Жить без Леона С. Кеннеди

Свет мигнул под потолком напрасно включенной лампочкой, маленькой, в просторном помещении, не показывающем в праздной темноте ничего толком. Часть скулы, заплаканные морщинки у левого глаза, покрасневший нос. Краешек подкрашенных розовым бальзамом губ. Отразил его в зеркале, только самую розовую оттень, прежде чем смиренно погаснуть. Проявиться дальше, в глубине комнаты над мраморной ванной. Там в сбившихся рядом лужицей капелях стал ярче. Оказался серебристыми брызгами, пролитыми из крана, закрытыми спешно уроненным полотенцем. И долго ещё метался от угла до угла, сияя там, где всё должна была быть темнота. В тонкой полосе за зеркалом, нарочито теплой в цвете, делающей взгляд смотрящего умиротворённо красивым. Нашелся у раскрытых шкафчиков с мягкими нетронутыми халатами, помедлил под дверью. Исчез. Грейс без раздумий щелкала плоскими тихими выключателями, не огорчаясь всем неудачным попыткам. В этой квартире перемудрили со светом, пихнули на одну стену выключателей столько, что можно было к ним рядом крепить листы инструкций. Она все ещё ошибалась. Но теперь ошибка была приятной, терпеливой, отвлекающей её от того беспокойства в грядущих пяти минутах. Девушка толкнула пальчиками следующий выключатель, свет послушно зажегся где-то очень далеко от неё. Над зеркалом Леона, нарочно повешенным выше, обделенным приглушенной подсветкой. Ей нравилось смотреть, как мужчина по утрам вставал напротив него. Босой, совершенно голый, ведь полотенце скомканное валялось на полу. Он поворачивал голову, намазывая щеки толстым слоем пены для бритья, долго споласкивал в раковине бритву. Знал, что Грейс на него смотрела. А она знала, что он знает, и продолжала смотреть, сидя на бортике намокшей ванной. Так начиналось каждое совместное утро или заканчивался совместный нежный вечер. Или страстная ночь начиналась у его зеркала, требовательным поцелуем в шрам на лопатке, прикосновением к её обнаженной груди, обещанием, произнесенным в сантиметрах от запотевшего стекла. Грейс глупо улыбнулась, сместила пальчики, и щелкнул ещё один выключатель, а свет над его зеркалом остался. Ей хотелось, чтобы он остался, хотя бы светом, хотя бы напоминанием о том количестве вместе прожитых дней, таком недостаточном в пересчете, но не на что было жаловаться. И не на кого. Курсанта, убившего Леона, не отчислили. Грейс не настояла на этом, игнорируя конверты с письмами в почтовом ящике. Тот мужчина ни в чём не был виноват, его самонадеянная случайность отняла одну жизнь, а Грейс вдруг не захотелось портить вторую. После того, как внутри её тела, под отчаянно бьющимся сердцем поселилась глупая надежда. Она могла прикоснутся к ней рукой, она и касалась, поглаживала вечерами, сидя напротив выключенного телевизора. Их совместный любимый диван до сих пор оставался холодным, но девушку устраивало сидеть просто с ним рядом. И спать в другой комнате, на узкой кровати, купленной просто потому, что план квартиры предусматривал ещё одну спальню. Его же ритм жизни предусматривал возможных полуночных друзей. Её же любовь не смела ни на что возразить. Теперь это была её комната, вся доверху заполненная запахом свежевыстиранной одежды. Для Грейс такая перемена мест ровным счетом ничего не значила, в её телефоне было записано множество контактов владельцев съемных квартир. Она договаривалась о встречах, помечала эти дни в своём календаре, стирала все не имевшиеся запланированные дела. Не приезжала вовремя, извинялась, смотрела, ни о чем не договаривалась. Так было до тех пор, пока очередная женщина, диктовавшая ей адрес съемных апартаментов в другом конце города, не вынудила её посмотреть на календарь. Грейс тогда пропустила часть её нервных фраз, выключила телефон, когда в оборванном вызове закричали гудки. Тот день для девушки показался странным, она перелистнула страницу календаря, ещё одну, и ещё. Ничего не понимающая, отрекшаяся от дожидавшихся громоздких рабочих задач, Грейс нашла в телефоне давно не открываемое приложение. Нахмурилась, пальцы нервно пролистали в том же порядке ушедшие месяцы. Где её цикл был помечен розовыми закрашенными календарными клетками, стабильные шесть дней, ни одного сбоя после октябрьского инцидента, познакомившего её с Леоном. Календарь текущего месяца оставался пустым, уведомление наверху посчитало шесть недель с прошлых месячных. У неё была задержка, достаточно долгая, раз на неё пришлось обратить внимание. Девушка медленно опустилась на своё место перед диваном, подтянула колени к груди. В браузере среди множества было одно единственное верное предложение. Грейс его упорно игнорировала, продолжая читать статьи. Она достаточно хорошо знала женскую физиологию, не пропускала визитов ко врачу. Она понимала, что это могло быть. И если сердце упорно заметалось за ребрами, обливаясь радостно горячей кровью, то мозг не давал этой радости пропитать вены. В написанных статьях её надежду ломали пополам, разрушали очевидно правильными догадками. Грейс была в трауре, она почти ничего не ела со дня смерти Леона, пила снотворное каждую бессонную ночь, лишь бы утром подняться на работу. Перестала водить машину из-за проблем с концентрацией, сняла с себя часть нагрузки одной расплакавшейся просьбой в кабинете начальника. У неё был сильный стресс. И была задержка, способная начаться ещё до того, как прозвучал судьбу перечеркивающий выстрел. Закрыв уставшие глаза, Грейс в памяти начала проигрывать предыдущее утро, и утро на прошлой неделе, и ещё одно за много дней до этого. Её мутило за завтраком, приходилось заставлять себя проглатывать безвкусные снеки, чтобы не свалиться с голоду, ужины она пропускала с куда большим рвением. Леону бы это не понравилось. Тому, кого она все эти намоченные слезами дни носила под сердцем – тоже. Грейс ахнула, накрыла свой плоский живот ладонью осторожно, точно он был не её телом. Словно она могла этим прикосновением поломать нечто в укромном местечке, где было тепло, а её сердцебиение становилось колыбельной. Под пальчиками ничего не шевельнулось. А ей нужно было это, шевеление, пара набранных килограмм, медлительная сонливость и резкие перепады шаткого настроения. Ей нужна была частичка Леона, крохотная, незнакомая, такая любимая, сумевшая поселиться внутри её тела от любви и страсти. Грейс с сожалением посмотрела на таймер в телефоне, где минуты тянулись томительно медленно. Щелкнула очередным светильником, переполненный благодарностью свет зажегся под потолком, обволакивая просторную комнату своей яркостью. Три полоски теста на беременность лежали на краю раковины, перевернутые, так не получалось с расстояния заметить результат. Девушка отошла от стены, обхватывая себя ладонями за плечи. Четыре шага сделала широкими. Пятый маленьким, она остановилась у зеркала Леона. Впервые за всё время как его не стало, она посмотрелась в своё отражение его глазами. Ей зеркало было слишком высоким, приподнимаясь на цыпочках, она всё равно не могла увидеть ничего ниже своего подбородка. – Когда он появиться на свет, я расскажу ему каким прекрасным человеком был его папа. – мечтательно прошептала Грейс, отворачиваясь от своего отражения. Оставаясь к зеркалу так близко, чтобы спиной чувствовать давно угасший взгляд. Взгляд Леона, продолжившего жить среди всех этих вещей в квартире. Она случайно находила его в тяжелой кружке, забытой в посудомоечной машине, в рубашке, брошенной на кресле в одной из комнат, в порядке песен своего плейлиста. У себя под ладонями в мягкости согретого живота. Где частичка мужчины уже росла, продолжая его фамилию своим существованием. Грейс задрала свою домашнюю рубашку, обнажая живот, положила на низ его руку, и губы, тронутые улыбкой, отразились в зеркале специально для него. – Представляешь, Леон, ты папа. – такие важные слова, она никогда не думала, что скажет их вслух. Не думала вообще о детях, растворившись в его теплой глубокой любви. И вот на краю раковины лежали три перевернутые теста на беременность. Один мог её обмануть, второй укрепить подозрения, и Грейс едва удержалась от возможности скупить сразу десяток. Стояла в очереди на кассу с тремя упаковками, ощущая как это глупо. Как это правильно, растить его ребенка внутри себя, чтобы смерть не оказалась напрасной, а имя забытым. Чтобы он остался рядом с ней ещё так надолго. Эта мысль давала слепую суеверную надежду. – А я мама. Но Грейс нравилось представлять этого маленького мальчика с голубыми счастливыми глазами и такими светлыми волосами. Ждать с ним первой крикливой встречи, видеть наперед будущего, как он подрастает. Держать его маленькую ладошку своей рукой на прогулках близ соленого морского ветра. Взгляд нашел три перевернутых полоски, постарался через свет в них результат различить, но тотчас поднялся к высокому потолку. Колючее и страшное кольнуло в грудь, пробралось в спутанные мысли, и девушка опустила голову. – Мне так жаль, что тебя нет со мной рядом. – её дыхание было бы напротив его шеи, окажись он рядом, ведь Грейс поднялась к этому одинокому зеркалу на цыпочках, тронула пальчиком своё отражение. – Сейчас. Когда мне так страшно. Таймер громко завопил в облюбованной тишине. Грейс вздрогнула, хватаясь пальцами за край раковины, промахнулась, надавливая на выдвижной ящик случайностью. Тот приоткрылся, последовав за отдалившимся движением. Обнажил при свете странное, девушка