Зимовка

      Перелётные птицы всё чаще оставались зимовать, потому что городское тепло и еда от людей давно стали энергосберегательнее перелёта.       Ангел прочитала об этом ещё до переезда в Японию, в одной из тех статей, которые открываешь ради одной строчки, а закрываешь через три часа с ощущением, что теперь обязана знать разницу между зимовкой уток и вороньими ночёвками. Тогда это казалось забавным фактом для спора с Ястребом и проверки его знаний о себе подобных. Теперь она стояла у выхода на крышу учётного корпуса в Сидзуоке и думала, что городские птицы хотя бы сами выбирали: остаться, переждать холода или лететь туда, где тепло.       Ястреб не выбирал. Ещё месяц назад он жил в Кюсю, летал над улицами, где ветер пах морем, жареной едой и нагретым асфальтом, а солнце большую часть года не приходилось вылавливать между серыми облаками. Иногда он выбирался севернее, работал в других префектурах, возвращался, говорил, что разницы не чувствует, и снова нырял в тепло, где его крылья раскрывались шире под прямыми лучами. Сейчас Япония ушла под землю, упрямые остались снаружи, защищаясь чем придётся, а весна наступила только по календарю.       После очередного обсуждения стратегий по ликвидации Все За Одного и Шигараки Ястреба можно было найти на крыше. Он лежал на бетоне, подстелив под себя куртку от геройского костюма, и грелся, раскинув едва отросшие крылья. Перья ещё не выглядели прежними: короткие, неровные, местами светлые у основания, они топорщились, как у птенца.       Картина была бы милой, если не вспоминать первую неделю в бункере ЮЭЙ, когда Ангел всерьёз строила гипотезы, почему её любимая птичка мёрзнет, теряется в коридорах и временами смотрит на стены так, будто они каждый раз меняют расположение. Сами стратегические манёвры сводили её с ума меньше. Презрительные взгляды в её сторону тоже можно было пережить. После всего, что она успела сделать, поздно было изображать тонкую натуру, страдающую от чужого мнения.       Гораздо хуже было наблюдать, как Ястреб, профессиональный герой, который должен был ориентироваться в новом пространстве с закрытыми глазами, в бункере ЮЭЙ вёл себя так, будто его внутренний компас не просто сбоит, а бьётся о стены черепа. Первой мыслью было, что Даби сильно его приложил, и в голове что-то пострадало. Ангел не сказала это вслух, потому что Ястреб ненавидел жалость, а она разделяла это мнение. К чёрту жалость, когда нужно действовать. Врачи осмотрели его, прогнали через аппаратуру, сверились с анализами и выдали раздражающе спокойное заключение: он не болел, а восстанавливался.       Самым противным было то, что за пределами академии его топографический кретинизм исцелялся без лекарств. На улице Ястреб снова становился собой: улавливал движение за спиной, чувствовал высоту, находил кратчайший путь и за три секунды объяснял, где ближайшая безопасная точка отхода. Внутри бункера он пару раз сворачивал не туда на маршруте, который проходил утром.       Ангел провела расследование. Ястреб говорил, что внизу его перья будто слышат белый шум, а пространство вокруг становилось глухим, вязким, не цеплялось за кожу и перья. Магнитометра у неё не было, зато была коллекция причуд и достаточно злости, чтобы проверить несколько версий подряд. Одна причуда тянулась к металлу, другая отзывалась на слабые поля, третья покалывала под кожей рядом с генераторами. Этого хватило.       Бункер ЮЭЙ был не просто подземной крепостью. Он был огромной аномальной зоной для таких, как Ястреб. Мутантов здесь было не так много, и не все привязывались к магнитному полю так, как птицеподобные. Для людей это место оставалось спасением, а для Ястреба, чья птичья часть воспринимала мир тоньше и страннее, превращалось в клетку с погнутыми прутьями.       