In the closet with u

Рождество в тот год получилось совсем не таким, каким мы представляли его ещё в начале декабря. Не было большого семейного праздника. Не было гостей. Не было шумных ужинов и смеха, который обычно наполнял Неверленд. После всего, что произошло за последние недели, нам хотелось только одного — остаться втроём. Я. Майкл. И наша Кэтрин Элизабет. С самого утра ранчо было непривычно тихим. Даже персонал старался не нарушать эту тишину. Гирлянды продолжали гореть. Огромная ёлка стояла в главном зале. Под ней лежали подарки. Но праздничного настроения почти не ощущалось. Слишком тяжёлым выдался этот год. Телефон звонил весь день. Мы поздравляли Дейзи. Созванивались со всей семьёй Джексонов. Ла Тойя несколько раз просила приехать к маме Кэтрин хотя бы ненадолго. Но Майкл отказался. Очень мягко. Очень вежливо. Впервые ему не хотелось никого видеть. Подарки передавали через помощников. Так было проще. За воротами всё ещё дежурили журналисты. Даже в Рождество. И этот факт особенно больно напоминал о том, что покой всё ещё оставался недостижимой роскошью. После обеда я нашла Майкла возле огромной ёлки. На руках у него была наша дочка. Она внимательно рассматривала разноцветные огоньки. Майкл показывал ей игрушки на ветках. Будто она уже всё понимала. — Смотри, принцесса. Это твоё первое Рождество. Кэтрин потянулась к золотому шару. Он улыбнулся. Впервые за день. По-настоящему. Но улыбка быстро исчезла. Я видела, что мысли его были далеко. Не здесь. Не рядом с нами. Где-то среди адвокатов. Обвинений. Тревоги. Вечером мы зажгли камин. Кэтрин уснула раньше обычного. Неверленд окончательно затих. Мы сидели вдвоём на диване. Майкл держал в руках чашку горячего шоколада. Я прижалась к его плечу. Некоторое время мы просто молчали. Слушали треск дров. — Прости, — неожиданно сказал он. Я подняла голову. — За что? — За это Рождество. Я нахмурилась. — Майкл… — Я хотел, чтобы оно было другим. Я посмотрела на него. На уставшее лицо. На круги под глазами. На человека, который последние месяцы жил под постоянным давлением. — Мы вместе. Малышка спит наверху. Ты дома. Для меня этого достаточно. Он долго молчал. Потом осторожно взял меня за руку. — Спасибо. Неверленд впервые за долгое время был тихим. Не было музыки. Не было гостей. Не было праздника в привычном смысле этого слова. Но была семья. И в тот непростой декабрь этого оказалось важнее всего остального. Январь наступил почти незаметно. Никакого ощущения нового начала не было. Обычно в первые дни года ранчо оживало после праздников, строились планы, появлялась надежда на что-то хорошее. Но в 94 году всё было иначе. Казалось, будто тяжёлый декабрь просто плавно перетёк в январь. И проблемы остались на месте вместе с нами. В доме сохранялась какая-то гнетущая тишина. Даже дочка стала спокойнее, словно чувствовала настроение взрослых. Майкл старался жить обычной жизнью. Играл с дочерью. Гулял с ней по ранчо. Снимал её на камеру. Но я видела, что внутри он совсем не тот человек, которого знала раньше. Он стал отрешённым. Часто смотрел в одну точку. Мог внезапно замолчать посреди разговора. Будто постоянно думал о чём-то тяжёлом. Наши отношения тоже изменились. Не потому что мы отдалились друг от друга. Наоборот. Мы были рядом. Но между нами поселилась усталость. Такая глубокая, что на близость просто не оставалось ни сил, ни желания. Я не настаивала. Видела, через что проходит Майкл. И понимала его лучше, чем кто-либо другой. 26 января всё наконец подошло к очередному важному рубежу. В тот день Майкл несколько часов провёл с адвокатами. Бранка приехал ещё утром. Они снова закрылись в кабинете. Когда разговор закончился, Майкл долго не выходил. А вечером нашёл меня в гостиной. Я сидела с Кэтрин Элизабет на руках. Он присел рядом. Очень медленно. Словно устал настолько, что каждое движение давалось с трудом. — Всё закончено. Я сразу поняла, о чём он говорит. — Мы подписали соглашение. Я пойду на их условия. В комнате стало тихо.  Я смотрела на него. На его лицо. На его глаза. И не видела облегчения. Совсем. Только опустошение. — Что ты чувствуешь? Майкл горько усмехнулся. — Будто меня заставили купить собственную свободу. Мне нечего было возразить. Он опустил голову. — Они будут говорить, что это признание вины. — А это не так. — Я знаю. Но весь мир будет говорить именно так. Майкл был прав. Мы оба это понимали. Снаружи это выглядело как капитуляция. Но внутри дома всё выглядело иначе. Я видела человека, который почти полгода жил под чудовищным давлением. Человека, который устал от ежедневных заголовков. От камер. От допросов. От бесконечной войны. В тот вечер Майкл впервые за долгое время заплакал. Не громко. Без истерики. Просто сидел рядом с дочерью и вытирал слёзы. — Я просто хочу жить спокойно. Я положила руку на его плечо. — Я знаю. — Хочу быть её отцом. Хочу быть дома. Хочу заниматься музыкой. Почему всё стало таким сложным? Кэтрин Элизабет в этот момент потянулась к нему своими маленькими руками. Он сразу взял её на руки. И она улыбнулась. По-настоящему. Широко. Своей детской беззубой улыбкой. Майкл невольно улыбнулся в ответ. Впервые за много недель. — Видишь? — тихо сказала я. — Для неё ничего не изменилось. Майкл посмотрел на дочь. Потом крепко прижал её к себе. И несколько минут просто сидел так молча. Словно именно в этот момент пытался убедить себя, что после всех пережитых месяцев жизнь всё-таки продолжается. И что впереди ещё может быть что-то хорошее. После соглашения с Чендлерами никто в Неверленде не почувствовал облегчения. Наоборот. Казалось, будто последние силы окончательно покинули дом. Юридическая война формально подходила к концу, но её последствия только начинались. Особенно для Майкла. Я стала замечать изменения не сразу. Сначала это были бессонные ночи. Он подолгу лежал с открытыми глазами. Потом начал уходить из спальни среди ночи. Я находила его в кабинете, возле телевизора или в детской рядом с дочкой. Он почти не спал. Почти не ел. Сильно похудел. А потом снова появились таблетки. Сначала это казалось чем-то временным. Врачи выписывали лекарства от боли, от истощения, для сна. Майкл говорил, что просто не может отключить голову. Что стоит ему закрыть глаза, как он снова слышит вопросы следователей, видит газетные заголовки и лица людей, которые обвиняли его. — Я просто хочу поспать хотя бы одну ночь, Медди, — однажды сказал он мне. И я понимала, насколько он измучен. Майкл говорил о физическом и эмоциональном истощении. И это не были красивые слова для прессы. Я видела это своими глазами. Самое страшное было в том, что он постепенно переставал говорить о своих чувствах. Замыкался. Уходил в себя. Если раньше мы могли часами обсуждать всё подряд, то теперь между нами часто возникала тишина. Не холодная. Не обидная. А тяжёлая. Полная усталости. Иногда я просыпалась ночью и находила его в детской. Он сидел возле кроватки дочери. Смотрел, как она спит. И молчал. — Ты опять не спишь? — Не получается. — Тебе нужно отдыхать, Майкл. Он лишь кивал. Но я знала, что после моего ухода он останется сидеть там ещё несколько часов. Только рядом с Кэтрин я видела в нём прежнего Майкла. Она тянула к нему руки. Улыбалась. Смеялась. И тогда на несколько минут исчезали адвокаты, следствие и весь остальной мир. Но потом реальность возвращалась. И вместе с ней возвращалась тяжесть последних месяцев. Неверленд постепенно учился жить дальше. Но шрамы от того периода оставались у всех нас. Особенно у Майкла. Потому что даже когда шум вокруг начал стихать, боль от пережитого никуда не исчезла. Однажды днём в Неверленд приехала Лиза Мари. Никто заранее не предупредил меня о её визите. Я сидела в гостиной с малышкой на руках, когда услышала, как к дому подъезжает автомобиль. Последние месяцы