Жить без Леона С. Кеннеди

Осенний ветер юрко пробежался между пожелтевших суховатых листьев. Поднял их, невесомые и хрусткие, до приветливого после полудня шороха, и сам в нем же затерялся. В этой переливчатой мелодии неумолимой смерти, падавшей на пожухшую землю. Которая несла в себе запах согретой сырости, дождевой чистой воды и земли, давно перетоптанной печалью. Ветер мягко расстелился над травой, покачнул последние зеленоватые листочки, прежде чем стать вдруг теплым и нежным. Робким прикосновением к светлым волосам, которые он увел от затылка вперед, обнажая озябшую кожу перед лучами подкравшегося солнца. Последнего, с горизонта уже тянулись тучи, мучительно медленно, они темнели на западе. Их было не видно, сколько не присматривайся, вдали дальше этого позолоченного свечения ничего не заметить. Но ветер чувствовал перемену, несомую тучами, скорбь, которую они могли уронить на кожу, прохладу беспокойства, приносимого с штормом. Грейс тоже её чувствовала, сильнее наклоняя вперед голову, чтобы солнце могло огладить её кожу. Его руками. Ощущаемыми настолько правильно, настоящим физическим прикосновением с живым теплом, что она не могла не закрыть от него глаз. Закрыть глаз, пустить темноту себе под веки, а она, дружелюбная, поднимала из памяти самые счастливые воспоминания. Где были его руки, и её любовь в его руках. Первая капля зарождающегося дождя спустилась по румяной щеке к носу, капнула с него на ткань принесенного пледа. Затерялась там в ворсе вместе со второй, и третьей. Четвертую Грейс смахнула с себя торопливыми пальчиками, глупо улыбаясь в оставшейся темноте. Ей не хотелось открывать глаза, ведь так Леон мог продолжить касаться её, успокаивать своими сильными защищающими руками от грядущей грозы. Он мог быть с ней рядом, когда она была рядом с ним до той невообразимой степени. И ближе было уже не подобраться. Её ноги были в шести футах от его ног, выше. Её лицо было рядом с его именем, с протертыми от засушливого лета и пыли глубокими буквами в камне. Грейс поморщилась, жмурясь под солнцем, но приятное ведение медленно растаяло у неё под веками. Стало дымкой, ветром. Всего лишь ветром. И она не могла в нем больше найти его рук. Девушка тяжело выдохнула, выпрямилась, методично увела волосы от лица, заправив светлые пряди за уши. Ей следовало открыть глаза, а она не открывала. Потому что впереди напротив даты его рождения была ещё одна дата, страшная, случившаяся сто двадцать девять дней назад. Никому в этом не признаваясь, Грейс отсчитывала каждый прожитый без него день, каждый час и вот уже сорок третью минуту. – Вот-вот наступит октябрь и вернуться дожди. – его смерть всегда была с дождем связана, омыта им, как святой водой смывали грехи. У Леона грехов не было, Грейс это знала наверняка, перечитывая между строк историю его жизни. – Я буду скучать по шуму кондиционера в нашей спальне. Она совсем недавно смогла перебраться спать на их большую спокойную кровать, справившись с явным покалывающим желанием упасть на пол. На походный матрас, на одну лишь простыню, ни на что в этой пугающей твердости, на которой Грейс спала месяцами. Теперь что-то изменилось, понемногу, крохотными шагами, которые она позволяла себе делать. Или делала, а потом замечала, что они случились и поздно было отступать. Так она села на их диван, вся завозившись с работой и пришедшими на электронную почту срочными документами. Села, а он принял её вес на себя так привычно и сладостно, как и должен был. Грейс заметила это только когда письма были прочитаны, отвечены, рассортированы по папкам на рабочем столе, куда она предпочитала прятать что-то важное. Тогда она просто разрешила этому маленькому допущению случиться. А потом она включила их общий телевизор, прошлась по всем каналам наугад и осталась на этом диване. На экране мельтешил старый комедийный фильм, прерываемый безвкусной рекламой. Грейс не обращала на него внимания, с ногами забравшись под теплоту позабытого пледа. Который лежал теперь на земле, придавливая склонившуюся под ветром траву, и пах домом. Ей захотелось принести его на кладбище вместе с этим прочно въевшимся запахом любви и заботы, переполнявшим их квартиру. – У тебя самые лучшие друзья, ты ведь знаешь об этом? – Грейс улыбнулась, отдирая пальцами катышки с пледа, складывая их рядом с собой в небольшую пушистую кучку. Так она могла не смотреть на его имя, навечно поселившееся в камне, и не думать о том, что он так глубоко под землей, в вечном сумраке и холоде. Девушка тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли, стряхнула все сбившиеся комочки на траву. – Ты не учел квартиру в своём завещании, и она вот-вот должна перейти Шерри. – но печаль не тронула её голоса, не поселилась там между слов, когда губы Грейс всё равно плачем дернулись. Поспешным, она вытерла щеки руками, набрала в грудь побольше осеннего прелого воздуха, и так широко улыбнулась. – Но она сказала, что сразу передаст