In the closet with u

Эта весна проходила для меня совсем не так, как в первую беременность. Если, ожидая Кэтрин Элизабет, я чувствовала себя полной сил почти до самых родов, то теперь всё было иначе. Токсикоз не отпускал меня неделями. По утрам меня мутило настолько сильно, что иногда я не могла даже подняться с кровати. Аппетит почти исчез. Ночи стали беспокойными. Дочка уже была очень активной, вовсю ползала, требовала постоянного внимания, и к вечеру я чувствовала себя совершенно без сил. Без помощи я бы не справилась. Мария следила, чтобы я хоть что-то ела. Няня проводила с Кэтрин большую часть дня. Дейзи приезжала почти ежедневно. Она могла просто забрать малышку на прогулку по Неверленду, чтобы я несколько часов поспала. — Ты должна беречь себя, — постоянно повторяла она. — Тебе нужны силы, Медди. Тем временем жизнь Майкла снова ускорилась. Работа над альбомом вышла на финишную прямую. Студия, встречи, обсуждения, записи, бесконечные звонки… Он возвращался домой поздно, но всегда первым делом искал меня. Целовал в лоб. Спрашивал, как я себя чувствую. Потом обязательно заходил к Кэтрин, даже если она уже спала. И только после этого позволял себе заниматься делами. По ночам он всё чаще говорил об островах. — Я уже разговариваю с людьми, — сказал он однажды, помогая мне устроиться на кровати. — Найдём место, где нас никто не будет беспокоить. Майкл осторожно поправил одеяло на моих ногах. — Я не хочу, чтобы эту беременность ты прожила под объективами камер. Я благодарно улыбнулась. Он действительно пытался защитить нас. Хотя сам всё ещё оставался в самом центре внимания. Однажды вечером он вернулся домой заметно задумчивым. Пиджак был переброшен через плечо, в руках — папка с документами. Я сразу поняла, что его что-то тревожит. — Что случилось? Он сел рядом и тяжело выдохнул. — Сегодня было совещание с пиар-командой. Я молча ждала продолжения. — Они считают, что мне нужно дать большое интервью. — Интервью? — Здесь. В Неверленде. Он посмотрел на меня. — Они хотят показать людям, что я живу обычной жизнью. Что у меня есть семья. Что я отец. Что я не тот человек, которого из меня сделали газеты. Хотят показать всему миру, что я хороший человек. Я долго смотрела на него. Потом тихо спросила: — А ты сам этого хочешь? Майкл не ответил сразу. Он отвёл взгляд к окну. — Если честно… Нет. Я удивлённо посмотрела на него. Он грустно улыбнулся. — Я устал оправдываться, Медди. Мне кажется, что бы я ни сказал, найдутся люди, которые всё равно не поверят. Он опустил голову. — Но если это поможет защитить тебя… Защитить Кэтрин… Нашего малыша… тогда, наверное, стоит попробовать, — я взяла его за руку. — Тогда пусть это будет не спектакль. Он посмотрел на меня. — Если они хотят показать твою жизнь… Пусть покажут настоящую. Не идеальную. Не постановочную. А ту, где ты любишь своих детей, переживаешь за семью и просто пытаешься жить. Я помогу тебе. Майкл сжал мою ладонь и впервые за вечер улыбнулся. — Именно поэтому я и выбрал тебя. Потому что ты всегда говоришь то, что мне самому страшно признать. Утро понедельника началось необычно тихо. Но эта тишина была обманчивой. С самого рассвета Неверленд жил в непривычном ритме. Во дворе уже стояли несколько фургонов телевизионной группы. Техники осторожно выгружали камеры, штативы, осветительные приборы, длинные кабели. Продюсер что-то обсуждал с охраной. Оператор проверял свет. Журналист ещё раз просматривал свои записи. Все говорили вполголоса, словно понимали, что приехали не просто брать интервью у мировой звезды. Они приехали в дом, который последние месяцы жил под постоянным давлением. Неверленд был подготовлен заранее. Не идеально. По-настоящему. Майкл специально попросил ничего не менять. Не убирать детские игрушки. Не прятать бутылочки Кэтрин. Не переставлять фотографии. — Если они хотят увидеть нашу жизнь… — сказал он вечером накануне. — Пусть увидят её такой, какая она есть. В гостиной лежал плюшевый медведь дочки. На рояле стояла её маленькая фотография. На диване — детский плед, который она постоянно стаскивала на пол. Мне это нравилось. Это был наш дом. Реальный. Не декорация. Наверху в спальне меня уже ждала команда стилистов. — Доброе утро, мисс Джонс. — Доброе. На кровати аккуратно были разложены несколько платьев пастельных оттенков. Косметика. Украшения. Парикмахер уже раскладывал инструменты. — Мы хотели бы сделать лёгкий макияж. Совсем немного. Освежить лицо. И уложить волосы… Я покачала головой. — Нет. Все удивлённо посмотрели на меня. — Я не хочу выглядеть идеально. Наступила тишина. — Но камеры… Я мягко улыбнулась. — Камеры как раз должны увидеть правду. Я беременна. Я плохо сплю. У меня токсикоз. Я воспитываю маленького ребёнка. Именно так я сейчас выгляжу. Не хочу быть искусственной. Хочу быть собой. Стилист опустил руки. Через секунду понимающе улыбнулся. — Думаю… Вы правы. В итоге я лишь расчесала волосы. Надела простое светлое платье. Без дорогих украшений. Без яркого макияжа. Внизу Майкл переживал гораздо сильнее, чем пытался показать. Он уже был одет. Белая рубашка. Чёрные брюки. Любимая шляпа. Но я сразу заметила. Он постоянно поправлял манжеты. То застёгивал верхнюю пуговицу. То снова расстёгивал. Потом ходил по гостиной. Снова садился. Опять вставал. Я подошла сзади. — Нервничаешь? Он честно кивнул. — Очень. Я взяла его за руку. Она оказалась холодной. — Это ведь первое интервью… После всего. Он посмотрел в окно, где оператор уже устанавливал камеру. — Мне кажется… Сейчас люди будут смотреть не на мои слова. Они будут искать во мне ложь. Любой жест. Любой взгляд. Любую ошибку. Я осторожно коснулась его щеки. — Тогда не играй, Майкл. Просто будь собой. Он посмотрел на меня. Долго. Потом тихо сказал: — А если этого снова окажется недостаточно? Я улыбнулась грустно. — Тогда, по крайней мере, ты не соврёшь самому себе. В этот момент к нам подошёл продюсер съёмочной группы. — Мистер Джексон. Мы готовы. Если вы не против, хотели бы начать с прогулки по ранчо. Потом показать дом. Познакомить зрителей с семьёй. Всё максимально естественно. Почти как…Небольшое реалити. Майкл коротко посмотрел на меня. Я незаметно сжала его ладонь. Что я согласна. Он глубоко вдохнул. И впервые за утро по-настоящему улыбнулся. — Хорошо. Мы готовы. Съёмка началась ещё у главных ворот Неверленда. Журналист стоял перед камерой, пока оператор медленно переводил объектив на знаменитые ворота ранчо. — Сегодня мы впервые после тяжёлых месяцев побываем в доме человека, имя которого последние годы не сходит с первых полос газет. Но сегодня мы увидим не его сценический образ, а Майкла Джексона дома. Ворота медленно открылись. В кадр вошёл Майкл. Белая рубашка, черная шляпа и лёгкая улыбка. Было видно, что он волнуется. Перед тем как подойти к журналисту, он незаметно поправил рукава рубашки и глубоко вдохнул. — Добро пожаловать в Неверленд, — сказал он спокойно. Камера сразу начала следовать за ними.  Оператор шёл спиной вперёд, плавно снимая Майкла, который медленно вёл журналиста по главной аллее. Было заметно, как он волнуется. Иногда он на секунду замолкал, будто подбирая слова. Потом снова продолжал. — Здесь я чувствую себя дома, — спокойно говорил он. — Здесь можно забыть о сцене и просто жить. Они прошли мимо цветочных садов, карусели, миниатюрной железной дороги. Журналист почти не перебивал. Он видел, что Майкл постепенно перестаёт говорить заученными фразами и начинает рассказывать искренне. Майкл показывал им мини-зоопарк. Он останавливался возле каждого места. Рассказывал не как мировая звезда. А как хозяин дома. — А это мой любимый уголок ранчо. Майкл остановился возле небольшого пруда. — Иногда я просто прихожу сюда подумать. Оператор снимал не только его. Он ловил детали. Ладонь Майкла, скользящую по кованному заборчику. Лёгкую улыбку. Взгляд. Было ощущение, что снимают не интервью, а его обычный день дома. — Это место всегда было моей мечтой. Я хотел, чтобы дети могли здесь просто быть детьми. Оператор иногда отходил дальше, снимая Майкла со стороны. Иногда подходил совсем близко, ловя каждую эмоцию. Журналист задавал вопросы осторожно. — После всего, что произошло, вам было тяжело сюда возвращаться? Майкл ненадолго замолчал. — Иногда мне казалось, что этот дом тоже устал вместе со мной. Но потом я слышал смех дочери… И понимал, ради чего стоит продолжать жить. Через некоторое время они подошли к дому. Я уже ждала их в холле. На руках у меня была Кэтрин Элизабет. Она была в светлом платьице и в розовых туфельках. Когда дверь открылась, она сразу повернула голову на незнакомые голоса. Журналист на секунду остановился. Даже оператор немного опустил камеру. Это был первый раз, когда дочь Майкла появилась перед объективами телевидения. — Добро пожаловать, — улыбнулась я. — Очень рад познакомиться, — журналист был взбудоражен такой сенсацией. — Значит, это и есть маленькая мисс Джексон. Я кивнула. Камера осторожно приблизилась. Кэтрин Элизабет внимательно смотрела прямо в объектив. Без страха. Без слёз. С огромным детским любопытством. Она даже слегка наклонила голову, словно пыталась понять, кто на неё смотрит. Оператор тихо засмеялся. — Кажется… Она совсем не боится камер. Я улыбнулась. — Она к ним привыкла с первых дней жизни. Её папу всегда сопровождают камеры. Поэтому для неё это уже почти обычная часть мира. Кэтрин вдруг протянула маленькую ручку в сторону объектива. Оператор осторожно сделал шаг назад. Все невольно рассмеялись. В этот момент Майкл подошёл ко мне. — Можно? Я передала ему дочь. Стоило Кэтрин Элизабет оказаться у него на руках, как она сразу обняла его за шею. Журналист улыбнулся. — Она явно знает, где ей спокойнее всего. Майкл погладил дочь по спине. — Это мой главный зритель. И мой главный критик. Если ей что-то не нравится, она сразу даёт понять. Все снова рассмеялись. Экскурсия продолжилась уже внутри дома. Камера показывала просторную гостиную. Библиотеку. Домашний кинотеатр. Игровую комнату. На полу всё ещё лежали игрушки Кэтрин. В одном углу стояла маленькая качалка. На столике — семейные фотографии. Ничего специально не убирали. Журналист обратил на это внимание. В музыкальной комнате Майкл остановился. — Здесь я работаю. Он сел за рояль. Дочка у него на руках сразу ударила маленькой ладошкой по клавишам. Раздалась смешная, случайная нота. — Кажется, она уже хочет записывать следующий альбом. Даже оператор не удержался от улыбки. Поднимаясь на второй этаж, журналист спросил: — Мы увидим весь дом? Майкл покачал головой. — Почти весь. Он остановился возле одной двери. Положил ладонь на ручку. Потом спокойно посмотрел в камеру. — За этой дверью начинается наша личная жизнь. И мне бы хотелось, чтобы она такой и оставалась. Журналист сразу кивнул. — Это абсолютно понятно. Никто даже не попытался открыть дверь. Оператор просто перевел объектив камеры. И они молча пошли дальше. Я посмотрела на Майкла. Он едва заметно улыбнулся мне. В этой улыбке было облегчение. Впервые за долгое время он чувствовал, что сам контролирует свою историю, а не позволяет другим рассказывать её за него. Мы медленно прошли через гостиную. Оператор почти не говорил — только снимал. Объектив задерживался на семейных фотографиях в рамках, картинах, рисунках, которые когда-то подарили Майклу дети, книгах, разбросанных на журнальном столике, игрушках Кэтрин Элизабет, оставленных прямо на ковре. Никто ничего не