленькая девочка, которая засыпала под голос своего отца. Утро 15 декабря начиналось совершенно обычно. Я проснулась раньше Майкла. В доме пахло кофе и свежей выпечкой, которую уже готовила Мария. За окнами рабочие украшали аллеи к Рождеству. Дочка тоже ещё спала. После месяцев тревог и разлуки жизнь наконец начала напоминать нормальную. Поэтому никто не был готов к тому, что произошло дальше. Всё изменилось буквально за один час. Первой новость увидела Мария. Она ворвалась в столовую с газетой в руках. Лицо её было бледным. Настолько, что я сразу поняла — случилось что-то плохое. — Мисс Медди… Она положила газету на стол. Я посмотрела на заголовок. И почувствовала, как внутри всё оборвалось. На первой полосе были новые обвинения. Теперь выступила бывшая сотрудница Неверленда — Бланка Франсия. Она утверждала, что якобы видела Майкла в компрометирующих ситуациях с мальчиками и рассказывала другие тяжёлые обвинения. Я несколько секунд просто смотрела на страницу. Не веря. Не понимая. Казалось, будто весь тот спокойный мир, который мы строили последние месяцы, начал рушиться прямо на глазах. — Господи… Только и смогла произнести я. Мария тяжело опустилась на стул. — Я знала её. — Ты уверена? — Конечно. Она работала здесь несколько лет назад, — Мария выглядела раздражённой и расстроенной одновременно. — Она всегда была проблемной. Постоянно что-то выспрашивала. Следила за всеми. Любила сплетни.  Я вспомнила, что сама никогда её не встречала. К моменту моего появления в Неверленде её уже давно не было. — Почему её уволили? Мария вздохнула. — После истории с пропавшими часами. Дорогими часами из коллекции мистера Джексона. Доказательств тогда не нашли. Но мистер Майкл не стал устраивать скандал. Просто попросил её уйти. Я снова посмотрела на газету. От заголовков становилось физически плохо. Особенно потому, что обвинения теперь исходили уже не только от Чендлеров. Каждая такая публикация выглядела всё серьёзнее. В этот момент наверху послышались шаги. В столовую вошёл Майкл. Он был ещё сонный. Спокойный. В своей любимой пижаме. Майкл не знал. Пока не знал. Он улыбнулся мне. — Доброе утро, Медди. Но потом увидел наши лица. Газету на столе. И улыбка исчезла. Мгновенно. В комнате стало тихо. Майкл подошёл ближе. Взял газету. Прочитал заголовок. Я наблюдала, как меняется его лицо. Как исчезает цвет. Как напрягаются плечи. Он дочитал до конца. Очень медленно сложил газету. И несколько секунд просто стоял молча. Никто не решался заговорить. Даже Мария. Наконец Майкл поднял глаза. В них была не злость. Не ярость. А какая-то тяжёлая усталость. Словно он понимал, что эта история только разрастается, как снежный ком. — Теперь будут говорить все, — тихо сказал он. И от этих слов по комнате словно прошёл холод. Потому что все понимали: после таких публикаций впереди Неверленд ждало ещё больше камер, ещё больше заголовков и ещё больше испытаний. Майкл медленно сел за стол. Газета лежала перед ним. Он не смотрел на неё. Просто сидел, опустив взгляд. Мария первой нарушила молчание. — Мистер Джексон, никто из нас в это не верит. Он коротко кивнул. Но выглядел так, словно не услышал её. Через несколько секунд Майкл вдруг тихо спросил: — Они написали про Бланку? — Да. — После стольких лет… Я села рядом и осторожно коснулась его руки. Она была холодной. — Майкл. Он поднял на меня глаза. В них была боль. Не та, что приходит от гнева. А та, что появляется после предательства. — Я доверял ей. Она работала здесь. Была частью дома. Её дети приезжали сюда. Я помогал её семье. Голос его дрогнул. Майкл отвернулся к окну. — Почему все они делают это? На этот вопрос никто не мог ответить. В этот момент зазвонил телефон. Потом ещё один. Через несколько секунд начал звонить телефон в кабинете. А затем линия охраны. Гудел весь дом. Будто весь мир одновременно вспомнил о существовании Неверленда. Дэвид появился в дверях. — Сэр… У ворот уже собрались журналисты. Ещё больше, чем обычно. Майкл горько усмехнулся. — Конечно. Он поднялся. Подошёл к окну. За деревьями ничего не было видно, но все понимали, что происходит за воротами ранчо. Новостные фургоны. Камеры. Репортёры. Новые обвинения означали новые заголовки. А новые заголовки означали новую охоту. Наверху раздался плач Кэтрин Элизабет. Майкл сразу обернулся. И что-то изменилось в его лице. Он быстро поднялся по лестнице. Я пошла следом. Когда мы вошли в детскую, малышка уже проснулась. Она лежала в кроватке и недовольно махала ручками. Майкл сразу взял её на руки. И произошло то, что происходило всегда. Она мгновенно успокоилась. В комнате стало тихо. Он прижал дочь к груди. Закрыл глаза. И несколько секунд просто стоял так. Будто искал в ней спасение от всего происходящего. Я видела, как тяжело ему было. Как сильно его ранили новые обвинения. Но рядом с дочерью он хотя бы ненадолго забывал обо всём. — Знаешь что самое страшное? — тихо сказал он, не отрывая взгляда от Кэтрин. — Что? — Когда-нибудь она научится читать эти газеты. У меня перехватило дыхание. Он посмотрел на дочь. Потом на меня. — И мне страшно представить, что она однажды увидит всё это. Я подошла ближе. — Тогда наша задача сделать так, чтобы она знала правду раньше газет. Майкл долго молчал. Потом кивнул. И крепче прижал Кэтрин к себе. А за воротами Неверленда уже начинался новый шторм. К обеду атмосфера на ранчо стала совсем другой. Если утром дом готовился к Рождеству, то теперь все разговоры сводились только к одной теме. Приехал Джон Бранка. Он появился быстро, будто ждал подобного развития событий. В руках был тяжёлый кожаный портфель, набитый документами и юридическими бумагами. Даже не поздоровавшись толком со всеми, он сразу попросил поговорить с Майклом наедине. Через несколько минут они уже закрылись в кабинете. Дверь плотно захлопнулась. И начались часы ожидания.  