смахнула уведомление таймера с экрана, разрешила ему повториться заново, и не подошла к своему ожиданию, тремя полосками тестов уложенному на раковине. Вместо этого присела перед раскрывшимся шкафчиком, забралась руками в его переполненные пластиковыми упаковками внутренности. Поочередно, не давая себе и секунды на рассматривания, вынула часть их низ. Одну на другую поставила на тумбочке. – Я и не знала, что у тебя здесь так много вещей. – она ухмыльнулась, поворачивая легкую коробку в руках, подняла её ближе к свету, которого было так много, а название всё равно оставалось неразличимым. – Что ты прятал, Леон? Мягкие безопасные уголки на тумбочки, купленные в детском магазине по усталой дороге из Чикаго в феврале. К упаковке все ещё был прикреплен чек, Грейс расправила его онемевшими пальцами. Тем вечером Леон долго разговаривал с ней по телефону, ведя машину. Она не помнила, чтобы он останавливался. Он расплатился наличными, стерев отовсюду следы этой остановки в магазине. – О, Господи. Грейс в беспорядке прожитых дней, залитых надеждой, прочитала, что такие уголки придется купить, когда малыш подрастёт. Что они не дадут ребенку ушибиться в пространстве его большой квартиры. Что они действительно понадобятся. Позже. Но Леон их уже купил. Девушка повертела в руках легкую коробочку, прислушалась к хаотичному шуму внутри и лишь покачала головой. Ладонь, опустившаяся на плоский живот, мягко огладила кожу. Он хотел от неё ребенка, он купил для него безопасные уголки так сильно заранее. Это осознание, приятное, переполненное эйфорией, прибавило Грейс смелости. Той самой, которой ей не хватало, чтобы перевернуть тесты и увидеть, как скоро её жизнь перемениться. Только вот пальцы, одну коробку выпустив, быстрее выдоха нашли другую. Странную, не для детей, потому что надписи на ней были более непонятными. Инструкция, вынутая из картона, была замудренной. Она просила протереть поверхность, прикрепить и дать человеку наощупь прочувствовать материал. Грейс отложила коробки в сторону, набрала в грудь побольше воздуха и выключила нервно запищавший таймер. Время вышло, она так и не оказалась готовой увидеть правду. Даже если та уже была в её теле неделями, подаренная благословением. – Будь рядом со мной, когда я посмотрю. – попросила девушка у своего отражения, у верхнего края зеркала, где при всем включенном свете ещё было темно. Где он мог бы поймать её взгляд своей довольной улыбкой. – Ладно? И свет, воссиявшей во всей комнате методично погас перед силой прежнего мрака. Один раз, две лампочки под потолком, включенные над ванной моргнули и потемнели. Не зажглись вновь, а ей так далеко было дойти до выключателя. Второй, где темноты стало больше, над её головой именно, над всем потолком сразу. Точно ей было мало места, и она хотела всю комнату затопить целиком. Собой, черной и густой, просачивающейся в замершие мысли. Третий раз свершился в прелюдии подступившего мрака. В тени дрожащих пальцев, переворачивающих тщетно последнюю полосочку. Где не было плюса, не было второй красной полосы и ответа иного, кроме как очевидного. – Нет. Тесты перед ней на раковине все до одного оказались отрицательными, света же вокруг было в переизбытке, а Грейс различала в нем только обрушившуюся темноту. На её повторно похороненные мечты. Девушка оступилась в шаге, грузно присела на крышку унитаза, накрыв голову ладонями. Леон хотел этого ребенка, он задумался о нем, прикупив безопасные уголки по пути со своей окончившейся миссии. А она не справилась, обнадежив его остывшее присутствие напротив зеркала, где он обещал ей любовь. Грейс стиснула на коленях кулаки, усмиряя яростное желание провести по своим обнаженным бедрам пальцами. До следов, десятков следов, всех одинаково красных и таких в последствии ноющих, чтобы их очевидная поверхностная боль глушила ту, что была внутри. Только её взгляд все ещё держался на этих вынутых из его ящиков коробках, на той странной инструкции, которая не предполагалась комплектом для детских вещей. Сделав нетвердые шаги к самой маленькой коробочке, не поднимая глаз к зеркалу, Грейс перевернула ту стороной. И охнула, теперь уже так громко, при свете. Пальцами прошлась по косой надписи, оставленной черной ручкой и его добрыми руками. Прочитала её единожды, и этого достаточно стало. Впервые так быстро стало достаточно.

«Для мелюзги Эмили»

Грейс методично щелкнула всеми выключателями, выключая подглядывающий свет, тихо прикрыла за собой дверь в ванную. В её неуверенных руках были две легкие коробки, одна с его надписью, вторая с его намерением. Леон не оставил ей ребенка. Он спас для неё Эмили, и, наверное, это было почти тоже самое.