её мне. Потому что это наша с тобой квартира. И она всё ещё жива, её дни бегут вперед с неумолимой скоростью, не спотыкаясь о ту несчастную тяжелую дату, в которой они остановились для Леона. В день его тихой быстрой смерти, отраженной на камне. – И она запретила мне искать съемное жилье, хотя я уже кому только не звонила. Планировала перебраться в район поскромнее, до работы ехать долго, но это же такой пустяк. – ведь она всё ещё могла ездить на работу, составлять отчеты, брать дополнительные часы и целые смены. Когда он уже не мог этого сделать. – Шерри прознала об этом, и вот итог. Я у нас дома. Где свет под потолком до сих пор включался невообразимой комбинацией выключателей, гардеробная оказывалась по коридору с правой стороны вместо ванной, и адрес звучал так замысловато, что девушка путалась раз из раза называя его. – Мне так жаль, что тебя там нет. Дождь вновь, капля по капле, пролился на щеки, румяные от косметики, припудренные долгим утром, где играл джаз. Грейс совладала со всеми виниловыми пластинками, возродив в гостиной его любимую благодатную музыку. Она больше не вытирала щек, даже если искусственный розовый стирался петлявшими полосами. Её руки были на его камне, согретом от солнца, и её слезы падали на его имя. На тяжесть мрамора, оставшегося его последним ориентиром. В засахаренный приторный воздух, поднимавшейся с земли. – Ой! Торт! Вот же черт. – Грейс убрала руки, дернувшись. Тихо выругалась, прикусив себя изнутри за щеку, точно застыдилась перед склонившимися над чужими могилами печальными ангелами, и подняла край хитрого пледа. – Весь в муравьях. На двух кусочках белого бисквита с неприличным количеством разноцветной посыпки в розовом креме копошились черные точки. Они отрывали маленькие куски сладости, подхватывали их и проворно волокли по пледу дальше. Грейс виновато поджала губы, поднимая пластиковую крышку. – Знаешь, у тебя сегодня две порции. – оба куска праздничного торта улеглись Леону промеж красных роз и свежих магнолий. Розы передали друзья, магнолии Грейс принесла вместе с пледом и тортом, аккуратно возложив у надгробия. – Я не расстроюсь. И они выглядели так знакомо, эти куски торта, поверженные муравьями, на могильном холоде. Девушка задумалась, удобнее усаживаясь на пледе, был ли за последние годы случай, в котором она торт видела бы иначе. Наверное, нет, она не очень любила сладкое. Но тихо и молча любила свой праздник, проводимый в кромешном одиночестве. Заново. С утра к их квартире приходила Шерри, оставила под дверью красивую подарочную коробку с голубой лентой, перевязанной на два узелка. Постучалась настойчиво, донельзя громко крикнула поздравление и ушла, оставив девушку. Одну. А Грейс в позднее утро именного этого и хотелось. Она занесла в квартиру подарок, накинула на плечи осеннюю куртку, переложила куски нетронутого праздничного торта из супермаркета под напрасную крышку. Чтобы поехать к нему. Шерри она отблагодарила звонком по дороге, пообещав непременно увидеться вскоре. Попрощалась с ней, окончив звонок лишь когда машина повернула на узкую дорожку к кладбищу. – Раньше мы с Алисой постоянно так делали, покупали в магазине самый красивый торт и устраивали пикник. - Грейс нашла последние лучики солнца на своей ладони, шире расставила пальцы, поймав его за ускользающий теплый свет. – Один раз даже в дождь, я потом свалилась с температурой. Горло ужасно болело, голова раскалывалась, но Грейс в тот раз в далеком радостном прошлом отказывалась прекращать празднование. Вместо запланированного вредного ужина, они с мамой устроились на диване, включив мультики и смотрели их до глубокой ночи. Ей тогда, наверное, было шесть. – Когда мамы не стало, я просто брала два куска торта и шла к ней на могилу. – продолжила девушка, и солнце выскользнуло из её рук, не дав о себя толком согреться. Пришлось надеть брошенную на плед куртку. – И у меня снова был пикник. С ней. В кармане затесалась глупая праздничная свечка, розовая, не её цвет, но Грейс долго не присматривалась в магазине. Её вполне устраивало, что та продавалась одна и не нужно было в последствие гадать, куда приладить остальные свечи. – Но сегодня с тобой. – маленький огонек затанцевал на фитиле. Осторожно, прикрывая рукой пугливое пламя, девушка вставила свечку в кусок торта. – С двадцать третьим днём рождения меня, Леон. Её желание было пустым, потому что она боялась его исполнения. Леон боялся того же самого, участи, пугавшей его сильнее всего на свете. До встречи с ней. Он признался в этом, укачивая Грейс в своих объятиях после очередного настигшего его сон кошмара. Прикосновение его горячих губ к её сонным измятым волосам Грейс помнила в мельчайших подробностях. И слова, произносимые шепотом прямо ей в шею. Он боялся её потерять, теперь только этого. А она все ещё уважала его оставленный страх воскрешения. Не загадала его возвращения своим желанием. – Спасибо, что был в моей жизни.

– Я люблю тебя.