Мертвец второго плана

      Яркий свет весеннего солнца мягко пробивался сквозь прикрытые веки, легким, но требовательным гостем, даруя нежный миг удивительного покоя телу и душе. Ветер слегка ворошил мои мягкие волосы, играя и растрёпывая их, будто мать, у которой я в детстве так любил спать на коленях, что ей приходилось меня с них сгонять, будто маленького котенка. Мышцы расслабились, накатила легкая дремота, а образы в голове все больше увлекали меня за собой, маня, хватая за руки туда, в высь, где нет ни школьных учителей, ни уроков, ни секций, ни ожиданий и никаких забот — только тихая и меланхоличная мелодия ветров морей и горных лесов. Их мерное дыхание совпало с моим, и, словно в древних сказаниях о странствующих мудрецах, я вознесся к небу, став единым с законами Неба и Земли…       Жесткий удар в ворота заставил меня дернуться и раздраженно выдохнуть. Я почти уснул, черт возьми, какому идиоту понадобилось именно в этот момент напомнить о себе в этот прекрасный момент?!       Мой взгляд, свежий и почти отдохнувший от опостылевшей реальности, с легкой ленцой проводил малый вихрь из лепестков сакуры, существовавший, казалось, несколько мгновений, но от того не менее завораживающий в своей красоте.       Глубоко вдохнув, я потянулся всем телом и резко сел, скрестив ноги по-турецки. Сладко позевывая, я обратил взгляд на телефон — звонок был минут пять назад, сейчас у класса вроде математика, а я от нее освобожден до конца года, значит, есть еще время поспать…       Но громкие удары со стороны ворот — хоть и не такие громкие как первый — все равно мешали моему настрою, а потому, руководствуясь сугубо небольшим любопытством, я спрыгнул с обсерватории на крепкий бетон школьной крыши и направился к небольшим перилам, взглянуть на нарушителя покоя.       Я вглядывался в смутную фигуру этого человека, который, словно баран, из раза в раз таранил ворота, издавая этот проклятущий грохот, выбивший меня из внутреннего равновесия. — Чертила, — тихо ругнулся я. Вот уж кого мне никогда не понять, так это проклятых алкоголиков!       Проводив грустным взглядом три фигурки, видимо, преподавателей, решивших разобрать идиота на атомы своими нравоучениями, я поднял глаза вверх, любуясь глубокой синевой прекрасного неба, тихим движением облаков и маленькими стайками птиц, летящими над нашей провинциальной академией Фудзими.       Очередной глубокий вдох донес легкий аромат дыма, едва уловимый, но очень едкий, всколыхнувший что-то давнее и полузабытое, словно из другой жизни. Я резко открыл глаза, пытаясь понять, осознать этот выбивающийся образ, но дух его уже простыл их моей головы — мимолетный и тревожащий.       Но не настолько тревожащий, как крик.       Я никогда не забуду этот крик, крик боли и непонимания, до того пробирающий, что в душу закрался страх — неужели человек за воротами преступник? Или псих?       Я обратил взгляд обратно на ворота — одна из фигур выгибалась на плитке школьного двора, продолжая кричать от боли, пока две остальные стояли в ступоре. А фигура странного гостя все продолжала их таранить. Вдруг одна из фигур словно встрепенулась — изящная и женственная, я даже узнал ее — Киоко Хаяси, учитель японского, слегка стервозная, но мягкая внутри. Единожды я видел, как она подкармливала бродячую кошку в городе — она в тот момент казалась столь очаровательной и домашней, что я даже на секунду смутился, подумав, что обознался.       Я в ступоре смотрел, как она несколько минут пытается успокоить мужскую фигуру внизу, и, должно быть, ей это удалось, ну или страдалец потерял сознание от шока. Что же этот больной ему сделал?       А потом я увидел как раненый ее укусил.       Как он вцепился в её тонкую шею, хладнокровно вырывая из нее кусок, как фонтаном вырвалась из нее кровь, как тело судорожно дернулось несколько раз, затихая. Как тварь в человеческом обличье поднялась на ноги и двинулась в сторону последней фигуры, потерявшей сознание от шока. Как начала рвать человека по частям руками и зубами, выгрызая из него целые куски плоти, которые оно видимо жрало. Меня начало мутить от волнения, зрение словно начало сжиматься в трубу, а в голове возник ужасный шум, словно я слышал каждую свою вену в нем. Я почувствовал как по щеке полилась слеза, как не могу ни на йоту сдвинуться с места, будто прикованный к полу, а еще я чувствовал, что должен смотреть.       Словно невидимые путы, сковавшие меня, говорили — вот он, твой конец, дитя островов, мерзкий, отвратительный, неотвратимый, словно я заложник этого места, словно пленник, испытуемый, неспособный изменять ни себя, ни свою судьбу, смиренно принимающий все удары злого рока. Словно я лишь шестерня в этом механизме, кукла кукловода, ведомая сценарием, режисером и хозяином в одном флаконе.       Я видел, как поднимается и Киоко, и видел, как второй отвернул морду от трупа учителя. Как они, двигаясь неустойчиво, но резво, потрусили с академии. Я проводил взглядом два их тела, проломивших стеклянную дверь первого этажа своим телом, и отвернулся к небу.       Больше оно не казалось мне безмятежным.