Снег знает всё

Автобус трясло уже четвертый час. Не той приятной тряской, когда можно задремать под размеренное покачивание, а той, злой, выматывающей, когда каждый твой позвонок чувствует каждую яму на заснеженной дороге. Юджи Итадори сидел у окна и уже успел пожалеть, что не взял с собой нормальную подушку. Он прижимался лбом к холодному стеклу и смотрел, как бесконечная белая пелена сменяется чёрными силуэтами деревьев, которые возникали из ниоткуда и снова исчезали в серой мути горизонта. За окном был Хоккайдо. Настоящий, не туристический, не тот, который показывают в журналах про горнолыжные курорты, а тот, о котором молчат. Бескрайние поля, заваленные снегом так, что не видно заборов. Дороги, которые сужаются до одной полосы. Леса, где между стволами такая темнота, будто там не кончается ночь. Места, где люди живут в ста километрах от больницы и считают это нормальным. Юджи вздохнул. От его дыхания стекло запотело, и он машинально нарисовал пальцем смайлик. Получилось криво. Смайлик улыбался как идиот, и Юджи сам улыбнулся этому, потому что ну а что ещё делать, когда тебя везут на практику в самое глухое место, которое только можно было найти в префектуре. — Сколько ещё? — спросил он у водителя, хотя знал, что тот не ответит. Водитель — мужик лет шестидесяти с лицом, которое видело слишком много зим — только хмыкнул и почесал щетинистый подбородок. Он говорил только на хоккайдском диалекте, который Юджи понимал через раз, и предпочитал вообще не открывать рта. — Час, — наконец выдал водитель. — Если снег не усилится. — А если усилится? — Тогда два. Юджи прислонился к спинке сиденья и закрыл глаза. Сзади кто-то громко разговаривал по телефону — точнее, пытался, потому что связь то появлялась одной полоской, то исчезала совсем. Это был мужской голос, громкий, самоуверенный, с интонациями человека, который привык, что его всегда слушают. — Да бля, я тебе говорю, через три часа буду в городе, — голос принадлежал Исикаве Макото. Юджи узнал его сразу. Они учились на одном курсе, но никогда не общались близко — Макото был из тех, кто считал, что спорт важнее учёбы, а Юджи был из тех, кто просто хотел не вылететь из универа. — Да чего я там сделаю за неделю? Посушину соберу, отчёт накатаю за ночь, всё. В телефоне что-то бубнили. Макото закатил глаза и откинулся на сиденье, закинув ногу на ногу. Он был широкоплечим, с короткой стрижкой, в старой армейской куртке защитного цвета, которую носил круглый год. На шее у него был заметен тонкий белый шрам — операция после разрыва связок на регби. Он никогда этого не стеснялся, наоборот, любил рассказывать новым знакомым историю про то, как «чуть не выбил себе позвонок». — Слушай, — сказал он, снова в трубку, — не ной. Я тебя понял, мамуля. Да, письма. Да, привезу. Да, поем горячего. Всё, отбой. Он сбросил звонок и уставился в потолок автобуса, где болтался старый, пожелтевший плакат с правилами безопасности. «В случае аварии — сохраняйте спокойствие», — гласил плакат. Макото фыркнул. — Сохраняйте спокойствие, блять. Как будто это в автобусе сработает. Юджи не ответил. Он вообще старался не вступать с Макото в разговоры — тот был слишком громким, и от этого уставала голова. Вместо этого Юджи перевел взгляд на девушку, сидящую через два ряда от него. Морита Юка сидела в позе, которая одновременно кричала о неуверенности и демонстративной беззаботности. Она скрестила ноги, положила на колени сумку и постоянно что-то в ней перебирала — то телефон, то пудреницу, то наушники, которые она так и не надела. Её длинные чёрные волосы были собраны в хвост, но она постоянно вытаскивала из хвоста тонкие пряди и крутила их на пальце, крутила, крутила, пока они не становились похожи на маленькие спирали. На ней был огромный клетчатый шарф, который она намотала в три оборота, так что видно было только глаза и кончик носа. — Боже, какая скука, — сказала она громко, обращаясь ни к кому конкретно. — Ну реально, мы едем как на каторгу. Я думала, практика будет в Токио, ну или хотя бы в Саппоро. А тут... лес, снег, и больше ничего. — Это ты про Хоккайдо? — спросил Такуми с переднего сиденья. Он сидел, откинувшись и положив ноги на соседнее кресло, хотя на турбазу ехали ещё три человека, и им пришлось бы попросить его убрать ноги. Такуми был высоким, с модельной стрижкой и золотыми часами — подделкой, но с виду дорогой. Он всегда так одевался: чуть лучше, чем надо, чуть ярче, чем принято. — Ты вообще знаешь, где мы? Это же дикая природа. Нетронутая. Красота. Юка скривилась. — Не, ну ты послушайте его. «Нетронутая красота». Ты, Такуми, из тех, кто в походы ходит с галстуком? — А что такого? — Такуми улыбнулся, сверкнув идеально белыми зубами. — Можно быть стильным даже в лесу. — Можно быть стильным трупом, если заблудишься, — буркнул Макото с заднего сиденья. — В лесу стиль не поможет, когда медведь придет. — Медведи спят зимой, — тихо сказала девушка, сидящая у окна напротив Юджи. Он повернул голову. Это была Аой. Накамура Аой, маленькая, с короткой стрижкой каре и веснушками, рассыпанными по щекам, как мелкие коричневые звёзды. На ней были разноцветные носки, которые выглядывали из потрёпанных зимних ботинок, и старый пуховик неопределённого цвета — то ли синего, то ли серого. — Медведи в спячке до апреля. Так что не придут. — Откуда ты знаешь? — спросил Макото. — Почвоведение, — Аой пожала плечами. — Мы проходили сезонные изменения поведения животных в зависимости от структуры грунта. — Чего? — Макото вытаращил глаза. — Грунт влияет на медведей? — Влияет, — Аой кивнула, не поворачиваясь. — Там, где грунт промерзает глубже, медведи залегают раньше. Это факт. — Ты вообще существуешь? — спросила Юка, глядя на Аой с каким-то детским удивлением. — Такая маленькая, а такие вещи знаешь. Аой ничего не ответила. Она вообще мало говорила, но когда говорила, то всегда по делу. Юджи это нравилось. Рядом с такими людьми было спокойно. — А ты чего молчишь? — вдруг спросила Юка, поворачиваясь к Мегуми. — Ты вообще за всю дорогу слова не сказал. Мегуми сидел через проход от Юджи, ссутулившись, спрятав руки в карманы куртки. Его чёрные волосы падали на глаза, но он их не убирал. Он смотрел в окно на мелькающие деревья и, казалось, вообще не замечал, что к нему обращаются. — Мегуми? — Юка наклонила голову. — Ау? Ты здесь? — Здесь, — сказал Мегуми, не оборачиваясь. — И всё? Я могу говорить с тобой, или ты предпочитаешь молчать, как рыба? — Можешь говорить. — А ты отвечать? — Могу. Юка раздражённо выдохнула. — Ну ты и зануда, я смотрю. Тоже мне, принц молчаливый. Мегуми ничего не сказал на это. Просто продолжал смотреть в окно. Юджи заметил, как Юка покраснела — то ли от злости, то ли от смущения. Она отвернулась, начала крутить хвост на пальце и надула губы так, что шарф сполз с подбородка. — Он всегда такой? — спросила Юка у Юджи, указывая взглядом на Мегуми. — В смысле — такой? — Ну, молчит. И смотрит. Как будто его здесь нет. — А, ну да, — Юджи кивнул. — Он всегда такой. — И ты с ним дружишь? — А что такого? — Ничего, — Юка пожала плечами и снова завернулась в шарф. — Просто странный выбор. Юджи не стал спорить. Он давно привык, что люди считают Мегуми странным. На первом курсе они поселились в одном общежитии, и поначалу Юджи тоже думал, что этот парень — тот ещё тип. Не здоровается, не улыбается, на тусовки не ходит. Но потом как-то раз, когда у Юджи загнулся проект, и он сидел в коридоре с пустыми глазами, Мегуми просто сел рядом, ничего не спросил, не предложил помощи, просто сидел и молчал. Целый час. А потом встал и ушёл. И Юджи почему-то стало легче. С тех пор они стали проводить время вместе — иногда говорили, иногда нет, и то и другое было нормально. Автобус снова тряхнуло. На этот раз сильнее. Юка вскрикнула и схватилась за спинку переднего сиденья. — Твою мать! — Дороги плохие, — сказал водитель. — Там, дальше, вообще грунтовка начнётся. — Грунтовка? — Юка округлила глаза. — Ты серьёзно? Мы туда на автобусе поедем? — Поедем, — водитель был краток, как приговор. — Доедем. — А если нет? — Тогда пойдёте пешком. — Пешком? В снег? По колено? — По колено, — подтвердил водитель. — Две версты. До темноты успеете. Юка хотела что-то ответить, но в этот момент автобус резко свернул с основной дороги на какой-то просвет между сугробами, и все разом замолчали. Потому что за окнами больше не было ни полей, ни редких домов — только лес. Густой, чёрный, с ветками, нависающими над дорогой так низко, что казалось, они сейчас царапнут крышу. Тьма сгущалась. Не от времени суток — время было ещё раннее, около трёх часов дня — а от облаков, которые висели так низко, будто собирались упасть прямо на них. Снег пошёл сильнее. Крупные хлопья били в стекло, налипали, таяли, и через секунду на их месте уже были новые. — Страшно, — прошептала Юка. Никто не ответил. Юджи смотрел на лес и думал о том, сколько в нём может быть всего. И как легко заблудиться. И как тихо, наверное, там, среди этих стволов, когда ветер затихает. Ни машин, ни голосов, ни музыки из чужих наушников. Только снег, который скрипит под ногами, и деревья, которые скрипят под ветром. — Турбаза, — сказал водитель. — Приехали. Автобус остановился. Все разом повернули головы к окнам. Турбаза «Сикисима» оказалась двухэтажным деревянным зданием, которое, наверное, выглядело уютным летом, когда зелень скрывала облупившуюся краску и покосившиеся ступеньки. Но зимой, под серым небом, среди чёрных деревьев, она выглядела как что-то из хоррора. Окна были маленькими, затянутыми инеем, и сквозь них не было видно ни света, ни движения. Крыльцо прогнулось так, что, когда кто-то наступал на него, доски жалобно скрипели, будто просили пощады. Рядом с домом стояла поленница дров — высокие штабеля, почти в рост человека, припорошенные снегом. Чуть дальше — навес, под которым ржавел разбитый снегоход, покрытый брезентом с дырами. — Ну и местечко, — протянул Макото, вылезая из автобуса. Он натянул капюшон и огляделся. — Прям как в фильме ужасов. — Не каркай, — бросила Аой, проходя мимо него. Она несла рюкзак, который был почти такого же размера, как она сама, и шла уверенно, не глядя под ноги. — Если накаркаешь, я тебя лично закопаю в сугробе. — Ой, какие мы смелые, — Макото усмехнулся, но шаг замедлил. Юджи вышел последним. В лицо ударил ветер — не сильный, но противный, влажный, такой, который пробирается под куртку через любые молнии. Он поднял воротник и посмотрел на турбазу. На крыше действительно висели огромные сосульки — полметра, не меньше. Он вспомнил, что Мегуми говорил про них в автобусе, и усмехнулся. — Ну что, идём, поэт? — сказал он Мегуми, который стоял рядом, разглядывая сосульки с тем же бесстрастным лицом. — Идём, — ответил Мегуми. Они зашли внутрь. Запах — сначала в нос ударило деревом, старым, нагретым, потом добавился запах керосина и чего-то кислого, похожего на уксус. Внутри было темно, хотя горели две лампы — одна под потолком, другая над стойкой администратора. Стены были обиты деревянными панелями, на которых кто-то когда-то вырезал имена. «Кенджи + Саки, 2015». «Здесь был Кота». Глупые надписи, которые делают, когда скучно. — Есть кто живой? — крикнул Макото. Из подсобки вышел мужчина. Лет пятидесяти, в свитере с оленями, с седыми усами и равнодушными глазами. Он посмотрел на группу так, будто они были не людьми, а мебелью, которую привезли для расстановки. — Заезд на три дня, — сказал он без всякого приветствия. — Оплачено. Комнаты на втором этаже. Ключи на стойке. Ужин в семь. Вопросы есть? — Связь есть? — спросил Такуми, уже тыкавший в свой телефон. — Нет. — Вообще? — Вообще. Это лес, парень. Не Токио. — Твою мать, — выдохнул Такуми. Мужчина ничего не сказал. Он просто развернулся и ушёл обратно в подсобку, оставив их стоять в коридоре с рюкзаками и замерзающим дыханием. — Вот это сервис, — проворчала Рина. Она говорила в первый раз за всю дорогу, и голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым. — Три дня без интернета. Я не вывезу. — Вывезешь, — бросила Аой, уже поднимаясь по лестнице. — Люди раньше вообще без интернета жили. И ничего. — Это было давно. И те люди умерли от скуки. — Нет, они умерли от старости, — ответила Аой, не оборачиваясь. Юджи засмеялся — громко, искренне, так, что эхо разнеслось по коридору. Макото посмотрел на него с недоумением, но Юджи было всё равно. Ему нравилась Аой. Маленькая, веснушчатая, с этими её странными разноцветными носками. Она говорила то, что думала, и не боялась звучать умной. Он поднялся на второй этаж, нашёл свою комнату — двухместную, с двумя узкими кроватями, тумбочкой и окном, выходящим на лес. Стекло на окне было затянуто инеем так плотно, что сквозь него ничего не было видно — только смутный белый свет, пробивающийся откуда-то снаружи. — Я возьму эту, — сказал Мегуми, указывая на кровать у окна. — А почему не ту? — спросил Юджи. — У окна холоднее. — И ты хочешь спать на холоде? Мегуми пожал плечами. — Мне не привыкать. Юджи скинул рюкзак на пол и сел на свою кровать. Пружины жалобно скрипнули. — Слушай, — сказал он, глядя на Мегуми, который уже разбирал свои вещи, аккуратно раскладывая их по тумбочке, — как тебе эта практика? Нормально? — Нормально, — ответил Мегуми, не отвлекаясь. — Не стрёмно? — А должно быть? — Ну, не знаю, — Юджи потёр затылок. — Место глухое, народу мало. Зимой. В лесу. Мало ли. Мегуми остановился. Посмотрел на Юджи тем своим непроницаемым взглядом, из-за которого некоторые думали, что он их презирает. Но Юджи уже знал — это не презрение. Это просто пауза. Мегуми обдумывал слова, прежде чем сказать их. И иногда эта пауза длилась так долго, что люди успевали забыть, о чём спросили. — Самое страшное, — наконец сказал Мегуми, — обычно происходит не там, где ждёшь. А там, где всё спокойно. Юджи хотел спросить, что это значит, но в этот момент за стеной что-то громко упало, а следом раздался крик Юки: «Боже мой, кто оставил эту банку на полке? Я чуть не убилась!» — Похоже, наш истеричный отряд начал исследование, — усмехнулся Юджи. — Похоже, — согласился Мегуми. Они переглянулись. Юджи улыбнулся. Мегуми не улыбнулся, но уголки его рта чуть дрогнули, и Юджи счёл это за успех. За окном темнело. Снег всё падал и падал, засыпая дорогу, по которой они приехали. Через час уже никто не мог бы сказать, где была эта дорога — всё скрылось под белым, ровным, безжалостным слоем. В доме пахло старым деревом, керосином и чем-то кислым. Ужин будет в семь. До ужина оставалось два часа. Никто из них ещё не знал, что кто-то уже смотрит на них через камеры, встроенные в стены общего коридора, и записывает каждое слово. Первый вечер на турбазе «Сикисима» наступил внезапно, как будто кто-то щелкнул выключателем и погасил свет за окнами. В четыре часа уже было темно, а в пять стало совсем черно, хоть глаз выколи. Лес за окнами превратился в сплошную стену мрака, и если бы не тусклый свет, падающий от окон турбазы на снег, можно было подумать, что они находятся в космосе, в капсуле, отрезанной от всего мира. В шесть тридцать по коридорам разнесся запах еды. Не аппетитный, а тяжелый, удушающий — тушеная капуста с дешевым мясом, переваренный рис и что-то кислое, возможно, маринованные огурцы из банки, которая стояла открытой слишком долго. Запах просачивался под двери, забирался в комнаты и смешивался с запахом старой древесины и керосина. Юджи услышал голос старика, который прокричал с первого этажа короткое и грубое «Еда». Никаких вежливых «ужин подан», никаких «прошу к столу». Просто «еда», как будто он звал собак. Он поднялся с кровати, на которой пролежал последний час, слушая, как за стеной Юка разговаривает сама с собой. Он не мог разобрать слов, только интонации — то плаксивые, то злые, то вдруг смешливые. Казалось, она репетирует какой-то монолог. — Пошли, — сказал он Мегуми, который уже стоял у двери, полностью одетый, будто не собирался ложиться спать после ужина. — А то сожрут всё без нас. — Не сожрут, — ответил Мегуми. — Капусту никто не сожрет. Они вышли в коридор. Лампочка под потолком мигала с той же раздражающей частотой, что и днем. Юджи уже начал привыкать к этому мерцанию, но голова все равно болела. Он потер виски и двинулся к лестнице. Из соседней комнаты, скрипнув дверью, вышла Аой. Она была маленькой, почти незаметной в своем сером пуховике, который висел на ней как на вешалке. Пуховик был явно велик, рукава закрывали пальцы, и Аой приходилось то и дело их подтягивать. Её короткие волосы торчали в разные стороны, как после сна, но она не пыталась их пригладить. Веснушки на её щеках в тусклом свете лампы казались не коричневыми, а почти черными. — Голодная? — спросил Юджи. — Не особо, — ответила Аой. — Но если не поесть, ночью будет холоднее. Организму нужно топливо. — Ты как робот, — усмехнулся Юджи. — Топливо, энергия. — А ты как собака, — ответила Аой без злобы. — Вечно радуешься еде. — Это плохо? — Нет. Это хорошо. Значит, у тебя нет проблем с желудком. Мегуми, который шел впереди, спустился на лестницу и остановился. Снизу доносились голоса. Кто-то уже был в столовой. Первой они увидели Юку. Она сидела за длинным деревянным столом, положив локти на столешницу и спрятав лицо в ладонях. Её длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, хвост, который она носила днем, был распущен, и теперь волосы падали на лицо, и она периодически сдувала их со лба, но они снова падали. На ней был тот же огромный клетчатый шарф, которым она укуталась почти до глаз, и толстый свитер розового цвета, который она, вероятно, надела поверх футболки, потому что воротник свитера топорщился странно, будто под ним было что-то еще. Рядом с Юкой сидел Макото. Он занимал полскамейки, расставив ноги и положив одну руку на спинку стула. Его армейская куртка была расстегнута, под ней виднелась футболка с логотипом какой-то рок-группы, которую Юджи не узнал. Макото сидел с таким видом, будто весь этот ужин был его личной инициативой, и он ждал, когда остальные подойдут и начнут благодарить его за организацию. — О, пришли, — сказал Макото, увидев Юджи и Мегуми. — А мы тут уже начали без вас. Не обижайтесь. Голод не тетка. — Никто и не обижается, — ответил Юджи, садясь напротив Юки. Мегуми сел рядом с ним, ближе к стене, откуда был виден весь стол и дверь на кухню. Стол был уже накрыт. На грязной клеенке, покрытой пятнами и порезами, стояли тарелки с едой. Суп — мутный, с плавающими в нем кусками картошки и чем-то, что должно было изображать мясо. Рис — слипшийся, бледный, явно вчерашний. Хлеб — нарезанный толстыми ломтями, с подсохшей корочкой. Салат из капусты — кислый, с уксусом, от которого у Юджи сразу защипало в носу, едва он поднес тарелку ближе. Чайник стоял в центре стола, окруженный грязными кружками. Кто-то уже успел налить себе чаю — в одной кружке остались коричневые разводы на стенках, и никто не спешил их смывать. Юка подняла голову. Её глаза были красными, будто она плакала. Или не плакала, а просто терла их кулаками, когда никто не видел. Юджи заметил это, но ничего не сказал. Не его дело. — Ну и кормят, — сказала Юка, глядя на суп. — Я такое даже в школьной столовой не ела. А в школьной столовой, я вам скажу, кормили как в тюрьме. — А ты была в тюрьме? — спросил Такуми, который как раз спускался по лестнице. Он двигался медленно, грациозно, как по подиуму. Его золотые часы-подделка блестели даже при этом тусклом свете. Волосы были уложены идеально, будто он не спал на подушке, а сидел всю ночь с феном. Свитер у него был дорогой, шерстяной, серого цвета, с высоким воротником. Джинсы облегали ноги идеально, без единой складки. — Была, — ответила Юка с вызовом. — А ты? — Я предпочитаю платить налоги, — Такуми улыбнулся своей идеальной улыбкой и сел на свободное место между Аой и Риной, которые уже сидели на противоположном конце стола. Рина подняла голову, когда Такуми сел рядом с ней. Она была почти незаметна все это время, сидела тихо, положив руки на колени, и не прикасалась к еде. Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Бордовый свитер, в котором она была и днем, выглядел так, будто она в нем и спала — мятый, застиранный, с растянутым воротником. Под глазами у Рины были тени, но не от усталости, а какие-то постоянные, будто она не высыпалась годами. Она не пользовалась косметикой, и от этого её лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Ты есть будешь? — спросила её Аой, которая уже наложила себе риса и аккуратно разминала вилкой слипшиеся комки. — Не хочется, — тихо ответила Рина. — Надо есть, — сказала Аой. — Ты и так худая. Замёрзнешь ночью. — Я не замёрзну. — Замёрзнешь. Организму нужно топливо. Я же говорила. Рина слабо улыбнулась. Улыбка была вымученной, одними губами, глаза не участвовали. — Ты говорила. Аой, ты говорила много чего. Но ты не мой диетолог. — И не надо диетолога. Просто съешь кусок хлеба. Хотя бы. Рина взяла ломоть хлеба, отломила маленький кусочек, размером с ноготь большого пальца, и положила в рот. Жевала она долго, как будто не могла проглотить. Макото тем временем уже наложил себе полную тарелку супа и хлебал его так громко, что Такуми скривился. — Ты можешь не чавкать? — спросил Такуми, не скрывая раздражения. — А я чавкаю? — Макото почавкал специально громче. — Ну извини, я привык есть так, как будто это последняя еда в моей жизни. В регби так всех кормят. Быстро, много, не отвлекаться на разговоры. — В регби, — протянул Такуми. — Мы все знаем, что ты был в регби. Ты нам уже сто раз говорил. — А ты был? — Макото положил ложку и уставился на Такуми. — Нет? Тогда не умничай. — Я не умничаю. Я просто прошу есть тише. — А я просто прошу отъебаться. Юка хихикнула. Не над шуткой, а над ситуацией. Ей нравилось, когда кто-то с кем-то ссорится. Это отвлекало её от собственных мыслей, которые, судя по её красным глазам, были нерадостными. — Вы как дети, — сказала Юка. — Честное слово. Только приехали, а уже грызетесь. — А ты чего хочешь? — спросил Макото. — Чтобы мы взялись за руки и спели песню? — Нет. Я хочу, чтобы вы заткнулись оба. У меня голова болит. — У меня тоже, — сказала Рина тихо. — И печка гудит. Все замолчали. Гул печи действительно был слышен — монотонный, низкий, как будто внутри печи кто-то ворочался и вздыхал. В тишине стало слышно, как капает вода из крана на кухне. Кап, кап, кап. С интервалом в две секунды. Юджи поймал себя на том, что начинает считать эти капли и не может остановиться. Аой положила себе немного капустного салата, понюхала, отодвинула. Взяла хлеб, намазала его маслом, которое стояло на столе в мутной масленке, и надкусила. — Слушайте, — сказала она, не поднимая головы. — А вы заметили, что старик вообще с нами не разговаривает? — Заметили, — ответил Мегуми. — Он и не обязан. — Но странно, — Аой откусила еще кусок хлеба. — Мы тут одни в лесу. Хозяин должен быть общительнее. Для безопасности. — А может, он просто старый хрыч, который не хочет иметь дело со студентами, — сказал Такуми. — Я бы тоже не хотел. Студенты — это шум, мусор, пьянки. — Кто пьянки? — возмутился Макото. — Ты на себя посмотри. Ты вообще за ужином пил только чай. — Потому что я не пью. В отличие от некоторых. — Я тоже не пью! — Макото стукнул кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. Рина вздрогнула и уронила свой кусочек хлеба на пол. — Тихо, — сказал Мегуми. Все посмотрели на него. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и смотрел на дверь, ведущую на кухню. — Там кто-то есть, — сказал Мегуми. Притихли. Действительно, из-за двери доносились какие-то звуки. Шаги. Кто-то ходил по кухне. Не спеша, тяжело, волоча ноги. — Это старик, — сказал Юджи. — Готовит для себя, наверное. — Он уже поел, — ответил Мегуми. — Он ел с нами. Помните? Стоял в углу и жевал хлеб. — Ну, может, моет посуду. — Посуду он моет после того, как мы уйдем. Он так сказал. Это была правда. Старик сказал, когда они садились за стол: «Посуду оставьте в раковине. Я помою потом. Не трогайте ничего». Юка побледнела. Её лицо, и так бледное, стало почти белым, как скатерть, которой на столе не было. — Может, там кто-то чужой? — спросила она шепотом. — Не тупи, — сказал Макото, но голос у него тоже стал тише. — Откуда тут чужой? Лес вокруг. Дорогу замело. — Мало ли. — Мало ли что? Привидения? Ты в них веришь? — А ты нет? — голос Юки задрожал. — Нет, блять. Потому что я не ребенок. Шаги за дверью приблизились к выходу из кухни. Дверь скрипнула, и из темноты кухонного проема вышел не старик. Вышла девушка. Она была молодой, лет двадцати пяти, с короткими пепельными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке. На ней был грязный белый фартук поверх джинсов и серой толстовки. Она несла в руках поднос с чашками, на которых была нарисована вишня. Чашки были чистыми, в отличие от тех, что стояли на столе. — О, вы уже начали, — сказала девушка. Голос у неё был мягким, с хрипотцой, как у человека, который только что проснулся или давно не пил воды. — А я хотела чай принести. Но вы, я смотрю, сами справились. Она поставила поднос на свободный край стола и оглядела группу. Глаза у неё были светлыми, серыми, с длинными ресницами. На правой щеке, чуть ниже скулы, был маленький шрам в виде полумесяца. — А вы кто? — спросил Такуми, прищурившись. — Я? Работница. Помогаю старику. Он мой дядя. С утра уезжаю в город, но сегодня метель, так что осталась. Вы не против? — Нет, — сказал Юджи. — Мы не против. Присаживайтесь. Девушка улыбнулась и села на свободный стул рядом с Аой. Она налила себе чаю из чайника, который стоял на столе, поморщилась, потому что чай был уже холодным, но пить начала. — Меня зовут Харука, — сказала она. — Если что-то будет нужно — стучитесь в первую дверь слева. Там моя комната. — А старик? — спросил Мегуми. — Дядя спит. Он всегда рано ложится. А вы чего такие напряженные? Ужин не нравится? — Странный он какой-то, — сказала Юка. — Ваш дядя. — Он просто старый, — Харука пожала плечами. — И устал от жизни. Не обращайте внимания. — А ты? — спросил Макото, наваливаясь на стол так, что клеенка натянулась. — Ты тоже устала от жизни? — Пока нет, — Харука усмехнулась. — Дожить бы до его возраста и не свихнуться. — И то верно. Разговор как-то сам собой завязался. Оказалось, что Харука училась на биолога в Саппоро, но бросила на третьем курсе, потому что «надоело учить то, что никогда не пригодится». Она помогала дяде на турбазе третий год, зимой жила здесь, летом уезжала на Хонсю работать в цветочном магазине. — Скучно здесь, — сказала она, размешивая ложечкой сахар в чае. — Но деньги платят. И дядя один не справится. — А чего ему не справиться? — спросила Аой. — Гостей мало. — Мало, но готовить, топить, убирать — всё на нем. А он уже старый. Сердце шалит. — Жалко, — сказала Рина, и в её голосе послышалось что-то искреннее, не наигранное. — Да не жалко, — Харука махнула рукой. — Он сам выбрал такую жизнь. Уехал в лес, от всего отказался. Даже от меня, племянницы. Я его уговаривала вернуться в город, а он не хочет. — Почему? — спросил Юджи. Харука посмотрела на него долгим взглядом. Серые глаза сузились, как у кошки. — Было у него что-то, — сказала она тихо. — В прошлом. Не рассказывал. Но пахнет от него не только табаком и потом. Пахнет тюрьмой. Это особый запах. Не спутаешь. За столом повисла тишина. Никто не знал, что сказать. Юка перестала крутить волосы, замерла с поднятой рукой. Такуми перестал ковыряться в тарелке. Макото опустил ложку. — Тюрьмой? — переспросил Мегуми. — Ага, — Харука кивнула. — Но вы не бойтесь. Он не опасен. Он скорее себя обидит, чем кого-то чужого. Старый, больной, одинокий. Что с него взять? — А почему он в тюрьме был? — спросил Юджи. — Не знаю. Может, драка. Может, убийство. Не спрашивала. И вам не советую. Не лезьте в чужое прошлое. Особенно в таком месте, где до ближайшей больницы два часа на тракторе. Харука допила чай, поднялась из-за стола, собрала грязные чашки. — Я спать, — сказала она. — Завтра рано вставать, снег чистить. А вы ложитесь тоже. Завтра, если повезет, пойдете в лес за лишайниками. Она ушла на кухню, загремела посудой, потом шаги затихли. Все сидели молча. Макото первым нарушил тишину. — Убийство, блять, — сказал он. — Вот это поворот. Мы в гостях у уголовника. — Мы не знаем, что он сделал, — сказала Аой. — Может, не убийство. — А что? Тюрьма, запах... Не за неуплату налогов же сидел. — Мог за драку, — предположил Такуми. — В провинции часто сажают за драки. Если кто-то серьезно пострадал. — Или за изнасилование, — сказала Юка, и все посмотрели на неё. — Что? Мог. Тоже вариант. — Заткнись, — сказал Мегуми негромко, но так, что Юка сразу закрыла рот. Юджи посмотрел на Мегуми. Тот сидел с каменным лицом, но пальцы его рук, лежащие на столе, слегка дрожали. Не от страха. От напряжения. — Пошли, — сказал Юджи, поднимаясь. — Надо выспаться. Завтра разберемся. Они разошлись по комнатам. Кто-то шел быстро, почти бегом. Кто-то медленно, задерживаясь на лестнице и глядя в темноту первого этажа. Юджи закрыл дверь их комнаты на щеколду. Щеколда держалась на одном гвозде и при малейшем давлении должна была отлететь, но Юджи все равно задвинул ее. — Ты веришь этой девушке? — спросил он Мегуми, который уже лежал на кровати, глядя в потолок. — Не знаю. — Она сказала, что он сидел. — Она сказала, что пахнет тюрьмой. Это разные вещи. — Ну, пахнет или сидел — какая разница. — Разница есть, — Мегуми повернул голову, посмотрел на Юджи. — Если он сидел, он может быть опасен. Если просто пахнет — может, это она придумала. — Зачем ей врать? — Откуда я знаю. Люди врут постоянно. И не всегда для того, чтобы навредить. Иногда просто так. От скуки. Юджи лег на кровать, закрыл глаза. Перед глазами все еще стояло лицо Харуки с маленьким шрамом на щеке. Серые глаза, спокойный голос. Что-то в ней было не так. Что-то, что он не мог уловить, но чувствовал нутром. — Ладно, — сказал он. — Завтра разберемся. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответил Мегуми. Юджи закрыл глаза и долго лежал без сна, прислушиваясь к звукам турбазы. Ветер выл в трубе. Вода капала из крана. Где-то на втором этаже скрипнула половица. Потом еще одна. Потом шаги затихли. Печь гудела ровно и монотонно. В этом гуле было что-то успокаивающее, почти колыбельное. Юджи уснул, когда часы на стене пробили час ночи. Ему снился лес. Деревья, покрытые инеем, стояли неподвижно, как солдаты. Между ними ходил кто-то в черном. Юджи не видел лица, но чувствовал, что этот кто-то смотрит прямо на него, сквозь снег, сквозь расстояние, сквозь сон. Он проснулся в холодном поту и долго смотрел в потолок, пока не понял, что это был просто сон. Просто сон. В три часа ночи, когда все уже спали, кто-то медленно прошел по коридору первого этажа, остановился у двери в подсобку, где спал старик, постоял минуту, потом прошел к входной двери, проверил замок, подергал ручку, удовлетворенно хмыкнул и вернулся обратно. В турбазе «Сикисима» кто-то не спал. И этот кто-то точно не был стариком. В комнату просочился холод. Не тот холод, который чувствуешь кожей, а тот, который проникает в кости, в суставы, в самый центр тела, где прячется тепло, и высасывает его оттуда медленно, методично, как шприц высасывает кровь из вены. Юджи лежал на кровати, укрывшись двумя одеялами и собственной курткой, но всё равно чувствовал, как мороз пробирается под них, находит маленькие щели, через которые можно заползти к телу, и заползает, растекается по спине, по ногам, по рукам. Он открыл глаза. В комнате было темно, но не полностью — сквозь заледеневшее окно пробивался бледный, молочный свет, тот самый, который бывает только зимой, когда небо затянуто облаками, а снег отражает то, что осталось от солнца. Юджи повернул голову. Мегуми сидел на своей кровати, поджав ноги под себя, и смотрел в стену. На его лице не было никакого выражения — ни усталости, ни бодрости, ни раздражения, ничего. Юджи сел, свесил ноги с кровати. Пол был ледяным, половицы покрыты тонкой коркой инея, который намерзал за ночь, даже несмотря на то, что печь топили до утра. Он пошевелил пальцами ног, растёр один о другой, надел носки, потом ещё одни носки поверх первых, потому что два слоя — это не роскошь, а необходимость в таком месте. Из коридора донёсся звук шагов. Лёгких, быстрых. Не старик. Старик шаркал, волочил ноги, будто ему было лень отрывать подошвы от пола. Эти шаги были другими — упругими, уверенными. Дверь их комнаты открылась без стука. На пороге стояла Харука. На ней был тот же грязный фартук, что и вчера, но под ним вместо толстовки — тёплая флисовая кофта синего цвета. Волосы собраны в тугой пучок на затылке, лицо свежее, без следов усталости. — Завтрак через полчаса, — сказала она. — Я хочу успеть выехать до десяти, пока снег снова не пошёл. Так что поторопитесь. Она посмотрела на Мегуми, потом на Юджи, кивнула, будто проверяла, живы ли они, и вышла, не закрыв за собой дверь. Юджи встал. Натянул джинсы поверх пижамных штанов, потому что пижамные штаны были тонкими, а джинсы хотя бы немного держали тепло. Потом свитер — старый, растянутый, с катышками на рукавах. Потом толстовку поверх свитера. Потом куртку. — Ты голодный? — спросил он у Мегуми. — Нет. — А есть будешь? — Придётся. — Почему придётся? — Потому что неизвестно, когда будет следующий раз. Харука уезжает. Старик готовить не будет. Будем сами себе еду разогревать. — Ты думаешь, она не вернётся? — Не знаю. Я не думаю. Я просто предполагаю. Они вышли в коридор. Лампочка под потолком горела ровно — ни мигания, ни мерцания. Кто-то починил проводку, пока они спали, или просто электричество пришло в себя после вчерашней метели. Из комнат доносились голоса. Кто-то кашлял — глухо, надрывно. Кто-то топал ногами, обуваясь. Кто-то разговаривал по телефону, которого не было слышно собеседника, потому что связи не было, но человек всё равно говорил, будто привычка была сильнее реальности. Юка вышла из своей комнаты одновременно с ними. На ней был тот же огромный клетчатый шарф, которым она укуталась почти до глаз, и розовая кофта, которая выглядела тонкой даже на вид. Волосы она не собрала в хвост — они рассыпались по плечам влажными прядями, будто она только что умылась холодной водой и не стала их сушить. Она посмотрела на Мегуми. — Доброе утро, — сказала она. Голос у неё был сиплым, будто она долго молчала или долго говорила во сне. Мегуми кивнул, не глядя на неё, и пошёл к лестнице. Юка закусила губу. Юджи заметил, как её пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки, и как она через секунду разжала руки, будто заставила себя успокоиться. Она пошла за Мегуми, держась на расстоянии трёх шагов, не приближаясь, но и не отставая. Лестница скрипела под ногами. Каждая ступенька жаловалась на своём языке — одни пищали тоненько и жалобно, другие гудели басом, как больные животные. На первом этаже пахло капустой и жареным луком. Харука уже возилась на кухне, и этот запах смешивался с запахом керосина от печи и старой древесины от стен. В столовой было почти тепло. Печь гудела ровно, монотонно, как огромный спящий зверь, который переваривает пищу во сне. На столе уже стояли тарелки с рисом, маленькие плошки с мисо-супом, в котором плавали тонкие полоски водорослей и кубики тофу, и чайник, из носика которого поднимался густой пар, закручивающийся в спирали. Харука вышла из кухни с подносом, на котором лежали куски рыбы — маленькие, сухие, с подпаленной кожей, с торчащими мелкими костями, которые надо было выковыривать зубами. Она поставила поднос на стол, вытерла руки о передник и оглядела студентов, которые потихоньку собирались в столовой. — Садитесь, — сказала она. — Ешьте быстро. Я хочу уехать, пока снег не начался снова. Метель, говорят, будет ещё дня три, так что если я не выеду сейчас, то не выеду вообще. — А куда ты? — спросил Макото, плюхаясь на стул и сразу накладывая себе рыбы, даже не дождавшись, пока остальные сядут. — В Асахикаву. За продуктами и лекарствами для дяди. У него сердце болит, таблетки заканчиваются. Если я не привезу новые, он может не пережить следующую метель. — А мы? — спросила Аой, уже сидящая на своём обычном месте в конце стола, положив руки на колени и не прикасаясь к еде. — А вы будете здесь. С дядей. Он покормит вас, покажет, что делать. Если что-то случится — стучитесь к нему в подсобку. Он не любит, когда его беспокоят, но в экстренном случае поможет. — А если экстренный случай случится с ним? — спросил Такуми, разливая себе чай из чайника. Чай был чёрным, крепким, почти чёрным, и от него пахло сухофруктами. Харука замерла на секунду. Её серые глаза сузились, шрам на щеке в виде полумесяца дёрнулся, будто под кожей что-то шевельнулось. — Тогда будете думать сами, — сказала она. — Рация в подсобке, на полке. Я покажу вам, как пользоваться, перед отъездом. — Оптимистично, — сказал Макото с набитым ртом. — Реалистично, — ответила Харука. — В таких местах надо думать о худшем, тогда худшее не случается. Она ушла на кухню и вернулась с большим термосом, поцарапанным, с отколотой крышкой, обмотанным синей изолентой. — Чай тут горячий, пейте сколько хотите. Я пошла собираться. После завтрака все вышли на крыльцо смотреть, как Харука отъезжает. Снегоход стоял у сарая, накрытый старым брезентом с дырами, сквозь которые виднелись покорёженные металлические детали. Она сняла брезент, проверила двигатель — дёрнула за шнур, мотор чихнул, закашлял, завёлся с третьей попытки. Залила бензин из канистры, которую принесла из подсобки, зачем-то постучала по покрышкам ногой, хотя на снегоходах покрышки не накачивают. Делала она всё быстро, уверенно, без лишних движений, как человек, который делал это сотни раз и мог делать с закрытыми глазами. Студенты стояли на крыльце, кутаясь в куртки, натянув капюшоны на головы. Ветер стих, но мороз стал сильнее — тот самый мороз, который не чувствуешь сразу, а замечаешь только тогда, когда начинают неметь щёки и пальцы. Снег больше не падал, но лежал везде — на крыльце, на перилах, на ступеньках, на поленнице, на снегоходе, на ветках деревьев. Мир стал белым и плоским, без теней, потому что небо было затянуто облаками так плотно, что солнце не могло пробиться. Харука надела шлем, села на снегоход, завела двигатель. Мотор зарычал, взревел, и в этом рёве было что-то тревожное, будто зверь просыпался после долгой спячки и не понимал, где он и кто его разбудил. — Я через пару дней, — крикнула она, перекрывая шум. — Если не вернусь через три — значит, завалило дороги окончательно. Не паникуйте. Дядя знает, что делать. Еды вам на неделю хватит, дров тоже. — А если вы не вернётесь вообще? — спросила Юка. Голос у неё дрожал, и не от холода. Харука посмотрела на неё через шлем. Не видно было глаз, только отражение белого снега в стекле, бледное, расплывчатое. — Вернусь, — сказала она. — Куда я денусь. Снегоход рванул с места, оставляя за собой след, который сразу начал заметать ветер. Харука проехала по дороге, объехала сугроб, выскочила на лёд замёрзшей реки и скрылась за поворотом, за высокими соснами, которые росли у самой кромки воды. Через минуту звук двигателя затих. Стало тихо. Очень тихо. Только снег скрипел под ногами, когда кто-то переступал с места на место, и ветер иногда вздыхал в трубе. — Ну и хуй с ней, — сказал Макото, разворачиваясь к двери. — Сами справимся. Тут всего три дня, не в тайге. — В тайге, — поправил Мегуми. — Мы в тайге. Тайга начинается за этой поленницей и идёт до самого Охотского моря. Триста километров леса без единой деревни. — Спасибо за лекцию по географии, — Макото закатил глаза. — Я понял. Мы в жопе мира. И чё теперь? Будем сидеть и бояться? — Никто не боится, — сказал Такуми. — Дороги завалило, связи нет, ближайшая помощь — через три дня, если Харука доберётся до Асахикавы и если оттуда кто-нибудь вообще приедет. В такой снег техника не пройдёт. Так что мы одни. — Спасибо, Аой, — сказал Юджи. — Ты подняла настроение. — Я не собиралась поднимать, — ответила Аой. — Я просто говорю, как есть. Если врать себе, станет только хуже. Они зашли в дом. Старик сидел в столовой, на том же месте, что и вчера — у стены, под старой фотографией в деревянной рамке, на которой были какие-то горы и маленькие фигурки людей, слишком маленькие, чтобы разобрать лица. Он пил чай из железной кружки, не торопясь, глядя в одну точку — на стену, на которой висели старые лыжи, покрытые пылью. На столе перед ним лежал кусок хлеба, намазанный маслом, и маленький нож с чёрной рукояткой — тупой, старый, с зазубринами на лезвии, которым можно было резать хлеб, но не мясо. — Дядя, — сказала Аой, подходя ближе. — А мы сегодня в лес пойдём или нет? Старик поднял на неё глаза. Глаза у него были выцветшими, голубовато-серыми, с красными прожилками на белках, как у человека, который много пил или много не спал. Он посмотрел на неё долго, тяжело, будто решал, заслужила ли она ответа или можно просто промолчать. — Не пойдёте, — сказал он. — Снег рыхлый. Под снегом — овраги, ямы, корни. Провалитесь. Ноги переломаете, позвонки сломаете. А мне потом вас вытаскивать и под обвинение идти. Сидите в доме. — А практика? — спросил Такуми, подходя ближе. — Нам нужны образцы. Без них зачёт не поставят, а без зачёта — стипендия. Вы понимаете? — Мне насрать на твою стипендию, — ответил старик. — Я отвечаю за ваши головы. В лес нельзя. Точка. Он поднялся из-за стола, взял хлеб, масло и нож с чёрной рукояткой и ушёл в подсобку, не оглядываясь. Дверь за ним захлопнулась, и щёлкнул замок — он заперся изнутри. Макото проводил его взглядом. — Доброжелательный дед, — сказал он. — Настоящая душа компании. — Он просто старый, — сказала Юка. — Мой дед тоже такой. Ворчливый, всех посылает на три буквы. Но внутри добрый. — Откуда ты знаешь, что он внутри добрый? — спросил Такуми. — Может, он внутри злой. Или внутри у него пустота. Может, он специально сюда уехал, чтобы его никто не трогал. Юка не нашлась, что ответить. Скука навалилась быстро. Когда ты заперт в доме посреди леса, у тебя нет интернета, нет телефона, нет телевизора, даже радио не работает, потому что батарейки сели и новых нет — тогда остаётся только одно. Смотреть друг на друга. Разговаривать. Или не разговаривать. Часы на стене столовой показывали одиннадцать утра. До вечера оставалось ещё девять часов. Девять часов в одной комнате с людьми, которых ты не выбирал, с которыми ты не хотел бы застрять в лифте, не то что в тайге. Макото нашёл колоду карт в ящике комода. Карты были старыми, засаленными, с загнутыми углами и потёртыми рубашками. Некоторые слиплись, и их приходилось отдирать друг от друга ногтями. — Играем, — объявил он, садясь за стол. — В дурака. Или в кинг. Кто во что умеет. — Я не умею, — сказала Аой, садясь напротив. — Научишься. Это не твои лишайники, просто карты. — Я не хочу, — сказала Рина. Она сидела в углу столовой на старом стуле с прямой спинкой, положив руки на колени. Она в первый раз за всё утро подала голос, и голос у неё был тихим, безжизненным, как у человека, который говорит, потому что надо что-то сказать, а не потому что есть что сказать. — У меня голова болит, — добавила она. — Я пойду в комнату. Она поднялась со стула. Двигалась медленно, будто каждый шаг давался с трудом. В плечах была какая-то скованность, неестественная, будто она нёс невидимый груз. — Ты в порядке? — спросил Юджи. — В порядке, — ответила Рина, не оборачиваясь. — Просто голова. Она вышла из столовой и начала подниматься по лестнице. Ступеньки скрипели под её ногами, и Юджи почему-то считал эти скрипы — один, два, три, четыре, пять, шесть. Потом скрипы стихли. Дверь на втором этаже открылась и закрылась. — С ней всё нормально? — спросил Юджи у Аой, которая сидела ближе всех к Рине во время завтрака. — Не знаю, — Аой пожала плечами. — Мы живём в одной комнате, но она почти не говорит. Ничего не рассказывает о себе. Спрашиваю — отвечает односложно. Какая погода — нормально. Как настроение — ничего. Чем занимаешься — учусь. Тяжело с ней. — Может, у неё проблемы дома, — предположил Макото, тасуя карты. — Родители разводятся или типа того. — Или парень бросил, — добавила Юка. — Бывает такое, человека ломает. Ходишь как тень, ничего не хочешь, ни с кем не говоришь. — Ты по себе судишь? — спросил Такуми, глядя на неё с лёгкой усмешкой. Юка покраснела. — Нет, я... просто знаю. — А ты вообще что-нибудь знаешь, кроме своей школьной драмы? — Отъебись, Такуми. — Какая грубость. А говорила про воспитание. — Хватит, — сказал Мегуми. Он вошёл в столовую, держа в руках книжку — старый детектив, который нашёл в тумбочке в своей комнате. Книжка была потрёпанной, с жёлтыми страницами и запахом пыли. — Если хотите играть — играйте. Если ссориться — выходите на улицу, там и ссорьтесь. Нам ещё два дня вместе сидеть. — Слышали? — Макото усмехнулся, раздавая карты. — Самый тихий из нас сказал самое умное. Давайте играть, пока не поубивали друг друга. Они сели за стол. Юджи, Макото, Такуми, Юка, Аой. Мегуми сел в стороне, на старый диван, обтянутый выцветшим вельветом, раскрыл книгу, но не читал — смотрел поверх страницы на игроков, на их жесты, на их лица. Макото раздал карты. Играли в простую игру — кто больше наберёт взяток, старые правила, которым его научил отец. Аой сначала путалась, пропускала ходы, переспрашивала, но быстро врубилась и через время уже обыгрывала Макото, который от этого бесился. — Да как так-то, — говорил он, швыряя карты на стол после третьего проигрыша. — Ты что, шулер? — Я просто внимательная, — ответила Аой, забирая очередную взятку. — Ты свои карты не закрываешь. Я вижу, что у тебя на руках. — Так нечестно! — Честно. Не подглядывай в свои карты так демонстративно — и я не увижу. Юка хихикнула. Ей нравилось, как Аой ставит Макото на место. Макото это не нравилось, но он продолжал играть, потому что больше нечем было заниматься. Такуми играл без энтузиазма. Он смотрел в свои карты, потом в окно, потом на дверь, потом снова в карты. Его дорогой свитер сидел идеально, даже после сна без складок, а волосы были уложены так, будто он только что вышел из парикмахерской. Юджи заметил, что Юка почти не смотрит на свои карты. Она смотрела на Мегуми. Он сидел на диване, перелистывал страницы, но глаза его двигались не по строчкам — он не читал, просто водил взглядом по буквам, чтобы создать видимость занятости. Юка смотрела на его профиль, на его чёрные волосы, падающие на лоб, на его руки, которые держали книгу. Смотрела так, будто хотела запомнить каждую деталь, каждую чёрточку. Аой выиграла шестую партию подряд. Макото отодвинул стул, встал, прошёлся по комнате, засунув руки в карманы армейской куртки. — Скука смертная, — сказал он. — Давайте играть на желания. Чтобы интересно было. — На какие желания? — спросил Такуми, откладывая карты в сторону. — Ну, например, кто проиграет, тот выполняет желание победителя. — Какое желание? — Любое. В пределах разумного. — Определи «разумное», — сказал Юджи. — Ну, не прыгать с крыши, не целоваться с дедом, не выбегать голым на мороз. Всё остальное — можно. Аой подумала секунду, посмотрела на свои карты, потом на Макото. — Идёт, — сказала она. — Тогда сдавай заново, — Макото снова сел за стол. Он сдал карты. На этот раз его лицо было сосредоточенным, без обычной бравады. Он сжал карты веером, перебрал их, переложил, снова перебрал. Игра началась. Макото играл агрессивно, ходил с крупных карт, бил чужие взятки тузами, не жалел козырей. Аой играла спокойно, ждала, копила силы, иногда пропускала ход, хотя могла бы взять. Такуми смотрел на них с ленивым интересом. Юка почти не играла — она сбрасывала карты как попало, проигрывала взятку за взяткой, потому что её мысли были не за столом. В итоге проиграла Юка. Не потому, что она была слабой, а потому, что она вообще не пыталась выиграть. — Желание, — сказал Макото, потирая руки. — Признайся, кто тебе нравится. Юка замерла. — Что? — Признайся при всех, кто тебе нравится. Парень или девушка — без разницы. Назови имя. Юка покраснела. Сначала щёки, потом уши, потом шея. Она сжала край стола так, что побелели пальцы. — Это... это нечестно, — сказала она. — Почему? — Потому что... это личное. — Мы играли на желания. Ты согласилась. Правила знала. — Но я не думала, что ты спросишь такое. — А что ты думала? Что я попрошу тебя принести чай? Юка опустила голову. Волосы упали на лицо, закрыли его, как занавес. — Ну? — Макото настаивал. — Ждём. Юка подняла глаза. Посмотрела на Мегуми. Он сидел на диване, не глядя в её сторону. Перелистывал страницу, хотя, наверное, даже не видел, что на ней написано. — Мегуми, — сказала Юка тихо, почти шёпотом. — Мне нравится Мегуми. В столовой стало тихо. Даже печь, казалось, затихла, чтобы послушать. Мегуми не поднял головы. Он перевернул ещё одну страницу. Юка сидела, глядя на него, и в её глазах было что-то отчаянное, обречённое. Она ждала реакции. Хотя бы взгляда. Хотя бы кивка. Ничего. Юджи почувствовал, как напряглась спина Мегуми. Он не показывал этого, но Юджи знал — Мегуми слышал. Мегуми всегда всё слышал. Он просто не хотел отвечать. — Ну вот, — сказал Макото, нарушая тишину. — Призналась. Желание выполнено. Играем дальше. — Я не хочу, — Юка встала из-за стола. — Устала. Пойду в комнату. Она вышла. Походка у неё была неестественно прямой, будто она заставляла себя идти, хотя хотелось упасть на пол и разреветься. Аой посмотрела на дверь, потом на Мегуми. — Ты мог бы хоть что-то сказать, — произнесла она тихо. — Что сказать? — Мегуми поднял глаза от книги. — Она выполнила желание. Я не просил её об этом. — Она страдает, — сказала Аой. — Ты видишь. — Я вижу, — ответил Мегуми. — Я не обязан это лечить. Он снова уткнулся в книгу. Такуми усмехнулся. — Ну и компания. Маньяк-дед, истеричка, молчун и веснушчатый гений карточных игр. Нас кто-нибудь снимает? Это было бы отличное реалити-шоу. — Заткнись, Такуми, — сказал Юджи. — Я просто пошутил. — Шутки у тебя, как у деда. — У какого деда? У того, который сидел в тюрьме? — Ты сам не знаешь, сидел или нет. А языком треплешь. — А ты защищаешь старика, которого знаешь пять минут? — Я защищаю не старика, — Юджи повысил голос. — Я защищаю то, что мы не знаем правды. А ты придумываешь факты на пустом месте. — Хватит, — сказал Мегуми, не отрываясь от книги. — Хватит уже. Все устали. Все на нервах. Не надо ссориться из-за того, что не имеет значения. — А что имеет значение? — спросил Такуми. — Еда, тепло и чтобы никто не умер до приезда Харуки. — Оптимистично, — сказал Макото. — Реалистично, — ответил Мегуми. После обеда напряжение только усилилось. Солнце так и не показалось, небо висело серой тяжёлой массой, готовой рухнуть вниз. Ветер поднялся снова, завыл в трубе, заскрёб по стенам, застучал в окна. Юка ходила по коридору второго этажа, от своей комнаты до комнаты Юджи и Мегуми, и обратно. Она надеялась, что Мегуми выйдет. Он не выходил. Она остановилась у его двери. Подняла руку, чтобы постучать, и замерла. Сжала кулак, разжала. Стукнула тихо, два раза. — Кто там? — раздался голос Юджи. — Это я, — сказала Юка. — Юка. — Чего тебе? — Мегуми там? — Здесь. — Можно его? Юджи открыл дверь. Мегуми сидел на кровати, в той же позе, что и утром — поджав ноги, уставившись в стену. — Мегуми, — сказала Юка, переступая порог. — Можно с тобой поговорить? — Говори. — Не при Юджи. Юджи поднял брови, посмотрел на Мегуми. Мегуми кивнул. Юджи вышел, закрыв за собой дверь. Юка осталась одна с Мегуми. Она стояла у двери, теребя край шарфа. — Ты слышал, что я сказала за столом? — спросила она. — Слышал. — И ничего не ответил. — Я не знал, что надо отвечать. — А как обычно отвечают, когда человек признаётся в симпатии? — Не знаю, — Мегуми посмотрел на неё. — Я никогда не был в такой ситуации. — Врёшь. — Не вру. Юка подошла ближе. Сделала два шага, три. Остановилась в метре от его кровати. — Ты мне нравишься, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты это знал. Может, ты не такой, как все, может, ты молчишь и смотришь в стену, но мне это нравится. Ты не притворяешься. Ты настоящий. — Я просто тихий, — ответил Мегуми. — Ты больше, чем тихий. Ты... спокойный. Внутри. У меня внутри всё время шторм, а рядом с тобой становится тише. — Это пройдёт, — сказал Мегуми. — Когда мы уедем отсюда, ты забудешь. — Не забуду. — Забудешь. — Ты не можешь знать, что я забуду. — Знаю. Потому что ты влюбляешься в образ. В тишину. В загадку. А внутри меня нет ничего загадочного. Я просто человек, который не любит много говорить. Юка закусила губу. Глаза её наполнились слезами, но она не дала им упасть. — Ты жестокий, — сказала она. — Правдивый, — ответил Мегуми. — Это хуже. Юка развернулась и вышла. Дверь она не хлопнула — закрыла тихо, аккуратно, но от этого стало только больнее. Юджи стоял в коридоре, прислонившись к стене. — Ты жёстко с ней, — сказал он, когда Юка ушла. — Лучше жестко сейчас, чем мягко и с надеждой, — ответил Мегуми. — Надежда убивает больше, чем правда. — Откуда ты это взял? — Из книжки. Он показал на детектив, который лежал на кровати. — Там персонаж так сказал. — Ты серьёзно берёшь жизненные советы из бульварных детективов? — А ты из чего берёшь? Из манги? Юджи усмехнулся. — Ладно, проехали. Вечером ужин прошёл в полной тишине. Старик не вышел. Харука уехала, и никто не готовил горячее. На столе стояли вчерашние остатки, холодный рис, куски рыбы, которую никто не ел, и чай, который давно остыл. Юка не спускалась. Аой принесла ей еду в комнату, постучала, но Юка не открыла. — Оставь у двери, — сказала она из-за двери голосом, который звучал так, будто она только что плакала. Аой поставила тарелку на пол и ушла. Рина тоже не спускалась. Никто не видел её со второй половины дня, когда она ушла в свою комнату. — Может, её проверить? — спросил Юджи, когда они собрались в столовой. — Зачем? — сказал Мегуми. — Она взрослая. Хочет — выйдет. Не хочет — не выйдет. — А вдруг ей плохо? — Если плохо, она скажет. — Ты в этом уверен? — Нет. Но я не буду ломиться в чужую комнату. Юджи не стал спорить. Но внутри у него росло беспокойство, какое-то смутное, без причины, без объяснения. Просто ныло под ложечкой, и всё. Ночью, около одиннадцати, метель стихла. Ветер перестал выть, снег перестал бить в окна, и стало очень тихо. Не той тишиной, которая успокаивает, а той, которая заставляет прислушиваться, ждать, бояться. Юджи лежал на кровати, глядя в потолок, и думал о том, как странно чувствует себя Мегуми. С одной стороны, он сказал Юке правду. С другой стороны, он не мог отделаться от мысли, что Мегуми просто боится привязываться к людям. Что за этим молчанием и отстранённостью прячется кто-то, кто уже много раз терял и не хочет терять снова. Он не знал, правда это или его собственные фантазии. В коридоре скрипнула половица. Звук был тонким, жалобным, как будто доска долго сдерживалась и наконец решила пожаловаться. Юджи лежал на кровати, укрытый двумя одеялами и собственной курткой, но холод уже пробрался под все слои и добрался до позвоночника. Он приподнялся на локте, вслушиваясь. Тишина. Потом снова скрип, но уже другой, более низкий, будто половица прогнулась под тяжестью. Мегуми не спал. Он сидел на своей кровати, поджав ноги по-турецки, и смотрел на дверь. В комнате было темно, лампочка в коридоре погасла ещё час назад, и единственным источником света была луна, которая иногда выглядывала из-за облаков. Её бледный свет пробивался сквозь заиндевевшее окно, падал на пол, на стены, на лицо Мегуми, делая его похожим на маску. — Ты слышал? — шёпотом спросил Юджи. — Да, — ответил Мегуми так же тихо. Снова скрип. Теперь уже шаги. Лёгкие, почти неслышные, такие, какими ходят люди, когда не хотят, чтобы их заметили. Не старик. Старик шаркает, волочит ноги, будто ему лень отрывать подошвы от пола. Эти шаги были осторожными, крадущимися. Кто-то шёл по коридору второго этажа от лестницы в сторону комнаты Рины и Аой. Юджи задержал дыхание. Он считал шаги. Один, два, три, четыре. Пауза. Пять, шесть, семь, восемь. Шаги замерли. Тишина. Потом скрипнула дверь. Не та, за которой они лежали, а дальше, где-то в конце коридора. Потом снизу донёсся другой звук. Протяжный, жалобный скрип — открывалась входная дверь. Петли не смазывали много лет, и они пели каждый раз, когда кто-то выходил на крыльцо или заходил внутрь. Этот звук Юджи уже знал. Он слышал его днём, когда Харука выходила на улицу, и вечером, когда старик выносил мусор. Юджи сел на кровати. Свесил ноги. Пол был ледяным, половицы покрыты тонкой коркой инея, который намерзал за ночь. Он нашарил ногами ботинки, стоящие у кровати, сунул ступни внутрь, даже не зашнуровав. Пальцы ног сразу упёрлись в холодную кожу, но времени возиться не было. Он натянул куртку прямо поверх пижамы. Пижама была тонкой, хлопковой, с короткими рукавами, и холод сразу пробрался под неё, но переодеваться было некогда. Молнию на куртке он дёрнул так резко, что она заела на середине, пришлось дёрнуть снова, и она поддалась. — Ты куда? — спросил Мегуми. — Посмотрю. — Один? — Один. — Я с тобой. Они вышли в коридор. Лампочка под потолком не горела. Может, перегорела, может, электричество снова начало барахлить — здесь всё барахлило, от печи до крана на кухне. Коридор был тёмным, хоть глаз выколи. Юджи вытянул руку вперёд, коснулся стены. Стена была холодной, шершавой, с какими-то неровностями, будто штукатурка осыпалась и никто не заделывал дыры. Он двинулся вперёд, держась за стену. Под ногами скрипели половицы, и каждый скрип казался ему оглушительным, хотя на самом деле звуки были тихими. Просто в полной тишине любой шум звучит как выстрел. Мегуми шёл за ним. Юджи не слышал его дыхания, не слышал шагов. Только иногда чувствовал лёгкое движение воздуха за спиной — Мегуми приближался, и тогда становилось чуть теплее. Они добрались до лестницы. Ступеньки скрипели под весом, каждая на свой лад. Одни пищали тоненько и жалобно, другие гудели басом, как больные животные. Юджи спускался медленно, держась за перила. Перила шатались, и если бы он облокотился на них сильнее, они могли бы оторваться от стены вместе с куском дерева. На первом этаже было темно, как в подвале. Печь в столовой почти погасла, только красные угли тлели сквозь щели в дверце, и от них тянуло сухим жаром и дымом. В воздухе пахло пеплом и старой древесиной. Юджи прошёл через столовую к входной двери. Входная дверь была приоткрыта. Не настежь, а так, на ширину ладони, но этого хватило, чтобы в дом ворвался холод. Снаружи тянуло свежим снегом и чем-то ещё. Чем-то металлическим, острым, таким, от чего у Юджи свело скулы. Он толкнул дверь. Дверь открылась с протяжным стоном, и он вышел на крыльцо. Никого. Луна висела низко, огромная, жёлтая, с чёткими краями, как будто кто-то вырезал её из бумаги и наклеил на небо. Облака разошлись ровно настолько, чтобы луна пробилась, и весь снег вокруг засветился мертвенно-бледным светом. Этот свет был неправильным. Он не грел, не радовал, он делал всё вокруг плоским, мёртвым, каким-то ненастоящим. Было холодно. Очень холодно. Такой холод бывает только на Хоккайдо глубокой зимой, когда термометр показывает минус двадцать, но кажется, что все пятьдесят. Холод пробирался под куртку, под свитер, под пижаму, добирался до костей и высасывал тепло оттуда. Юджи вдохнул, и воздух обжёг ноздри, заставил глаза слезиться. Он посмотрел на снег. Следы. Свежие, чёткие, с продавленными краями, где снег ещё не успел осыпаться. Они вели от крыльца в сторону леса, к поленнице. Следы были глубокими — человек проваливался в снег почти по колено. Обувь была мужской или женской, Юджи не мог определить, но размер был средним. Не великан, не ребёнок. — Смотри, — сказал он Мегуми, указывая на следы. Мегуми подошёл, наклонился. Рассмотрел. Провёл пальцами по краю одного следа, не касаясь внутренней части. — Один человек, — сказал он. — Вышел из дома, пошёл к лесу. Не бежал, шёл спокойно. Шаг ровный, не сбивался. Не оглядывался. — Кто? — Не знаю. Проверим. Они вернулись в дом. Юджи нашёл фонарик на полке у двери. Старый, пластиковый, с пожелтевшей линзой. Он нажал на кнопку — фонарик замигал, потом загорелся ровным жёлтым светом. Мегуми достал свой из кармана куртки. Маленький, чёрный, металлический, с ярким белым лучом. Юджи не знал, зачем Мегуми всегда носит с собой фонарик, но сейчас был благодарен за эту привычку. Следы были свежими. Снег только начал засыпать их — тонкий слой, прозрачный, как паутина. Значит, человек вышел пять, может быть, десять минут назад. Юджи пошёл по следам. Медленно, переставляя ноги с осторожностью. Не хотелось затаптывать следы, хотя, возможно, это уже не имело значения. Мегуми шёл за ним, на полшага сзади. Их тени от фонариков плясали на снегу, длинные, искажённые, похожие на каких-то чудовищ. Следы вели к поленнице. Высокие штабеля дров, сложенных в два ряда. Поленья были разной длины, разной толщины, некоторые покрыты снегом, некоторые чёрные, мокрые, замёрзшие. Запах от поленницы был резким, древесным, с примесью сырости и чего-то гнилого. Сразу за поленницей начинался лес. Чёрный, страшный, с деревьями, которые росли так близко друг к другу, что между стволами почти не было просветов. Они стояли как солдаты, как стена, как забор, за которым кто-то прятался. Ветви нижних ярусов были сломаны, покрыты инеем, и в темноте они казались чьими-то скрюченными пальцами. Следы обрывались у поленницы. Точнее, они вели к поленнице, огибали её и пропадали. Юджи посветил фонариком вперёд. Следов на снегу за поленницей не было. Только ровная, нетронутая белая поверхность. Значит, человек не пошёл дальше. Он остановился здесь. Юджи обошёл штабель. Увидел её сразу. Рина лежала на снегу лицом вверх. Руки были раскинуты в стороны, ладони открыты, как будто она кого-то встречала или от кого-то защищалась. Ноги вытянуты, но одна чуть согнута в колене, пятка утоплена в снег. Её глаза были открыты. Они смотрели в небо, в луну, в звёзды. Зрачки расширены, стеклянные, мёртвые. В них ничего не отражалось, ни луны, ни фонарика. Просто пустота. Бордовый свитер был залит чем-то тёмным. Сначала Юджи не понял, что это. Думал, вода. Или грязь. Потом увидел, как это тёмное расползается по свитеру, впитывается в шерсть, и ткань становится жёсткой, будто её накрахмалили. Свитер был застиранным, с растянутым воротником, и теперь этот воротник был залит, пропитан, и капли падали с него на снег. Снег вокруг Рины был красным. Ярко-красным, как сироп, которым поливают мороженое в кафе. Но это был не сироп. Красный цвет расползался, впитывался в сугроб, таял лёд вокруг тела. Там, где снег касался её шеи, он превращался в кашу, в розовое месиво, и от этого тошнота подкатила к горлу с новой силой. Юджи замер. Не мог пошевелиться. Не мог крикнуть. Просто стоял и смотрел. Фонарик в его руке дрожал, луч прыгал по телу Рины, по её лицу, по её рукам, по снегу. Рядом с телом лежала тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клетку, потёртая, с загнутыми углами. Обложка была белой, но от времени стала серой, почти чёрной по краям. На обложке кто-то написал шариковой ручкой имя. «Рина». И больше ничего. Ни фамилии, ни класса, ни года. Тетрадь была раскрыта. Страницы промокли от снега, чернила расплылись, но некоторые слова ещё можно было разобрать. Юджи увидел строчку: «Я не могу ему сказать. Он не поймёт. Никто не поймёт». Буквы были мелкими, сжатыми, будто писавший боялся, что кто-то прочитает. Чернила расплылись в нескольких местах — может, от снега, может, от слёз. Рядом с тетрадью лежал секундомер. Маленький, чёрный, пластиковый, с треснувшим стеклом. Трещина шла от края до края, как молния, и под стеклом скопилась какая-то влага — может, снег растаял, может, кровь попала. Секундная стрелка застыла на двенадцати. Маленькая стрелка на шести. Будто время остановилось. Будто кто-то нажал на паузу, и мир замер вместе с Риной. Юджи перевёл луч фонарика на лицо Рины. На её шее была рана. Глубокая, рваная, с неровными краями. Не порез, не укол. Что-то тупое, что рвало, а не резало. Края раны были тёмными, почти чёрными, и из неё всё ещё сочилась кровь, медленно, густо, как патока. Она стекала по шее на снег, и там, где капли падали, снег шипел и таял. — Блять, — сказал Мегуми. Голос был тихим, почти шёпотом. — Блять. Он стоял за спиной Юджи, не приближаясь. Юджи чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, частое. Мегуми дышал так, будто только что бежал. Юджи почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Желудок сжался, во рту появился металлический привкус. Он сжал зубы, проглотил её, заставил себя дышать носом. Глубоко. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. — Помоги мне, — сказал он Мегуми. — Что? — Помоги мне. Перевернуть её. — Зачем? — Чтобы проверить, жива ли она. — Она не жива, Юджи. — Откуда ты знаешь? — Потому что она не дышит. Потому что снег под ней растаял от крови. Потому что она белая, как этот снег. Мегуми говорил спокойно, перечислял факты, как на лекции. Но голос его дрожал. В конце фразы он запнулся, будто хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Юджи всё-таки наклонился. Опустился на корточки прямо в снег. Снег был мягким, рыхлым, он сразу промочил штаны выше колен. Холод обжёг кожу, но Юджи не обратил внимания. Он протянул руку к шее Рины. Пальцы дрожали. Он заставил их замереть, коснулся кожи. Кожа была холодной. Ледяной. Не просто холодной — мёртвой. Такой холодной бывает только вода в проруби, только металл на морозе, только то, в чём давно не течёт жизнь. Пульса не было. Даже намёка на пульс. Под пальцами была не живая плоть, а что-то, что уже начало превращаться в предмет. Юджи отдёрнул руку. Посмотрел на свои пальцы. На них была кровь. Бурая, почти чёрная в свете луны, с маленькими льдинками, которые уже начали замерзать на коже. Он вытер пальцы о снег. Снег стал розовым. Он поднялся. Ноги затекли, колени хрустнули. — Надо разбудить остальных, — сказал он. — Да, — ответил Мегуми. — И старика. Они побежали к дому. Снег хрустел под ногами, проваливался, залетал в ботинки, таял и тут же замерзал. Ветер снова начинал дуть, холодный, колючий, он бросал в лицо мелкие снежинки, которые впивались в кожу как иголки. Следы, которые они только что оставили, уже заметало. Юджи вбежал в дом, распахнул дверь столовой, включил свет. Лампочка под потолком замигала, зашипела, потом загорелась ровным жёлтым светом. — Вставайте все! — закричал он. Голос сорвался, стал тонким, почти детским. — Вставайте, блять! Рина мёртва! Сверху послышался топот. Двери открывались, хлопали. Кто-то крикнул: — Что? — Что ты сказал? — Рина! Рина мёртва! Аой выбежала из своей комнаты в одной футболке, несмотря на холод. Футболка была белой, тонкой, старой, с выцветшей надписью на груди. На ногах у неё были только носки с оранжевым котом. Она спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не держась за перила. — Где она? — спросила она. — Где?! — У поленницы, — сказал Мегуми. — Не ходи туда. — Я должна видеть. — Не ходи. Аой остановилась, посмотрела на него. Глаза её были сухими — она не плакала, но всё её тело дрожало, и дрожь эта была не от холода. Она обхватила себя руками, сжала плечи. — Как это случилось? — спросила Юка, выбежавшая следом. Она накинула шарф на плечи поверх розовой кофты, волосы растрёпаны, лицо бледное, под глазами чёрные круги. Она сжимала край шарфа так, что побелели пальцы. — Как? Она же просто... она же ушла в комнату! — Кто-то убил её, — сказал Такуми. Он стоял на лестнице, держась за перила. Его идеальные волосы растрепались, свитер сидел криво, как будто он одевался на бегу. Дорогие часы-подделка болтались на запястье. — Кто-то из нас, — добавил он. Все замолчали. Тишина была такой плотной, что Юджи слышал, как капает вода на кухне. Кап. Кап. Кап. Макото вышел последним. Он был без куртки, только в футболке с логотипом рок-группы. Без своей армейской брони он казался меньше, обычнее, почти беззащитным. Руки его дрожали, но он прятал их в карманы джинсов. — Это не шутка, — сказал он. — Это не шутка, да? — Не шутка, — ответил Юджи. Старик вышел из подсобки. Он был в старом халате поверх свитера, халат был синим, полинявшим, с дырой на локте. На ногах — войлочные тапки, которые скользили по полу. Он посмотрел на студентов, на их лица, на их дрожащие руки. В его выцветших глазах не было страха. Не было удивления. Была только усталость. — Кто умер? — спросил он. — Рина, — сказал Мегуми. — Такахаси Рина. Убита. Старик помолчал. Провёл ладонью по лицу, по седой щетине. Потом подошёл к вешалке, снял с неё тулуп, натянул на халат. Тулуп был тяжёлым, овчинным, с запахом старой кожи и табака. — Покажите, — сказал он. — Вы не должны идти, — сказала Аой. — Я должен увидеть сам. Старик вышел на крыльцо, не оглядываясь. Юджи пошёл за ним, освещая путь фонариком. Мегуми остался в доме с остальными. Они шли по следам, которые уже почти заметало. Снег падал густо, крупными хлопьями, и каждый след, который они оставляли, через минуту становился неразличим. Старик шёл медленно, тяжело дыша. Его дыхание вырывалось белыми клубами и тут же развеивалось ветром. Подошли к поленнице. Старик наклонился над телом, посмотрел, не прикасаясь. Долго смотрел на рану на шее, на дневник, на секундомер. — Нож, — сказал он. — Тупой нож. Горло перерезано. Крови много. Умерла быстро. — Откуда вы знаете? — спросил Юджи. — Видел такое раньше. Он выпрямился, посмотрел на Юджи. В его глазах что-то мелькнуло. Что-то живое, что сразу погасло. — Возвращайтесь в дом, — сказал он. — Всех соберите в столовой. Никому не выходить. Я вызову полицию по рации. — Связи нет, — сказал Мегуми, который подошёл сзади, прихватив с собой Такуми и Макото. — Рация работает через ретранслятор. Он в пятнадцати километрах, в горах. Может, сигнал пробьёт. Он пошёл обратно к дому, медленно, шаркая тапками по снегу. Тулуп волочился по сугробам, оставляя широкую борозду. Юджи остался с Риной. Он смотрел на её лицо, на её открытые глаза, на её бордовый свитер, который стал почти чёрным от крови. Он смотрел на дневник, который лежал рядом, раскрытый на той странице, где было написано «Я не могу ему сказать. Он не поймёт. Никто не поймёт». Кому не могла сказать Рина? Что не могла сказать? Кто этот «он»? Юджи подумал о том, что она могла бы сделать сегодня, если бы осталась жива. Поесть суп. Поспорить с Аой о лишайниках. Пожаловаться на головную боль. Сесть в автобус и уехать в город, забыв эту турбазу как страшный сон. Ничего этого не будет. Он повернулся и пошёл к дому, оставляя тело за спиной. Снег снова начал падать. Крупный, густой, он засыпал следы, засыпал кровь, засыпал Рину, как будто хотел стереть её из этого мира окончательно. В доме кто-то плакал. Громко, взахлёб, не стесняясь. Юка. Кто-то молчал и смотрел в стену. Аой. Кто-то ходил по комнате, сжимая кулаки. Макото. Юджи вошёл в столовую. Все повернулись к нему. Старик возился с рацией в подсобке уже полчаса. Дверь была открыта, и все слышали, как он крутит ручки настройки, как шипит эфир, как он повторяет одни и те же слова: — Сикисима вызывает полицию. Приём. Сикисима вызывает полицию. Ответа не было. Только шипение и треск. Иногда сквозь помехи прорывались чьи-то голоса, но такие далёкие, такие искажённые, что нельзя было разобрать ни слова. Юка сидела на стуле, поджав ноги, и раскачивалась вперёд-назад. Её шарф сполз на плечи, волосы рассыпались по лицу, и она не убирала их. Она смотрела в пол, на линолеум, на трещины, на тёмные пятна, и губы её шевелились без звука. Аой стояла у окна, смотрела в темноту. Её футболка была тонкой, и сквозь неё просвечивали лопатки. Она не мёрзла. Или делала вид, что не мёрзнет. Такуми сидел за столом, положив руки на колени. Его золотые часы-подделка блестели при свете лампы. Он смотрел на них, но не видел времени. Макото ходил по комнате. От печи к двери, от двери к печи. Пять шагов туда, пять обратно. Его кулаки были сжаты, челюсть напряжена. Юджи стоял у входа в столовую, прислонившись к косяку. Он смотрел на лестницу, на тёмный коридор второго этажа, на дверь, за которой когда-то была комната Рины. Мегуми сидел на диване, на том самом старом вельветовом диване, где он читал книгу днём. Но книга сейчас лежала на полу, закрытая, забытая. Из подсобки вышел старик. Он выглядел старше, чем утром. Лицо серое, губы тонкие, глаза потухшие. — Не могу дозвониться, — сказал он. — Ретранслятор молчит. Может, снег побил антенну. Может, ветки упали. До утра никто не придёт. Нужно ждать. — Ждать чего? — спросил Такуми. — Пока он всех перережет? — Утром попробую ещё раз. Если не получится — пойду пешком до ретранслятора. Пятнадцать километров. За полдня дойду. — А если он вас убьёт по дороге? — спросила Юка. Голос у неё был тонким, дрожащим. — Не убьёт, — ответил старик. — Я ему не нужен. Он повернулся и пошёл обратно в подсобку. — Вы куда? — крикнул Макото. — Спать, — сказал старик, не оборачиваясь. — Мне завтра идти. — Как спать? Вы не можете спать! Убийца на свободе! — Я старый, — старик остановился в дверях. — Мне не страшно. А вы запирайтесь. Или не запирайтесь. Как хотите. Дверь за ним закрылась. Щёлкнул замок. — Он что, охренел? — сказал Макото. — Он что, охренел совсем? — Он прав, — сказал Мегуми. — Убийца не он. Зачем ему убивать Рину? Он её не знал. Он всех нас видит первый раз. — А может, он псих! — крикнула Юка. — Может, он убивал раньше! Харука говорила, от него тюрьмой пахнет! — Харука сказала «пахнет тюрьмой». Это не значит, что он убийца. — А что это значит? — Что он сидел. За что — неизвестно. Может, за драку. Может, за кражу. Может, за неуплату налогов. — Ты защищаешь его? — Я не защищаю, — сказал Мегуми. — Я говорю, что у нас нет доказательств. — А у нас есть доказательства друг на друга? — спросил Такуми. Все замолчали. Такуми обвёл всех взглядом. Сначала Аой, потом Юку, потом Макото, потом Юджи, потом Мегуми. — Кто-то из нас убил Рину, — сказал он. — Кто-то в этой комнате взял нож и перерезал ей горло. И этот кто-то сейчас стоит здесь, смотрит на нас и делает вид, что боится. — Заткнись, Такуми, — сказал Юджи. — Почему я должен заткнуться? Я просто говорю то, что все думают. — Никто этого не думает. — А что вы думаете? Что лесной дух её убил? Или старик вылез из подсобки, пошёл в лес, перерезал горло и вернулся обратно, не оставив следов? — Следы были, — сказал Мегуми. — Один человек вышел из дома и пошёл к поленнице. Старик тяжело ходит. Шаркает. А следы были лёгкие, быстрые. Старик так ходить не умеет. — Значит, кто-то из нас, — повторил Такуми. — Или ты, или ты, или ты. Он указал пальцем на Аой, потом на Юку, потом на Макото. — Или ты, — он посмотрел на Юджи. — Или ты, — на Мегуми. Юка побледнела ещё сильнее. Её губы задрожали. — Это не я, — сказала она. — Это не я, клянусь. — А кто сказал, что ты? — спросил Макото. — Ты сама себя назвала. — Я... я просто... — Заткнись, — сказал Юджи. — Все заткнитесь. Он посмотрел на Такуми. — Ты хочешь помочь? Помогай. Хочешь обвинять — иди на улицу и обвиняй там. Одного трупа нам мало? Такуми поджал губы, но замолчал. Аой отошла от окна и подошла к лестнице. — Я поднимусь в комнату, — сказала она. — Посмотрю, может, Рина что-то оставила. Дневник она носила с собой, но, может, там есть что-то ещё. — Я с тобой, — сказал Юджи. — Я тоже, — сказал Мегуми. Они поднялись на второй этаж. В коридоре было темно, лампочка так и не зажглась. Юджи шёл первым, освещая путь фонариком. Мегуми шёл за ним. Аой замыкала. Комната Рины и Аой была такой же, как и все остальные. Две кровати, тумбочка, стул, окно. На кровати Рины лежал её рюкзак, старый, потёртый, с оторванным ремнём. На тумбочке стояла кружка с остатками холодного чая. Аой подошла к тумбочке, открыла ящик. — Здесь её вещи, — сказала она. — Она не прятала их. Просто... складывала сюда. Юджи подошёл ближе. В ящике лежала расчёска, маленькое зеркальце, запасные носки, пачка дешёвых салфеток, несколько ручек и стопка бумаг. — Можно? — спросил он. — Смотри. Он взял бумаги. Это были конспекты лекций, распечатки статей, какие-то графики. Всё, что связано с учебой. Ничего личного. — Там, под ними, — сказала Аой. — Я видела. Юджи убрал конспекты. На дне ящика лежала фотография. Старая, выцветшая, с загнутыми краями. На ней была Рина, моложе, лет шестнадцать. И мужчина. Лет сорока, в спортивном костюме, с улыбкой. Он стоял рядом с Риной, положив руку ей на плечо. Пальцы на её плече были широкими, сильными, властными. Юджи перевернул фотографию. На обратной стороне было написано шариковой ручкой: «Тренер К. Спасибо за всё. Рина». — Тренер К? — спросил Мегуми, глядя на фото. — Не знаю, — сказала Аой. — Она никогда не говорила о тренерах. И об этом мужчине — тоже. — Он похож на учителя физкультуры, — сказал Юджи. — Или тренера по лёгкой атлетике. — Откуда знаешь? — Не знаю. Просто выглядит так. Он положил фотографию обратно в ящик. — Надо найти что-то ещё, — сказал он. — Может, она писала что-то. Письма, заметки. — Она писала в дневнике, — сказала Аой. — Но дневник... он там, у тела. — Да. Они помолчали. — Я спущусь, — сказала Аой. — Не хочу здесь оставаться. Она вышла в коридор и быстро пошла к лестнице. Юджи задержался. Он посмотрел на кровать Рины, на подушку, на которой остался след от головы. — Ты что думаешь? — спросил он Мегуми. — Думаю, что у неё были проблемы. С этим тренером. С прошлым. — Ты думаешь, это связано? — Не знаю. Может, да. Может, нет. Но человек, который убил её, знал. Он оставил её дневник на месте убийства. Он хотел, чтобы мы увидели. — Зачем? — Чтобы мы поняли, за что он её убил. Юджи почувствовал, как по спине пробежал холод. Не от сквозняка. Они вышли из комнаты и закрыли за собой дверь. Когда они спустились в столовую, всё было по-другому. Юка сидела на полу. Прямо на полу, прижавшись спиной к стене. Её шарф валялся рядом. Она смотрела на окно, и глаза её были огромными, белыми, без единой мысли. — Что случилось? — спросил Юджи. Такуми показал на окно. На заледеневшем стекле кто-то нацарапал пальцем слово. «СЛЕДУЮЩАЯ». Буквы были неровными, торопливыми. Палец продавил иней до самого стекла, и сквозь буквы было видно чёрное небо и падающий снег. — Кто это сделал? — спросил Юджи. — Никто не знает, — сказал Макото. — Мы были здесь. Все были здесь. А потом Юка посмотрела на окно и закричала. — Кто выходил из комнаты? — Никто. — Никто не выходил? — Аой выходила. Потом ты и Мегуми. Но вы все уходили после того, как Юка закричала. — Это не мы, — сказал Мегуми. — Мы были на втором этаже. — Значит, кто-то из оставшихся, — сказал Такуми. — Никто из нас не выходил, — сказал Макото. — Я сидел за столом. Такуми сидел на стуле. Юка сидела на стуле. Мы никуда не ходили. — А старик? — спросил Юджи. — Старик в подсобке. Заперся. — Значит, кто-то был снаружи, — сказал Мегуми. — Снаружи? В такой мороз? Пока мы все здесь? Залез на крыльцо, нацарапал надпись и ушёл? — А ты предлагаешь вариант? Макото замолчал. Юка подняла голову. Посмотрела на Мегуми. — Мы умрём, — сказала она. — Все умрём. — Не умрём, — сказал Юджи. — Соберись. Юка начала плакать. Громко, взахлёб, не стесняясь. Из носа потекло, она вытерла его рукавом, но слёзы не останавливались. Аой подошла к ней, села рядом, обняла за плечи. — Тише, — сказала она. — Тише. Мы что-нибудь придумаем. — Что? Что мы придумаем? Убийца среди нас! Или он снаружи! Или он везде! — Завтра утром старик пойдёт к ретранслятору. Вызовет полицию. Они приедут. — А если он не дойдёт? А если его убьют по дороге? А если мы все умрём до утра? Аой не ответила. Макото ходил по комнате, сжимая кулаки. — Надо запереться, — сказал он. — Каждый в своей комнате. Задвинуть щеколды и сидеть. — Это глупо, — сказала Аой. — Если убийца среди нас, запереться с ним в одной комнате — самоубийство. — А если он снаружи? — Тогда мы разделимся и останемся поодиночке. Это ещё хуже. — Что ты предлагаешь? — Сидеть здесь. Всем вместе. Не спать. Кто-то дежурит. — Я буду дежурить, — сказал Юджи. — Я с ним, — сказал Мегуми. Все посмотрели на них. — Мы первые, — сказал Юджи. — Потом вы. — Договорились, — сказала Аой. Они передвинули стол к двери. Задвинули щеколду на входной двери. Проверили окна. Всё было закрыто, заперто, задвинуто. Юка укуталась в шарф и легла на пол, пододвинувшись к печи. Аой села рядом с ней, положив руку ей на голову, как маленькой. Такуми сел за стол, положил голову на сложенные руки. Макото сел на стул у стены, скрестил руки на груди, закрыл глаза. Через десять минут все затихли. Кто-то спал. Кто-то просто лежал с закрытыми глазами, притворяясь. Юджи сидел на полу у входной двери, прислонившись спиной к деревянной панели. Мегуми сидел рядом. Их плечи почти касались. В комнате было тихо. Только печь гудела, да ветер выл в трубе. Юджи смотрел на спящих. На Юку, которая вздрагивала во сне. На Аой, которая даже во сне держала осанку. На Такуми, который скрипел зубами. На Макото, который посапывал, открыв рот. — Они спят, — сказал Мегуми тихо, почти без звука. — Да. — Ты устал? — Нет. А ты? — Тоже нет. Мегуми подвинулся ближе. Его плечо коснулось плеча Юджи. Он сидел так секунду, потом чуть наклонился, прижался к Юджи боком. Тепло от его тела проникло сквозь куртку, сквозь свитер, сквозь пижаму. Юджи не отодвинулся. Он чуть повернул голову, посмотрел на Мегуми. Мегуми смотрел прямо перед собой, на печь, на тлеющие угли. На его лице не было никакого выражения. Но он дышал ровно, спокойно, и от этого дыхания Юджи стало легче. — Мегуми. — Что? — Ты как там? — Нормально я. — Не похоже. — А на что похоже? — На то, что ты сейчас развалишься на куски. Мегуми усмехнулся. Коротко, одними уголками губ, без звука. Усмешка вышла кривой, дерганой, будто он давно не улыбался и забыл, как это делается. — Не развалюсь, — сказал он. — А дрожишь чего? — Замёрз. — Не от холода дрожишь. Мегуми не ответил. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы чуть заметно тряслись, и он сжал их в кулаки, чтобы унять дрожь. Кулаки побелели, костяшки выступили острыми буграми под тонкой кожей. — Знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы никто, кроме Юджи, не услышал. — Когда мы нашли её, я подумал, что это мог быть ты. — Рина? — Да. У неё свитер похож на твой. Старый, бордовый. В темноте не разобрать. — У меня серый. — Я знаю. Я помню. Но на секунду, когда я только увидел пятно на снегу и этот цвет... Я подумал, что это ты лежишь там. Юджи не нашёлся, что ответить. Он смотрел на огонь, на угли, которые тлели ровно и спокойно, и думал о том, что Мегуми никогда не говорит таких вещей. Никогда. Даже близко не подходит к разговорам о чувствах. А сейчас говорит. Значит, правда страшно. Значит, та грань, за которой он обычно прячется, стёрлась. Мегуми подвинулся ближе. Теперь их бёдра соприкасались, и Юджи чувствовал, как Мегуми дрожит мелкой, частой дрожью — не от холода, не от страха, а от чего-то такого, что он не умел называть и прятал глубоко, чтобы никто не увидел. — Дурак, — сказал Юджи. — Со мной всё нормально. — Я знаю. — Ну и чего тогда? — Тогда ничего. Просто рад, что это не ты. Мегуми замолчал. Юджи тоже молчал. Сидели, слушали, как печь дышит, как снег сыплется за окном, как кто-то из спящих всхлипнул во сне — Юка, наверное, даже во сне она не могла успокоиться. Через минуту Мегуми склонил голову и коснулся макушкой плеча Юджи. Невесомо, будто проверял, разрешено ли. Волосы у Мегуми были чёрными, жёсткими, чуть влажными от снега, который залетал в капюшон, пока они ходили к поленнице. Они пахли дымом и холодом, и ещё чем-то неуловимым — дешёвым шампунем, который продают в каждой круглосуточной аптеке. Юджи не отодвинулся. Наоборот, чуть наклонился в ответ, чтобы Мегуми было удобнее. Плечо у Мегуми оказалось острым, костистым, и давило на ключицу, но Юджи терпел. — Холодно, — сказал Мегуми. — Угу. — И страшно. — Ну вот, признался. — Только тебе. — Я никому не скажу. — Знаю. Поэтому и говорю. Мегуми повернул голову и уткнулся носом в шею Юджи, туда, где воротник куртки не прикрывал кожу. Там было тепло, пахло потом и старой тканью, и этот запах был таким человеческим, живым, что Мегуми на секунду закрыл глаза и просто дышал, чувствуя, как пульс бьётся под кожей. — Ты чего? — спросил Юджи. — Ничего. Просто так. — Просто так не утыкаются. — А вот так. Сиди и не дёргайся. Юджи не дёргался. Он смотрел на огонь, на красные угли, которые тлели ровно и спокойно, и гладил Мегуми по голове. Пальцы сами нашли дорогу — запутались в чёрных волосах, прошлись по затылку, по шее, по плечу. Размеренно, успокаивающе, так гладят напуганного котёнка или ребёнка, которому приснился кошмар. Мегуми вздохнул. Дыхание было тёплым, влажным, и Юджи чувствовал его на своей шее, на ключице, на том месте, где заканчивается воротник и начинается кожа. — Я никогда не говорил тебе, — сказал Мегуми тихо, почти без голоса. — Что? — Что ты для меня значишь. — И не надо, — ответил Юджи. — Я знаю. — Откуда? — Чувствую. Когда ты рядом, мне спокойнее. Когда ты в опасности, я с ума схожу. Это не дружба, Мегуми. Или дружба, но какая-то... — Слишком сильная? — подсказал Мегуми. — Слишком правильная. Слишком настоящая. Не знаю, как объяснить. — Не объясняй. Я сам понимаю. Мегуми поднял голову, посмотрел на Юджи. В полутьме его глаза казались чёрными, глубокими, без дна. Он смотрел долго, изучающе, будто видел в первый раз. — Можно я тебя поцелую? — спросил Мегуми. Юджи удивился. — В губы? — Нет. Так. Просто. — Просто не целуют. — А вот так. Мегуми наклонился и поцеловал Юджи в макушку. Губы были сухими, холодными, но Юджи почувствовал тепло, которое разлилось по голове, по шее, по груди. Он закрыл глаза и просто сидел, чувствуя, как Мегуми гладит его по волосам. — И часто ты так делаешь? — спросил Юджи. — Когда никто не видит, — ответил Мегуми. — А сейчас видят. — Они спят. — А если проснутся? — Плевать. Юджи усмехнулся. — Ты говоришь «плевать» только когда тебе правда плевать. Или когда тебе очень страшно. — Сейчас — и то, и другое. — Понятно. Они замолчали. Печь потрескивала, снег бил в окно, часы тикали на стене. Тик-так, тик-так, тик-так. Время тянулось медленно, как смола, как кровь из раны, как снег, который засыпал следы. — Знаешь, — сказал Юджи, — я тоже испугался. — Чего? — Того, что мы разделимся. Что ты скажешь «я проверю там, а ты жди здесь» и уйдёшь. Один, в темноту. Чтобы мною не рисковать. — Я бы не вышел без тебя. — Откуда я знал? Ты всегда выходишь, когда надо. Один. Жертвуешь собой. — Жертвую собой только ради тебя. — Это плохо. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы ты жертвовал. — А что ты хочешь? Юджи задумался. Провёл рукой по лицу, потёр щетину на подбородке. — Хочу, чтобы мы оба выбрались. Живыми. — Это не ответ. — А какого ответа ты ждёшь? — Не знаю. Просто. Хочу услышать что-нибудь. Юджи помолчал. Потом повернулся к Мегуми, взял его лицо в ладони. Мегуми не сопротивлялся, только глаза чуть расширились, и зрачки стали огромными в полутьме. — Слушай сюда, — сказал Юджи. — Ты мне нужен. Не как телохранитель. Не как друг. Просто нужен. Понял? — Понял, — ответил Мегуми. — Повтори. — Ты меня не услышал? — Повтори, бля. — Нужен, — сказал Мегуми. — Ты мне тоже нужен. — Вот и хорошо, — Юджи отпустил его лицо и откинулся обратно к стене. — А теперь спи. Я покараулю. — Не усну. — Попробуй. Мегуми не спорил. Он снова прижался к Юджи, уткнулся носом в его шею, закрыл глаза. Тело его постепенно расслаблялось — сначала отпустило плечи, потом руки, потом спина стала мягче, податливее. Он дышал ровно, глубоко, и Юджи чувствовал, как воздух входит и выходит из лёгких Мегуми, как поднимается и опускается его грудная клетка. Через пять минут Мегуми заснул. По-настоящему, крепко, без снов. Его рука соскользнула с колена и упала на ногу Юджи. Пальцы чуть сжались, будто держались за него даже во сне. Юджи смотрел на огонь, на красные угли, которые тлели ровно и спокойно. Второй рукой он сжимал край стола, готовый в любой момент вскочить, ударить, защитить. Но никто не пришёл. Ночь тянулась медленно. Часы пробили два, потом три, потом четыре. Юджи не спал. Он гладил Мегуми по голове, перебирал чёрные волосы, заправлял их за ухо, убирал с лица. Иногда он наклонялся и целовал Мегуми в макушку. Легко, почти не касаясь губами, просто чтобы чувствовать тепло его тела, чтобы знать, что он рядом, что он жив, что он не лежит сейчас в снегу с открытыми глазами. Когда начало светать, серый рассвет пробился сквозь заиндевевшие окна, и в столовой стало видно лица спящих. Юка свернулась калачиком у печи, обхватив колени руками. Аой сидела прямо, прислонившись спиной к стене, и даже во сне держала осанку, будто боялась упасть. Такуми лежал на столе, положив голову на сложенные руки, и его золотые часы-подделка блестели в утреннем свете. Макото спал на стуле, запрокинув голову, и храпел тихо, по-звериному, втягивая воздух носом. Мегуми спал на плече Юджи. Его лицо было спокойным, беззащитным, почти детским. Губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат во сне. Юджи смотрел на него и думал о том, что этот человек — самое дорогое, что у него есть. Он не знал, что будет дальше. Не знал, кто убил Рину и зачем. Не знал, вернётся ли Харука. Не знал, выживет ли старик, если пойдёт к ретранслятору. Но пока Мегуми спал на его плече, пока его пальцы сжимали край стола, пока утро медленно вступало в свои права, Юджи чувствовал, что они выберутся. Часы пробили пять. Свет пробился сквозь заледеневшие окна столовой серым, болезненным рассветом. Не тем утром, когда просыпаешься с чувством, что всё будет хорошо, а тем, когда понимаешь: ночь кончилась, но ничего не изменилось. Рина всё ещё лежит в снегу за поленницей. Убийца всё ещё где-то рядом. Или среди них. Или снаружи. Или в стенах. Юджи открыл глаза. Шея затекла, плечо онемело, потому что он просидел всю ночь в одной позе, прижимая к себе Мегуми. Тот всё ещё спал, уткнувшись носом ему в шею, дышал ровно и глубоко. Его рука лежала на колене Юджи, пальцы чуть сжаты, будто даже во сне он боялся отпустить. Юджи не стал его будить. Он осторожно повернул голову, осмотрел комнату. Юка спала на полу у печи, свернувшись калачиком, поджав колени к животу. Её шарф сполз на пол, волосы рассыпались по доскам, лицо было опухшим от слёз, даже во сне она иногда всхлипывала и вздрагивала. Аой сидела у стены, прислонившись спиной к деревянным панелям. Она не спала. Её глаза были открыты, она смотрела в одну точку на противоположной стене, на старые часы с маятником. Маятник качался, тикал, отмеряя секунды. Аой не моргала. Такуми лежал на столе, положив голову на сложенные руки. Его часы сползли на запястье, свитер задрался, открывая полоску голой спины между джинсами и тканью. Он храпел тихо, почти неслышно, но иногда затихал на несколько секунд, и тогда становилось страшно — вдруг перестал дышать. Макото спал на стуле, откинув голову назад, разинув рот. Его армейская куртка расстегнулась, футболка с логотипом рок-группы задралась к подбородку. Он храпел громче всех, и этот храп раздражал, но почему-то успокаивал — значит, жив, значит, всё ещё здесь. Юджи осторожно высвободил плечо из-под головы Мегуми. Мегуми завозился, нахмурился во сне, но не проснулся. Юджи подсунул под его щёку свёрнутую куртку вместо своего плеча и тихо поднялся. Ноги затекли. Он постоял секунду, переминаясь с пятки на носок, чтобы разогнать кровь, и пошёл к выходу из столовой. В коридоре было темно, но уже не так, как ночью. Сквозь мутные окна первого этажа пробивался серый свет, и можно было разглядеть очертания вешалки, старых лыж, прислонённых к стене, и двери в подсобку старика. Юджи подошёл к двери. Постучал. — Эй, — сказал он негромко. — Вы там? Тишина. Он постучал сильнее. — Просыпайтесь. Утро уже. Ни звука. Ни шагов, ни кашля, ни скрипа кровати. — Старик, ау. Ничего. Юджи дёрнул ручку. Заперто. Он приложил ухо к двери. За дверью было тихо. Слишком тихо. Не было слышно даже дыхания. Он вернулся в столовую. Все спали, кроме Аой. Она смотрела на него своими немигающими глазами. — Старик не открывает, — сказал Юджи. Аой ничего не ответила. Просто кивнула. — Может, спит? — спросил сам себя Юджи. — Может, не спит, — ответила Аой. Юджи постоял секунду, потом подошёл к спящему Макото и толкнул его в плечо. — Вставай. Макото вздрогнул, закашлялся, заморгал. — Чего? Что случилось? — Старик не выходит. Нужно выломать дверь. — Выломать? Нахуя? — Потому что он не отвечает. Макото потёр лицо ладонями, зевнул, посмотрел на дверь. — Может, он глухой. — Он не глухой. Я стучал. Макото выругался, встал со стула, потянулся, хрустнув позвоночником. Взял со стола подсвечник — тяжёлый, чугунный, с застывшими каплями воска на донышке. — Ладно. Пошли. Шум разбудил остальных. Юка села на полу, глядя перед собой мутными, опухшими глазами. Такуми поднял голову со стола, поморгал. — Что происходит? — Дверь ломаем, — сказал Юджи. Мегуми открыл глаза. Он не сел, не потянулся, просто открыл глаза и сразу стал смотреть на Юджи. — Иду с тобой, — сказал он. — Сиди. Мы быстро. — Я сказал иду. Мегуми поднялся, накинул куртку, и пошёл следом. Не спрашивая, не предлагая, просто как будто это было решено задолго до того, как кто-то произнёс первое слово. В коридор вышли все. Аой вышла молча, встала у стены и смотрела. Юка вышла, кутаясь в шарф, и встала за спинами. Такуми не выходил — остался в столовой, сел на своё место, уставился в стену. Макото подошёл к двери подсобки, взвесил подсвечник в руке. — Стучитесь последний раз, — сказал он Юджи. Юджи постучал. — Эй! Мы ломаем дверь, если вы не откроете! Тишина. — Ну всё, — сказал Макото. Он размахнулся и ударил подсвечником по ручке. Раз, другой. Ручка хрустнула, но держалась. Макото пнул дверь ногой — дверь не поддалась. — Да чтоб тебя, — прорычал он, ударил ещё раз, потом ещё. Юджи отошёл назад, разбежался и ударил плечом в дверь. Дерево треснуло, щеколда вылетела из косяка, дверь распахнулась. Юджи влетел внутрь, чуть не упал, удержался за косяк. Макото вошёл следом, подсвечник наготове. В подсобке было пусто. Кровать старика была смята, одеяло сброшено на пол. На тумбочке стояла кружка с недопитым чаем, на поверхности чая за ночь образовалась тонкая корочка. На стене висела старая фотография, на которой какой-то мужчина улыбался в объектив, держа в руках огромную рыбу. Окно было открыто. Настежь. Стекло разбито — не снаружи, а изнутри. Осколки валялись на полу, на подоконнике, на снегу за окном. Ветер задувал внутрь, и в комнате было холодно, как на улице. — Блять, — сказал Макото. — Он что, выпрыгнул? Юджи подошёл к окну, высунулся наружу. Снег под окном был утоптан, но следы вели не в одну сторону, а в две. Кто-то вылез из окна и пошёл в лес. Кто-то потом вернулся. Или кто-то другой подошёл к окну из леса, залез внутрь, а потом вышел обратно. — Не он один, — сказал Юджи. — Там следы. Туда и обратно. Мегуми заглянул через плечо, посмотрел. — Два человека. Или один, но два раза. Сначала вышел, потом вернулся. — Или один вышел, а другой зашёл, — сказал Юджи. — Или его вытащили, — сказал Макото. Все замолчали. Юка стояла в дверях, зажимая рот руками. Глаза её были огромными, белыми, как у куклы. — Он мёртв, — сказала она. — Старик мёртв. Как Рина. Его убили. — Мы не знаем, — сказал Мегуми. — А что мы знаем? — крикнула Юка. — Что мы вообще знаем?! Кто-то убил Рину, старик пропал, мы сидим в этом доме и никто ничего не делает! — Что ты предлагаешь? — спросил Макото. — Уехать! — На чём? Харука забрала снегоход. Дороги завалены. — Идти пешком! — Тридцать километров по снегу? Ты не дойдёшь и до обеда. — А ты дойдёшь? — Юка посмотрела на него с вызовом. — Я дойду, — сказал Макото. — Но я один. А вы останетесь здесь, и если убийца среди нас, то вы останетесь с ним. Юка зарыдала. Негромко, надрывно, закрыв лицо руками. Аой подошла к ней, обняла за плечи. — Пойдём, — сказала она. — Пойдём в столовую. Сядем. Выпьем чаю. — Какой чай? Какой чай, блять, когда старик... когда он... — Мы не знаем, жив он или нет. Не надо хоронить его раньше времени. Аой увела Юку в столовую. Юджи остался в подсобке. Он осмотрел комнату. В углу стоял старый деревянный сундук, крышка открыта. Внутри лежали какие-то тряпки, старые газеты, пустые бутылки из-под саке. На стене висела полка с книгами — потрёпанные детективы, старый справочник по выживанию в лесу, журналы по охоте. Он открыл ящик письменного стола. Там лежали документы. Паспорт на имя Касамацу Сидзука. Какие-то квитанции. И старая фотография. Юджи взял фотографию. На ней были двое. Мужчина и женщина. Мужчина был моложе, но Юджи узнал его — старик. Только без морщин, без седины, без усталости в глазах. Он улыбался. Рядом с ним стояла женщина. Красивая, с длинными тёмными волосами, в белом платье. На заднем плане был парк, зелёные деревья, лето. Юджи перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «Миюки и Тэцуо. Токио, 2005». — Кто это? — спросил Мегуми, заглядывая через плечо. — Жена, наверное, — сказал Юджи. — Или девушка. Старая фотография. Ещё до того, как он сюда уехал. — Красивая. — Да. Юджи положил фотографию обратно в ящик. — Пойдём, — сказал он. — Надо проверить остальные комнаты. В коридоре второго этажа было темно и холодно. Лампочка так и не зажглась, и Юджи пришлось включить фонарик. