Голос из ниоткуда

Тот эфир должен был стать обычным. Джеймс готовил программу о «людях в чёрном» — с исторической подоплёкой, документами, ссылками на разоблачения свидетелей. Но всё пошло не по плану. Началось с письма. Оно пришло за час до эфира. Без обратного адреса, без подписи. Просто текст в анонимной форме на сайте: «Джеймс. Ты думал, что говоришь правду. Ты говорил то, что вычислил. Но ты не знаешь главного. То, что ты называешь картиной — это репортаж. А ты в нём — репортёр. СМОТРИ ВНИМАТЕЛЬНЕЕ. ОНИ ВСЕГДА ЗА ТОБОЙ НАБЛЮДАЛИ. ПРОВЕРЬ СТЕНУ ЗА МИКРОФОНОМ». Джеймс прочитал это трижды. Потом встал, подошёл к стене за микрофоном — к той самой, где висела репродукция «Герники». Он сдвинул постер в сторону. Бетон. Обычный, серый, с трещинами. Но в одной трещине — что-то блестит. Маленькая линза. Объектив. Камера. Вмурованная в стену, залитая бетоном так, что её невозможно было заметить, не зная точно, куда смотреть. Красный светодиод на камере мигал. Мигал ровно так же, как и тот, на противоположной стене, который он принял за сигнализацию. А их было несколько. Четыре. Джеймс насчитал четыре камеры в подвале. Во всех углах. Они смотрели на него отовсюду. — Чёрт, — выдохнул он. Софи ещё не пришла. Он был один. Руки тряслись — не от страха, от злости. Всё это время. Каждый его разговор с самим собой, каждый его ночной плач, каждое «я люблю тебя», сказанное Софи на ухо — это всё записывалось. Кем? Зачем? Он сел за микрофон. Нажал красную кнопку. Лампы загудели. Красный огонёк «On Air» загорелся. — Доброй ночи, Даллас. У меня для вас экстренный выпуск. Без философии. Без теорий. Сегодня — факты. Он закурил, но сигарета дрожала в пальцах. — Примерно час назад я получил письмо. Анонимное. В нём говорилось, что моя студия находится под наблюдением. Я не поверил. Я всегда знал, что ФБР может слушать эфир. Это пиратская станция, рано или поздно они бы пришли. Но это не ФБР. Это хуже. В моём подвале, в стенах, вмурованы камеры. Видеокамеры с инфракрасной подсветкой. Они были здесь с того момента, как я заселился. Может быть, раньше. Джеймс встал, поднёс телефон к камере, сфотографировал объектив. — Я сейчас сфотографирую и выложу на сайт. Смотрите сами. Четыре камеры. Четыре глаза, которые смотрели на меня два года. Которые смотрели, как я сплю, как я ем, как я… — он запнулся, — как я люблю. Которые слышали каждое моё слово. Но никто меня не арестовал. Никто не пришёл. Почему? Он сел обратно, глядя прямо в объектив ближайшей камеры. — Потому что я им нужен. Кому — «им»? Я не знаю. Может, спецслужбы. Может, частная корпорация. Может, та самая группа «Девятые», о которой я слышал из инсайдов. Они не глушат мою станцию. Они не трогают меня. Потому что я — контент. Я — реалити-шоу для узкого круга. Они платят деньги, чтобы смотреть, как сумасшедший парень в подвале несёт чушь про абстрактную картину. Это развлечение. Как Netflix, только живое. Голос Джеймса сорвался. Он откашлялся, выпил бурбона прямо из горла. — Вы понимаете, что это значит? Что всё, что я говорил про симуляцию, про картину, про художника — может быть правдой, но не в том смысле. Не божественном. А в самом грязном, человеческом. Кто-то наверху смотрит на нас через камеры. И наш мир — не картина. Наш мир — это репортаж. Документальный фильм о страдании. И мы — актёры, которые не знают, что играют. В чате началась паника. Сообщения: «Джеймс, ты в порядке?», «Вызови полицию!», «Это розыгрыш?». Он читал их