Голос из ниоткуда

Взрывная волна выбила стёкла в радиусе трёх кварталов. Пожарная сигнализация завыла на всех этажах. Чёрный дым повалил из окон седьмого этажа. Через десять минут на место прибыли десятки машин — полиция, скорая, ФБР, пожарные. То, что осталось от Джеймса Морроу, нашли только через час. Он сидел в кресле — или то, что было креслом. Его пальцы вцепились в подлокотники с такой силой, что дерево треснуло. Лица почти не осталось. На груди — значок ФБР, оплавленный, впаянный в кожу. Корреспонденты местных каналов сбежались к оцеплению. Одна из них, молодая женщина с дрожащим голосом, говорила в камеру: — …по предварительным данным, теракт устроила та же группа, что взорвала синагогу в Хьюстоне. Среди погибших — специальный консультант ФБР Джеймс Морроу, известный в прошлом как ведущий подпольной радиостанции «Свидетельство сна». Ему было тридцать шесть лет. У него осталась жена, Софи Морроу, которая сейчас находится в Денвере. Наша съёмочная группа выехала к её дому… --- В Денвере, на окраине, в доме с газоном и овчаркой по кличке Холст, Софи Морроу сидела на кухне. Она уже знала. По телевизору показали имя. Показали фото. Она не плакала. Она сидела, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку на стене. В какой-то момент она встала, прошла в спальню, открыла ящик комода. Под стопкой нижнего белья лежал чёрный кейс. Точная копия того, что взорвался в Далласе. На нём золотом было выгравировано: «Следующий эфир. Художник сменил кисть». Она не удивилась. Она знала, что он здесь. Она сама положила его туда три года назад, когда поняла, что Джеймс был не просто консультантом. Он был целью. Всегда был целью. И она — не просто жена. Она — тоже часть картины. Другой мазок. Софи села на край кровати, открыла кейс. Внутри — не бомба. Внутри — диктофон, фотография Джеймса и записка: «Твой эфир, Софи. Через неделю. Частота 99.9 FM. Ты готова?». Она прочитала три раза. Потом улыбнулась — такой же улыбкой, как на той фотографии в библиотеке, где её рука встретилась с его рукой на книге по квантовой физике. — Я готова, — сказала она в пустоту. — Ты говорил, что любовь — это трещина в холсте. Теперь я буду этой трещиной. И я буду кричать в неё, пока холст не порвётся. Она положила фотографию мужа на стол, включила диктофон. Голос Джеймса — запись десятилетней давности, с первого эфира — сказал: «Доброй ночи, Даллас. Вы слушаете „Свидетельство сна“…» Она слушала, и слёзы наконец потекли по её щекам. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы ярости. Ярости художника, который понял, что его картина — не шедевр, а фальшивка. И который решил написать поверх неё своё полотно. В гостиной залаял Холст. Кто-то стучал в дверь. Софи закрыла кейс, вытерла лицо и пошла открывать. На пороге стояли двое в чёрных костюмах. — Миссис Морроу? — спросил тот, что повыше. — Агенты Смит и Джонс, ФБР. Нам нужно задать вам несколько вопросов о вашем муже. — Конечно, — сказала Софи. — Заходите. Только чай у меня холодный. Она повела их в гостиную. Холст рычал. Она приказала ему замолчать. Псы тоже были частью картины. Но недолго. Через неделю, в 02:11 ночи, на частоте 99.9 FM в Далласе снова заговорил голос. Но не мужской. Женский. Спокойный, чуть хрипловатый, с той же интонацией, что когда-то пугала весь Техас. — Доброй ночи, Даллас. Вы слушаете «Свидетельство сна». Меня зовут Софи. И я не буду рассказывать вам теории заговора. Я расскажу вам правду. Правду о вашем муже, о вашем правительстве, о «Девятых». И о том, почему я сожгу их картину дотла. В подвале на Гэстон-авеню, где когда-то стоял передатчик Джеймса, загорелся красный огонёк. Крысы разбежались. Вода капала в той же луже. И в стене, за микрофоном, по-прежнему мигала маленькая камера. Но теперь Софи смотрела в неё не со страхом, а с улыбкой. — Я знаю, что ты смотришь, Художник, — сказала она. — Теперь твоя очередь бояться.