прятал. Никто не создавал декорации. Журналист огляделся вокруг и невольно улыбнулся. — Знаете… Здесь очень уютно, — посмотрел сначала на меня, потом на Майкла. — Если честно, я ожидал увидеть дворец. А оказался… Будто в доме самой обычной американской семьи. Майкл тихо рассмеялся. — Так и должно быть. Когда закрываются ворота Неверленда, я перестаю быть Майклом Джексоном. Я просто человек. Просто папа. Я поймала его взгляд и улыбнулась. Именно это он и хотел показать. Не роскошь. Не известность. А дом. Мы прошли дальше. В столовой нас уже ждала Мария. Она как всегда всё приготовила безупречно. Белоснежная скатерть. Фарфоровый сервиз. Чайник, от которого поднимался лёгкий пар. Свежая выпечка. Она незаметно поклонилась и исчезла, оставляя нас наедине со съёмочной группой. — Прошу, присаживайтесь, — сказал Майкл журналисту. Мы сели за стол. Кэтрин Элизабет устроилась у меня на коленях. Она с любопытством рассматривала камеры, иногда поглядывая на оператора, который уже почти перестал снимать всё для телевидения, словно действительно просто оказался в гостях. Не было команды «Мотор». Не было строгих указаний. Камера просто наблюдала. Майкл налил мне чай. Потом себе. Журналист улыбнулся. — Именно это мы и хотели показать. Не интервью. А жизнь. Он немного помолчал. Затем осторожно положил блокнот на стол. — Майкл… После всего, что произошло за последний год… Что было для вас самым тяжёлым? Я заметила, как Майкл на мгновение замер. Он поставил чашку обратно на блюдце. Опустил взгляд. В столовой стало совсем тихо. Даже дочка перестала возиться с ложкой, будто почувствовав перемену в настроении. Майкл медленно поднял глаза на журналиста. — Не обвинения. Журналист удивлённо посмотрел на него. — Тогда что? Майкл взял маленькую ладонь дочери в свою. Погладил её большим пальцем. И только потом ответил: — Самым тяжёлым было смотреть, как из-за всего этого страдают люди, которых я люблю. Он посмотрел на меня. Потом снова на Кэтрин Элизабет. — Мать моего ребенка пережила беременность под постоянным давлением. Моя маленькая дочь с первых дней жизни оказалась в центре внимания прессы. А мне оставалось только надеяться, что однажды всё закончится, — он сделал небольшую паузу. — Когда ты один — ты можешь выдержать многое. Но когда рядом семья… Становится страшно не за себя. А за них.  Журналист сделал ещё один глоток чая и на несколько секунд посмотрел блокнот. Разговор до этого был удивительно тёплым. О доме. О музыке. О нас. Но я заметила, как изменилось его выражение лица. Он стал серьёзнее. Профессиональнее. Именно сейчас начиналась та часть интервью, ради которой он, вероятно, и приехал. Он посмотрел на Майкла. — Мистер Джексон… Многие считают, что ваша семья — это попытка восстановить репутацию после обвинений. Что бы вы ответили этим людям? Майкл слегка опустил глаза. Я знала этот взгляд. Он появлялся каждый раз, когда разговор снова возвращался к скандалу. — Если бы этих обвинений не было… Вы бы так же открыли двери своего дома? Майкл молчал. Ему явно не хотелось оправдываться. Журналист заметил его паузу и перевёл взгляд на меня. — Мисс Джонс… Вы ведь могли уйти. После всего, что произошло. Почему вы остались? Я спокойно посмотрела ему в глаза. — Потому что я люблю Майкла. Журналист слегка улыбнулся. — Любовь иногда бывает слепой. Я покачала головой. — Нет. Любовь как раз заставляет видеть человека настоящим. Он сделал ещё одну пометку в блокноте. — Но ваши отношения изменились? Я взглянула на Майкла. Он сидел молча. Кэтрин Элизабет спокойно играла с пуговицей на его рубашке. Я улыбнулась. — Да. Изменились. Журналист сразу поднял голову. — В какую сторону? — После рождения дочери они стали крепче. Мы перестали думать только о себе. Теперь каждое наше решение связано с семьёй, — я посмотрела на Майкла. — Он стал другим. Журналист заинтересованно наклонился вперёд. — Каким? Я улыбнулась. — Лучшим мужчиной. И лучшим отцом. Майкл смущённо опустил голову. Он явно не любил, когда его хвалили публично. Журналист это заметил. — Интересно… — он перевал взгляд с Майкла на меня. — Создаётся ощущение, что сегодня именно вы отвечаете за него. Я тихо усмехнулась. — Иногда ему это необходимо. После всего, через что он прошёл, бывают моменты, когда ему тяжело подобрать слова. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать это. Журналист выдержал небольшую паузу. Потом неожиданно спросил: — Вы для него сейчас кто? Жена? Друг? Защитник? Я даже не задумалась. — Всё сразу. Потому что семья — это не только хорошие дни. Это ещё и умение говорить тогда, когда человек рядом слишком устал, чтобы говорить самому. Я почувствовала, как Майкл под столом осторожно коснулся моей руки. Он ничего не сказал. Но этого жеста было достаточно, чтобы понять. Мой ответ был именно тем, который он сам хотел бы дать. Журналист поставил чашку на блюдце. До этого он был почти гостем. Теперь снова стал журналистом. Он слегка усмехнулся, будто уловил в воздухе что-то, что может стать заголовком. Он отложил блокнот на секунду и посмотрел прямо на нас. — Это, получается, сенсация… Майкл Джексон женился? В комнате повисла короткая пауза. Я почувствовала, как пальцы Майкла чуть напряглись в моей руке. Он не сразу понял, как реагировать — взгляд стал растерянным, почти настороженным. Слишком резкий поворот. Слишком личный. И слишком быстро вынесенный в публичную плоскость. Я ощутила, как внутри всё сжалось. Камеры продолжали работать. Оператор не отводил объектив. Я понимала — любое слово сейчас может стать заголовком. Я чуть сильнее сжала руку Майкла и почти автоматически, спокойно, без лишних эмоций ответила: — Да. Журналист поднял брови. — Вы официально женаты? Я не дала паузе разрастись. — Да. И мы счастливы. Я сказала это ровно. Уверенно. И только после этого посмотрела на Майкла. Он на секунду задержал взгляд на мне. В его глазах мелькнуло что-то сложное — благодарность, тревога и лёгкое недоверие к тому, как быстро всё сейчас стало публичным. Журналист сразу оживился, делая пометки. — Это невероятно… Об этом раньше не сообщалось. Майкл наконец взял себя в руки. Он чуть наклонился вперёд, голос стал спокойнее, но заметно осторожным: — Наша жизнь — это не пресс-релиз, — посмотрел на журналиста прямо. — Это дом. Это семья. И я бы хотел, чтобы это оставалось именно так. Я почувствовала, как его пальцы снова нашли мои. Уже не напряжённо, а уверенно. Журналист кивнул, но по его взгляду было понятно. Он услышал не только слова, но и историю, которая теперь неизбежно выйдет за пределы этой комнаты. Журналист на секунду опустил взгляд в блокнот, словно взвешивая, стоит ли углубляться дальше. Но любопытство взяло верх. Он снова поднял глаза. — Значит, вы действительно стараетесь жить максимально обычной семейной жизнью, несмотря на то, что вы — самая известная пара в мире? Майкл чуть напрягся, но уже спокойнее, чем раньше. Я видела, что он старается держаться. Он не любил, когда его жизнь превращали в концепцию или “образ”. Он просто хотел жить. Я почувствовала это и ответила первой, мягче: — Мы не стараемся быть “обычными”. Мы просто живём. Журналист кивнул, но задал следующий вопрос почти сразу, осторожно, но всё же с нажимом: — Тогда почему так важно было показать это интервью сейчас? После обвинений, после всего шума… Это попытка изменить общественное мнение? Майкл на этот раз вздохнул. Он слегка откинулся на спинку стула. — Я не могу контролировать то, что люди думают обо мне, — он посмотрел на журналиста спокойно. — Но я могу контролировать то, какой я дома. И кто я для своей семьи. В комнате стало тише. Даже оператор перестал двигаться. Журналист перевёл взгляд на меня, потом снова на Майкла. — А вы не боитесь, что даже это интервью будет воспринято как постановка? Я почувствовала, как внутри поднимается усталость от этого вопроса. Но Майкл меня опередил. — Тогда пусть воспринимают как хотят. Он сказал это неожиданно твёрдо. Без раздражения. Но с усталой честностью. — Я не могу больше жить, думая, как это выглядит со стороны. Я просто хочу жить, — он слегка наклонился вперёд. — Если людям это кажется “постановкой” — это их выбор. Но я знаю, что происходит здесь на самом деле. Я сжала его руку сильнее. Журналист замолчал на несколько секунд. А потом, неожиданно, сменил тон: — Вы сейчас выглядите гораздо спокойнее, чем раньше в интервью. Майкл слегка усмехнулся. — Потому что раньше я пытался всем что-то доказать, — он посмотрел на меня. — А сейчас мне больше не нужно. Журналист тихо кивнул. И впервые за весь разговор не стал давить дальше. Он просто отложил ручку. — Думаю… На сегодня вопросов достаточно. Оператор медленно опустил камеру. И в этой паузе вдруг появилось странное чувство. Интервью, наконец, перестало быть допросом и стало просто частью жизни, которую они пришли увидеть. Ночь на террасе была тихой. Дом уже погрузился в сон. Где-то в глубине Неверленда мягко горел свет фонарей, и только ветер иногда проходил по деревьям, создавая едва слышимый шорох. Я заметила Майкла сразу. Он сидел не на стуле — прямо на полу у перил, слегка опершись спиной о колонну. Голова была чуть запрокинута вверх, глаза устремлены в небо. Будто он там искал ответы, которые не находились здесь, рядом. Я тихо вышла на террасу, чтобы не нарушить эту тишину, но он всё равно почувствовал меня. Не обернулся сразу. Только спустя несколько секунд чуть мягко сказал: — Ты уложила её? Я кивнула. — Да. Она быстро уснула сегодня. Я подошла ближе и села рядом, аккуратно поправив край пледа на своих плечах. Мы несколько секунд просто молчали. Только звёзды над нами. Спокойные, холодные, далёкие. Я осторожно коснулась его руки. — О чём думаешь? Он не сразу ответил. Сначала медленно вдохнул. Майкл больше не смотрел на небо. Он смотрел перед собой, куда-то в темноту. Плечи были чуть напряжены, пальцы медленно сжимались и разжимались. Он не злился. Он был расстроен. — Прости, что заставил тебя сказать им это… Я не сразу ответила. Поняла, что речь о словах за столом. Об интервью. О том моменте, который уже ушёл в камеру и, возможно, уже стал чем-то большим, чем просто разговор. Я осторожно выдохнула. — Ты о чём? Хотя я знала. Майкл повернулся ко мне. — О том, что мы женаты. В голосе не было обвинения. Только усталость и непонимание. — Я не хотел, чтобы это было так сказано. Я замерла на секунду. Рядом тихо шелестели деревья. Я медленно кивнула, принимая его чувства. — Я не пыталась что-то решить за тебя, Майкл. Я просто… Остановила ситуацию. Он чуть нахмурился. — Остановила? Я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты видел, к чему это шло. Ещё немного — и это интервью перестало бы быть о нашей семье. Оно стало бы о нашем статусе. Об обвинениях. О заголовках, — я тихо добавила. — А не о тебе. Он отвёл взгляд. Пальцы снова сжались. — Но это всё равно прозвучало неправильно. Я кивнула. Не спорила. Потому что он был прав — это действительно уже жило своей жизнью. Я чуть мягче сказала: — Я сказала не чтобы создать историю. А чтобы защитить тебя в тот момент. Он молчал. Долго.  