любой неожиданный визит заставлял нервничать. Но через несколько минут я увидела знакомую фигуру. Лиза Мари вошла в дом уверенной походкой. Элегантная. Спокойная. Будто вокруг не бушевал один из самых тяжёлых скандалов в жизни Майкла. Майкл спустился встретить её сам. Я внимательно наблюдала за ними. Он был вежлив. Корректен. Но особой радости я не увидела. Никаких объятий. Никакого оживления. Только усталая улыбка. — Рад тебя видеть. — Я приехала поддержать тебя. — Спасибо, Лиза. Она внимательно посмотрела на него. Наверное, заметила насколько он изменился за последние месяцы. Осунувшийся. Уставший. С потухшим взглядом. Потом её взгляд переместился на меня. И на Кэтрин Элизабет. В комнате на секунду стало неловко. Я инстинктивно крепче прижала дочь к себе. Лиза несколько секунд рассматривала малышку. Потом неожиданно улыбнулась. — Значит, это и есть знаменитая мисс Кэтрин Элизабет. Я кивнула. — Да. Дочка в этот момент внимательно изучала незнакомое лицо. Лиза подошла ближе. — Она очень красивая. Я поблагодарила её. Майкл молчал. Он стоял рядом, держа руки в карманах. Словно не совсем понимал, что чувствует от этого визита. Лиза перевела взгляд на него. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. — Я серьёзно. — Я тоже. На секунду в комнате даже появилась тень улыбки. Но она быстро исчезла. Потому что все понимали причину её приезда. Не семейный визит. Не дружеская встреча. Она приехала увидеть человека, который медленно тонул под грузом обвинений и общественного давления. И это чувствовалось в каждом слове. Лиза посмотрела на него внимательно. — Ты должен перестать носить всё это внутри себя. Майкл лишь отвёл взгляд. — Если бы это было так просто. В комнате снова повисла тишина. Кэтрин Элизабет вдруг начала недовольно ворчать, требуя внимания. И Майкл сразу оживился. Подошёл. Осторожно взял дочь на руки. Как всегда. Словно это было единственное место, где он ещё чувствовал себя собой. Лиза наблюдала за этим несколько секунд. И я заметила, как изменилось её лицо. Будто она увидела Майкла совсем с другой стороны. Не артиста. Не человека из газетных заголовков. А молодого отца, который несмотря на весь хаос вокруг продолжал держаться ради своей маленькой дочери. И именно тогда впервые за весь визит в её глазах появилось искреннее сочувствие. Лиза решила остаться на несколько часов. Отказать было бы странно. Да и Майкл, несмотря на свою сдержанность, всё же позволил ей остаться. Мария быстро накрыла стол в гостиной. Появились чай, десерты и фрукты. Всё выглядело почти по-домашнему. Если бы не напряжение, которое витало в воздухе. Кэтрин Элизабет неожиданно начала капризничать. Сначала тихо ворчала. Потом расплакалась. Майкл долго укачивал её. Напевал что-то себе под нос. Обычно это помогало. Но не сегодня. Малышка всё больше хмурилась и недовольно махала ручками. — Что с тобой, принцесса? — устало улыбнулся Майкл. Кэтрин ответила очередным протестующим криком. Лиза наблюдала за этим со стороны. — Может, она просто устала? — Возможно, — ответила я. Хотя сама понимала, что последние месяцы сделали беспокойными нас всех. В конце концов я забрала дочь. Она почти сразу прижалась ко мне. — Я отнесу её наверх. — Хорошо, — тихо сказал Майкл. Я поднялась в детскую. Закрыла дверь. Некоторое время ходила по комнате с малышкой на руках. Постепенно она успокоилась. Её дыхание стало ровнее. Маленькие пальчики сжались на моём свитере. Но моё собственное спокойствие куда-то исчезло. Впервые за долгое время я чувствовала неприятное раздражение. Внизу остались Майкл и Лиза. И хотя между ними не происходило ничего плохого, мне всё равно было не по себе. Наверное, потому что последние месяцы научили меня бояться всего. Любых перемен. Любых новых людей. Любых неожиданностей. Я подошла к окну детской. Вдали за воротами всё ещё виднелись машины журналистов. Даже здесь от них нельзя было спрятаться. Кэтрин уже почти уснула. Я осторожно положила её в кроватку. Потом невольно прислушалась. Снизу доносились приглушённые голоса. Майкл редко принимал гостей в последнее время. Поэтому сам факт, что он сейчас сидит и разговаривает с кем-то кроме адвокатов и семьи, был необычным. Когда через некоторое время я вернулась вниз, Лиза и Майкл сидели за столом. Перед ними остывал чай. Разговор явно был серьёзным. Майкл выглядел всё таким же уставшим. Но впервые за долгое время я увидела, что он действительно разговаривает. Не отвечает односложно. Не уходит в себя. А просто разговаривает. Я спустилась вниз и присела рядом, стараясь не показывать своего волнения. Мария тут же налила мне чай и бесшумно удалилась, понимая, что разговор был непростым. Лиза рассказывала что-то о том, как сама переживала давление прессы после смерти отца. Я слушала вполуха. Всё моё внимание было приковано к Майклу. Он выглядел немного живее, чем утром. Не счастливее. Не спокойнее. Просто живее. Будто впервые за долгое время говорил не с адвокатом и не со следователем. — Ты должен перестать винить себя за всё происходящее, — сказала Лиза. Майкл усмехнулся. — Все вокруг винят меня. Кто-то же должен поддерживать традицию. — Я серьёзно. Он опустил взгляд в чашку. — Я тоже. На несколько секунд воцарилась тишина. Я заметила, как дрожат его пальцы. Последние недели он стал нервным. Иногда рассеянным. Иногда мог забыть, о чём говорил минуту назад. И это пугало меня сильнее любых газет. — Ты выглядишь измученным, Майкл, — тихо сказала Лиза. — Потому что я измучен. Он сказал это без улыбки. Без привычной попытки перевести всё в шутку. Просто как факт. — Каждый день просыпаюсь и думаю, что сегодня появится новая ложь. Новый свидетель. Новая статья. Новый скандал. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Потому что именно так и проходили наши дни. Телефонные звонки. Газеты. Адвокаты. Ожидание следующего удара. Лиза посмотрела на него внимательно. — А ради чего ты сейчас держишься? Майкл молчал несколько секунд. Потом посмотрел наверх. Туда, где спала Кэтрин Элизабет. И улыбнулся. Совсем слегка. — Ради неё. От этого ответа в комнате снова стало тихо. Я невольно тоже посмотрела наверх. На лестницу. Лиза кивнула. — Тогда держись за это. Потому что всё остальное рано или поздно закончится. А это останется. Майкл долго смотрел в одну точку. Будто обдумывал её слова. Потом тихо выдохнул. — Надеюсь. В тот вечер Лиза уехала уже затемно. Майкл проводил её до машины. Небо над Неверлендом было тёмным, почти беззвёздным, и свет фонарей мягко ложился на дорожку к воротам. Я стояла чуть поодаль и наблюдала, как они прощаются. Она что-то сказала ему тихо — я не услышала слов, только интонацию. И вдруг обняла его. Дольше, чем обычно. Не как посто друг. И даже не как просто поддержка. Что-то в этом жесте задержалось на секунду дольше, чем должно было. Майкл сначала был напряжён, но потом всё же обнял её в ответ. Немного неловко. Осторожно. Почти автоматически. И что-то ей тихо сказал. Я не разобрала. Но увидела, как Лиза чуть кивнула и улыбнулась. Этого хватило, чтобы внутри у меня неприятно кольнуло. Глупо.Я сразу же попыталась отогнать это чувство. Но оно не уходило. Лиза села в машину. Перед тем как дверь закрылась, она посмотрела в мою сторону. Коротко. Спокойно. Почти нейтрально. И машина уехала за ворота. Несколько секунд я просто стояла в тишине. Майкл вернулся ко мне. Я не сразу подняла взгляд. Он заметил это. — Ты устала? Я пожала плечами. — Просто день длинный. Он кивнул, но будто почувствовал, что дело не только в усталости. Мы пошли обратно в дом. Внутри Неверленда было тепло и спокойно, но это спокойствие казалось хрупким. Будто любое слово могло его разрушить. Майкл шёл рядом, молчал. И только когда мы уже вошли в гостиную, он осторожно коснулся моей руки. — Ты какая-то другая сегодня. Я замерла на секунду. Потом посмотрела на него. — Всё нормально. Он внимательно посмотрел на меня, словно не поверил. — Это из-за Лизы? Слишком прямой вопрос. Я почувствовала, как внутри снова поднимается то самое неприятное чувство, которое я весь вечер пыталась спрятать. — Нет. Но это прозвучало неубедительно даже для меня. Майкл ничего не ответил сразу. Он просто устало вздохнул. — Она пришла как друг, Медди. Я кивнула. — Я знаю. Пауза. Длинная. Тяжёлая. — Просто последние месяцы я слишком много всего боюсь, — честно добавила я. Он опустил взгляд, потом тихо сказал: — Я тоже. И на этом разговор как будто закончился. Не потому что мы не хотели говорить дальше. А потому что сил на слова уже не оставалось. Позже, я долго лежала в кровати и слушала тишину дома. Майкл был где-то внизу. Я понимала, что этот жест Лизы, это прощание, этот взгляд. Всё это могло значить для него совсем не то, что я почувствовала. Но страхи не всегда поддаются логике. И впервые за долгое время я поймала себя на мысли, что не только внешний мир угрожает нашему спокойствию. Иногда тревога рождается прямо внутри тебя. Я лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как тикают часы на стене. Я перевернулась на бок, поджав колени к груди. В комнате было душно, хотя окно было приоткрыто. Ночь не приносила прохлады, только липкий воздух и тишину, которая давила на уши. Я вспомнила, как Лиза обняла его на прощание. Как её руки задержались на его плечах на секунду дольше, чем нужно. Я зажмурилась, пытаясь прогнать эту картинку. «Она пришла, как друг», — повторила я про себя слова Майкла. Но другая часть меня шептала: «А что, если она хочет быть больше, чем другом? Что, если он тоже это чувствует, просто боится признаться?» Я сжала подушку, чувствуя, как к горлу подступает ком. Я ненавидела это чувство. Эту липкую, разъедающую ревность, которая делала меня слабой и жалкой. Я всегда гордилась тем, что не была собственницей. Но с Майклом всё было иначе.  Снизу послышались шаги. Медленные, тяжёлые. Майкл поднимался по лестнице. Я замерла, притворяясь спящей, но сердце колотилось так громко, что, казалось, он услышит его ещё до того, как войдёт в комнату. Дверь открылась. Майкл вошёл, и я почувствовала, как он остановился у кровати, глядя на меня. Я старалась дышать ровно, но веки дрогнули, выдавая меня. — Ты не спишь, — тихо сказал он. Я открыла глаза. В темноте я видела только его силуэт. — Не могу, — призналась я. Он вздохнул и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Я почувствовала, как его рука легла на мою щиколотку, большим пальцем поглаживая косточку. — Я тоже не могу. Всё думаю о том, что ты сказала. Я молчала, давая ему продолжать. — Я не хочу, чтобы ты боялась, Медди. Ни меня, ни её, никого. Я рядом. Его голос был хриплым и усталым. Я повернулась к нему, всматриваясь в его лицо, которое едва угадывалось в лунном свете. — А если я не смогу перестать бояться? — спросила я тихо. — Если эта тревога всегда будет со мной? Майкл наклонился, опираясь на руки по обе стороны от моей головы, и поцеловал меня в лоб. Медленно, нежно, будто хотел запечатать этим поцелуем все мои страхи. — Тогда я буду напоминать тебе каждый день, что я здесь. Что ты моя. Что никто и ничто не встанет между нами. Я закрыла глаза, чувствуя, как его губы касаются моего виска, щеки, уголка губ. — А если этого будет недостаточно? — прошептала я. — Тогда я буду делать это снова и снова, — ответил он, и в его голосе была твёрдость, от которой у меня перехватило дыхание. — Пока ты не поверишь. Я потянулась к нему, обвивая руками его шею, и притянула ближе. Мы целовались в темноте. Как когда-то раньше. Медленно, глубоко, будто пытаясь стереть все сомнения языком и губами. И когда Майкл вошёл в меня, мягко и бережно, я позволила себе просто чувствовать. Без мыслей. Без страхов. Только он и я. И эта ночь, которая принадлежала только нам.