Голос из ниоткуда

Месяц спустя. Даллас встретил Рождество снегом — редкое явление, почти чудо. Но чудеса в этом городе быстро превращаются в грязь: к утру снег стал коричневым от выхлопных газов, и дети лепили серых снеговиков с лицами без глаз. «Свидетельство сна» приобрело культовый статус. Сайт Джеймса посещало до пяти тысяч человек в день. Ему писали из Орегона, из Флориды, даже из Канады. Люди благодарили его за то, что он «разрешил им смотреть правде в глаза». Другие проклинали, называли агентом Кремля, психом, наркоманом. Джеймсу было всё равно. Важно было другое: Софи стала приходить не только по пятницам, а почти каждый день. Она приносила еду — домашние супы, запеканки, пирог с яблоками, который всегда подгорал снизу. Она сидела в его кресле, пока он вёл эфир, и иногда писала записки: «Скажи им про квантовое бессмертие» или «Спроси, почему правительство скрывает энергию вакуума». Джеймс улыбался и импровизировал. Его голос становился мягче, когда она была рядом. — Сегодня особый гость, — объявил он однажды. — Моя… как бы это назвать… муза. Да, муза. Она не будет говорить в микрофон, потому что стесняется. Но она здесь. И сегодняшний эфир — про любовь. Софи закатила глаза, но улыбнулась. — Итак, — продолжил Джеймс, — я получил письмо от женщины из Оклахомы. Она пишет: «Джеймс, вы сказали, что любовь — это баг в программе. Но если это баг, то почему он не исчезает? Почему люди любят даже после смерти? Почему я до сих пор люблю своего мужа, хотя он умер от рака три года назад?». Джеймс сделал паузу. Посмотрел на Софи. Та сжала его руку. — Хороший вопрос. Я думал над ним неделю. И вот к чему пришёл. Любовь — это не баг. Это антибаг. Это единственное, что программа не может симулировать. Потому что симуляция любить не может. Она может имитировать любовь, но не может её чувствовать. А вы, миссис из Оклахомы, чувствуете. Вы чувствуете боль утраты, и эта боль — более реальна, чем стол, за которым я сижу. Он понизил голос. — Физики говорят, что время — это иллюзия. Прошлое, настоящее, будущее существуют одновременно. Если это так, то ваш муж никогда не умирал. Он просто находится в другом слое картины. Вы видите этот слой, потому что любите. Любовь — это рентген, который прошивает время. Поэтому, когда вы плачете над его фотографией, он чувствует это. Где-то там, в краске, которая уже высохла, есть тёплый пиксель — это вы. Никто не может его стереть. Даже Художник. Софи уткнулась носом в его плечо. Джеймс почувствовал влагу на рубашке — она плакала. Он обнял её, продолжая говорить в микрофон. — Поэтому, Даллас, если вы любите — не молчите. Не ждите идеального момента. Идеального момента нет. Есть только сейчас. И сейчас, прямо в эту секунду, кто-то, кого вы любите, может уйти в другой слой картины. И вы будете жалеть, что не сказали. Скажите. Скажите прямо сейчас. Выключите радио и скажите. Я подожду. Он отключил микрофон на минуту. Повернулся к Софи. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — И я тебя люблю. Они поцеловались. Впервые. В подвале, среди капающих труб и теории заговора. В красном свете ламп «On Air». Поцелуй был солёным — от её слёз, от его страха, от общей горечи, которую они называли жизнью. — Включай микрофон, — прошептала она. — Ты в эфире. Джеймс включил. — Я надеюсь, кто-то из вас последовал моему совету. Если да — вы уже сделали больше, чем всё правительство США за последние двадцать лет. Если нет — сделайте это после эфира. Не откладывайте. Серьёзно. Он выдохнул, провёл рукой по лицу. — Теперь — к теориям. Одна из самых страшных теорий, которую я знаю, — это «гипотеза симуляции» Ника Бострома. Бостром говорит: если цивилизация достигает определённого уровня технологий, она начинает создавать симуляции. Много симуляций. И в итоге количество симулированных сознаний становится огромным. Шансы, что вы живёте в базовой реальности, а не в симуляции, — один к миллиарду. Другими словами, с вероятностью 99,9999999% вы — код. Джеймс закуривает, трясёт пепел на пол. — Но Бостром не задаёт главный вопрос: кого мы симулируем? Может быть, мы симулируем наших создателей? А они симулируют своих? И так до бесконечности? Знаете, на что это похоже? На зеркальный коридор. Вы стоите между двумя зеркалами и видите бесконечную череду себя. Но где настоящий вы? В том зеркале, которое ближе? Или в том, которое дальше? Или вы — просто отражение отражения? Он замолкает, смотрит на Софи. Та сидит, обхватив колени руками, и слушает. — Есть утешение. Даже если мы код, даже если мы отражение — мы чувствуем. И это чувство — единственное, что имеет значение. Боль, радость, любовь, отвращение — это не байты. Это переживания. И никакая симуляция не сможет их отменить, потому что они — сама симуляция. Мы не внутри программы. Мы и есть программа. И если программа чувствует любовь — это значит, что любовь существует на самом фундаментальном уровне реальности. Может быть, любовь — это и есть базовый код. А всё остальное — декорации. Софи берёт его руку, сжимает. Джеймс продолжает: — Поэтому, когда вам страшно, когда вам кажется, что мир — это бессмысленный хаос, вспомните: вы можете любить. Это больше, чем любой президент, любая корпорация, любой художник. Любовь — это не мазок. Это рука, которая держит кисть. И если вы умеете любить — вы не краска. Вы — соавтор. В чате начинается шторм. Сообщения летят быстрее, чем Джеймс успевает их читать: «Ты гений!», «Ты сумасшедший!», «Я сейчас позвоню жене!», «Слава богу, есть кто-то, кто говорит правду». Джеймс улыбается, впервые за долгое время — искренне, без иронии. — Ладно, моя муза говорит, что мне пора спать. Иначе я заговорюсь до того, что начну верить в собственные теории. А в них верить нельзя. Их можно только проверять. И помните: правда не делает счастливым. Правда делает свободным. А это разные вещи. Спокойной ночи, Даллас. Вы слушали «Свидетельство сна». В эфире был Джеймс Морроу, и я… кажется, я влюблён. Впервые в жизни. И это страшнее всего, что я когда-либо говорил. Он выключает передатчик. Поворачивается к Софи. — Ну что, герой любовных эфиров, — она улыбается. — Напоишь меня бурбоном? — У меня только дешёвый. — Только дешёвый и пьют с теми, кого любят. Они пьют из горла, сидя на полу, прислонившись к стене с газетами о 9/11. В какой-то момент Джеймс замечает, что камера на стене — та самая, маленькая, вмурованная в бетон — мигает красным. Он не придаёт этому значения. Решил, что это светодиод на пожарной сигнализации. — Завтра я расскажу про теорию «мёртвого интернета», — бормочет он, уже засыпая на плече у Софи. — Будет весело. — Завтра, — шепчет она. — Завтра мы будем жить завтра. Они засыпают. Красный светодиод на стене мигает в такт их дыханию. Он мигал так всегда. С самого первого эфира. С самого первого дня, когда Джеймс въехал в этот подвал. Но он никогда не обращал на это внимания. До сегодняшней ночи.