и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, давно похороненное. — Вызвать полицию? — переспросил он. — Полиция, может быть, часть этого. Тот, кто наблюдает, может быть, стоит выше полиции. Выше ФБР. Выше президента. Он подошёл к стене, к камере, и заслонил объектив рукой. — Слушай меня, тот, кто смотрит. Слушай внимательно. Ты думаешь, что я перепугаюсь и замолчу? Что я начну просить пощады? Нет. Я скажу тебе то, что никогда не говорил в эфире. Я знаю, что ты существует. И я знаю, что ты не бог. Ты — человек. И у тебя есть кнопка «выключить». Но ты её не нажмёшь. Потому что тебе интересно. А интерес — это единственное, что движет тобой, правда? Тебе интересно, как далеко зайдёт этот сумасшедший. Что он скажет следующего. Разоблачит ли он 9/11? Назовёт ли имена? Джеймс вернулся к микрофону, сел очень близко, почти касаясь губами сетки. — Так вот. Я скажу тебе следующее. 11 сентября 2001 года было не просто теракт. Это была операция под кодовым названием «Красный рассвет». Документы, которые я видел — настоящие документы, не из интернета, — подтверждают, что в Пентагоне знали о планах за месяц. Но позволили им случиться. Потому что нужна была новая война. Война без конца. И они её получили. Афганистан, Ирак, Сирия, Украина — всё это ветви одного дерева. Дерева, корни которого уходят в 2001 год. И имя этому дереву — «Вечный страх». В подвале что-то щёлкнуло. Одна из камер изменила угол обзора — повернулась, наводясь на него точнее. Моторчик сервопривода прожужжал, как насекомое. — Я не боюсь твоих камер, — сказал Джеймс. — Я боюсь только одного: что меня убьют до того, как я скажу главное. А главное вот: наша жизнь — не картина. Она — черновик. И тот, кто за нами наблюдает, просто ждёт, когда мы допишем эту главу, чтобы переписать её заново. Мы — черновик черновика. И никогда не станем чистовиком. Он замолчал. Услышал шаги на лестнице. Софи. Она спускалась, и в руках у неё был планшет. — Джеймс, — тихо сказала она. — Посмотри на сайт. Там новости. Он повернул ноутбук к себе. Лента новостей: «ФБР заинтересовалось пиратской радиостанцией в Далласе. Владелец Джеймс Морроу подозревается в разжигании ненависти и распространении ложной информации». — Они придут, — сказал он в микрофон. — Может быть, завтра. Может, через час. Но я не выключу передатчик. Я буду говорить, пока не отключат свет. А если отключат — я буду говорить в пустоту. Потому что пустота тоже слушает. Он повернулся к Софи. Она была бледной, но не плакала. — Уходи, — сказал он. — Тебя не должны связывать со мной. — Нет, — ответила она. — Я останусь. Если это репортаж, пусть у него будет хороший финал. Джеймс улыбнулся. Криво, с болью. — Хороший финал. Дорогая, в таких историях хороших финалов не бывает. Бывает только — «продолжение следует». Он нажал кнопку «REC» на старом диктофоне. Пусть записывает. Всё равно камеры уже всё видели. — И последнее, Даллас. Если вы меня больше никогда не услышите — знайте: я не жалею. Я сказал правду. Не всю, потому что всю правду не знает никто. Но ту часть, которую узнал. И если я сейчас умру, то умру свободным. А это больше, чем может сказать девяносто девять процентов людей на этой планете. Спокойной ночи. Или прощайте. Увидимся по ту сторону картины. Он выключил передатчик. Поднялся наверх, в квартиру. Софи пошла за ним. Они сели на продавленный диван, обнялись, и стали ждать. В дверь постучали через сорок минут. Стук был вежливый, три удара. «ФБР, откройте».