Ангел тогда долго сидела на полу возле его половины кровати и смотрела на его спину. Ястреб спал на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, потому что на ожоги всё ещё нельзя было давить. Там, где раньше начинались сильные красные крылья, теперь росли крошечные обрубки. Человеческое тело, птичья навигация, геройская привычка скрывать слабость до последнего и сверхспособность, на которую комиссия сделала высокую ставку, плохо уживались в подземной крепости.       Когда он начал мёрзнуть в бункере, Ангел испугалась снова. Сначала она думала о высоте. Если ему холодно здесь, под землёй, среди людей, что будет в небе? Что будет, когда ему придётся подняться выше крыш? Она представляла, как холод забирается под перья, сковывает мышцы, как один неверный порыв ветра становится последним, и каждый раз заставляла себя остановиться. Страх не помогал, а только тратил время.       Потом выяснилось, что эта пародия на хищника недалеко ушла от певчей птички. Ему нужно было солнце, тёплая поверхность под грудью, возможность раскрыть крылья и дать новым перьям нагреться. После таких вылазок Ястреб возвращался живее: меньше сутулился, быстрее реагировал, переставал стискивать челюсть при каждом сквозняке. Его организм не требовал невозможного. Он требовал условий, очевидных для любой птицы. Жаль, что раньше он игнорировал птицу внутри себя.       Ангел открыла дверь на крышу и вышла наружу. Ястреб лениво повернул голову. Очки лежали рядом, волосы растрепал ветер. — Прячешься от Джинса? — сказала она. — А я тебя нашла. — Профессиональная деформация, — отозвался он. — Или любовь. — Вряд ли второе. Я думала, что ты мой парень, а не домашний питомец.       Ястреб фыркнул и прикрыл глаза. Одно крыло дрогнуло, будто он хотел сложить его, но передумал. Ангел присела рядом, коснулась пальцами тёплого бетона и признала, что место он выбрал идеально. Солнце падало сюда между двумя выступами крыши, ветер не цеплял, а с края открывался обзор на двор и подходы к корпусу. Даже в состоянии полуживой ласточки он оставался собой. — А чего ты смеёшься? — спросила она. — Дети моего коллеги просили у него попугая. И знаешь что? За всё время, что он живёт, тот ни разу не попытался покончить с собой. — Не нужно сравнивать меня с другими птицами, а то буду ревновать. Я такой один. — Тогда это всё объясняет. Обычно если рядом с породистыми и необычными видами просто подышать, их уже нужно везти к ветеринару под капельницу. Ты хоть не переносишь на крыльях клещей или блох? — Ха-ха, смейся сколько хочешь, но ты сама пошла на это, признаваясь в чувствах каждый день. Раз я птица, велик шанс, что я глупо разобьюсь о лобовое стекло или окно высотки.       Ангел посмотрела на него так, что он всё-таки приподнял веки. — Шутка плохая, понял. — Удивительно быстро учишься.       Она сняла с плеч куртку и бросила ему на поясницу. Ястреб не стал спорить. Это само по себе было тревожным симптомом, но Ангел решила не давить. Иногда забота работала только тогда, когда не пыталась выглядеть заботой. — Ты знаешь, что городские перелётные птицы всё чаще остаются зимовать? — спросила она. — Надеюсь, это не подводка к тому, что ты поселишь меня в парке и будешь кормить с руки. — Нет. Я думаю, что они умнее тебя. Они хотя бы не обязаны геройствовать.       Она села рядом и позволила его крылу коснуться своего бедра. Перья были тёплыми на кончиках и прохладными ближе к основанию. Ангел осторожно провела пальцами по краю, не трогая болезненные участки, и Ястреб не отстранился. Когда-то её интерес к его птичьей природе был шуткой, способом вывести его из равновесия и заставить закатить глаза. Теперь этот интерес стал инструкцией по выживанию.       Безумие, конечно. Если бы не её фанатизм к изучению причуд, любовь к Ястребу и птицам, она бы уже выбирала крематорий или место на кладбище, пока врачи убеждали бы её, что всё идёт в пределах нормы. А оказалось, что в мире, где сверхспособности ломали физику, города становились аномально тихими, а люди с крыльями пытались изображать обычных людей, иногда правильный ответ был самым глупым.