Я не находила себе места. Ходила по дому. Поднималась в детскую. Спускалась обратно. Смотрела в окна. За воротами уже стояли телевизионные фургоны. Каждый час их становилось больше. Внутри нарастала тревога. Настолько сильная, что впервые за всё время после рождения Кэтрин Элизабет у меня начались проблемы с кормлением. Молоко приходило плохо. Организм словно чувствовал стресс вместе со мной. Мария сразу это заметила. — Вам нужно успокоиться. — Легко сказать. Она усадила меня на диван в гостиной. Принесла тёплый чай. Пыталась отвлечь разговорами. Но мысли постоянно возвращались к кабинету наверху. К Майклу. К тому, что сейчас обсуждают адвокаты. — Всё будет хорошо, — повторяла Мария. — Ты не можешь этого знать. — Нет. Но я знаю мистера Джексона. И знаю, что он не сдаётся. Я кивнула. Но легче не стало. Спустя час дверь кабинета наконец открылась. Я услышала шаги на лестнице. Бранка спускался первым. Лицо у него было серьёзное. Усталое. Следом появился Майкл. И от одного взгляда на него мне стало больно. За несколько часов он будто постарел. Не внешне. А внутренне. Он увидел меня и сразу подошёл. — Как ты? — Как ты? Ответила я вопросом на вопрос. Он тяжело выдохнул. — Плохо. Это был честный ответ. Без улыбок. Без попыток казаться сильнее. Просто честный. Мы остались вдвоём в гостиной. Из детской доносилось тихое воркование малышки. Где-то на кухне хлопотала Мария. А Майкл сидел рядом со мной и смотрел в пол. — Бранка говорит, что это только начало. Я молчала. — Теперь каждый человек, который когда-либо работал в Неверленде, может решить заработать на этой истории, — его голос звучал устало. — Они будут искать новых свидетелей. Новые истории. Новые обвинения. Я взяла его за руку. — А правда? Майкл поднял глаза. — Правда не меняется. Но иногда её сложнее всего услышать. В комнате повисла тишина. Наверху заплакала дочка. И Майкл автоматически посмотрел в сторону лестницы. Инстинктивно. Как любой отец. И в этот момент я увидела то, что помогало ему держаться. Не адвокаты. Не деньги. Не карьера. А семья. Потому что несмотря на весь хаос за воротами Неверленда, наверху его ждала маленькая дочь. А рядом находились люди, которые всё ещё были на его стороне. К вечеру позвонила Дейзи. Я сидела в детской рядом с малышкой, которая только уснула после долгих капризов. Телефон зазвонил неожиданно громко в этой тишине. Я сразу схватила трубку. — Медди? — Да… — Как ты? Как Майкл? Этот простой вопрос почему-то оказался самым тяжёлым за весь день. Я посмотрела на дверь. С самого обеда Майкл почти не выходил с кабинета. Только один раз спустился за чашкой кофе и снова исчез за закрытой дверью вместе с папками, газетами и телефонными звонками. — Плохо, Дейзи. На другом конце наступила тишина. — Всё снова плохо, — продолжила я дрожащим голосом. — Только мы начали жить спокойно… Только начали радоваться… Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Над Неверлендом снова сгустились тучи. У меня сегодня почти пропало молоко. Я не смогла нормально покормить Кэтрин. А Майкл… Я посмотрела в коридоре. На свет под дверью кабинета. — Майкл ушёл в себя. Дейзи тяжело вздохнула. — Он всегда так делает, когда ему больно. — Он разговаривает с тобой? — Почти нет. Только сказал, что ему нужно подумать. Я слышала, как Дейзи нервно постукивает пальцами по чему-то. Она тоже переживала. Очень. — Мне приехать? Этот вопрос прозвучал так искренне, что я едва не расплакалась. — Нет. Пока нет. Я думаю, ему сейчас нужно время.  — А тебе? Я не ответила сразу. Потому что если бы ответила честно, то сказала бы, что мне страшно. По-настоящему страшно. Не из-за газет. А потому что я видела, как ломается человек, которого люблю. — Я справлюсь, — наконец сказала я. Дейзи поняла, что это не совсем правда. Но спорить не стала. — Позвони мне ночью, если станет хуже. В любое время. — Хорошо. После разговора я ещё долго сидела в детской. Слушала дыхание дочки. Потом вышла в коридор. Дверь кабинета Майкла всё ещё была закрыта. Изнутри не доносилось ни звука. Только полоска света под дверью. Я осторожно подошла ближе. На секунду захотелось войти. Обнять его. Сказать, что всё будет хорошо. И я рядом.  Но я понимала, что сейчас он ведёт свою собственную битву. Там, за этой дверью. С обвинениями. Со страхом. С предательством людей, которым когда-то доверял. Я тихо коснулась ручки двери. И в этот момент услышала внутри его голос. Очень тихий. Уставший. Он разговаривал по телефону с Бранкой. Работа продолжалась. А значит, битва ещё не закончена.