Потом тихо: — Иногда я не понимаю, где заканчивается защита… И начинается решение за меня. Эти слова задели сильнее, чем упрёк. Я опустила взгляд. — Я не хочу решать за тебя. Я просто не хотела, чтобы тебя снова разрывали на части прямо там, за столом. Тишина вернулась. Но уже другая. Не холодная — живая. Майкл медленно выдохнул. — Я просто… Устал, что всё вокруг меня становится тем, что я не успеваю контролировать, — он посмотрел на меня уже спокойнее. — Даже слова. Я тихо взяла его руку. — Тогда давай договоримся. Никаких ответов за тебя. Только рядом с тобой. Майкл смотрел на меня несколько секунд. И потом его пальцы осторожно сжали мои в ответ. Интервью вышло на следующий день. Неверленд будто снова стал другим — не живым, а настороженным. Мы узнали об этом не сразу. Первой позвонила Дейзи. Телефон зазвонил резко, нарушая утреннюю тишину. Я взяла трубку, держа Кэтрин Элизабет на руках. — Я чего-то не знаю? — сразу раздался её голос, быстрый, почти возмущённый. — Вы поженились без меня? Я на секунду закрыла глаза. Майкл в этот момент был рядом, уже понимая, к чему всё идёт. Я тихо усмехнулась, пытаясь снять напряжение. — Ты бы узнала об этом первой, крестная, — спокойно ответила я. Пауза. Я почувствовала, как Майкл на секунду напрягся ещё сильнее. Дейзи тут же продолжила: — Тогда почему я узнаю об этом из телевизора?! Я чуть отошла в сторону, чтобы Майкл не оказался под ударом этого разговора. Я посмотрела на него — он молча слушал, сдержанно, почти замкнуто. — Пришлось сказать так, чтобы не раздували ещё больше, — добавила я уже тише. Дейзи выдохнула в трубку. — Господи… Вы с ума меня сведёте, Джексоны. Я тихо улыбнулась. — Мы сами иногда не успеваем за тем, что о нас говорят. Она помолчала и уже спокойнее спросила: — Майкл как? Я посмотрела на него. Он стоял у окна, глядя куда-то наружу, будто весь этот шум снова начал давить на него. — Он рядом, — ответила я. — Просто… Ему тяжело. Дейзи уже мягче: — Передай ему, что я приеду. И развеселю его.  Я усмехнулась: — Передам. Я положила трубку и на секунду в комнате снова стало тихо. Только Кэтрин тихо шевельнулась у меня на руках. Майкл повернулся ко мне. — Она злится? Я покачала головой. — Она переживает. Майкл медленно выдохнул. — Всё всегда становится больше, чем есть на самом деле… Я подошла ближе и тихо сказала: — Нет. Просто о нас всегда говорят громче, чем мы живём. Он посмотрел на меня, и впервые за утро его плечи чуть опустились. Но тревога из глаз никуда не ушла — она просто стала тише. Звонки не прекращались весь день. Телефон снова и снова звонил на столе — будто кто-то специально не давал нам выдохнуть. Журналисты, знакомые, люди из команды, даже те, с кем мы давно не общались. Всем вдруг стало “важно уточнить правду”. Майкл уже почти не подходил к телефону. Он стоял у окна, иногда просто закрывая глаза, когда очередной звонок начинал звонить снова. Кэтрин в это время тихо играла рядом на полу, но даже она стала беспокойнее. Будто чувствовала давление в доме. В какой-то момент снова зазвонил телефон. Я взяла трубку. — Это правда? — быстро спросил незнакомый голос. — Вы действительно поженились? Я коротко ответила: — Без комментариев, — и положила трубку. Ближе к обеду Ла Тойя позвонила Майклу. Я видела, как он сначала не хотел отвечать на звонок. Потом всё-таки сделал это. Он слушал молча. Я не вмешивалась. Просто стояла рядом, держа дочку на руках. Когда разговор закончился, он медленно выдохнул. — Мама хочет поговорить со мной, — сказал он тихо. — Она считает, что это важный шаг, — он посмотрел на меня. — Что мне нужно… Жениться официально. Я почувствовала, как внутри всё на секунду сжалось, но внешне осталась спокойной. Это был не тот момент, где стоило спорить или вмешиваться. Майкл продолжил, почти устало: — Потому что второй ребёнок… Он не закончил фразу. Но смысл был ясен. Я перевела взгляд на Кэтрин. И тихо сказала: — Это должно быть твоё решение, Майкл. Не их. Он молчал. Слишком много людей вдруг начали решать за нас. И впервые за весь день в комнате стало по-настоящему тихо. Не от покоя, а от тяжести выбора, который снова оказался на нём одном.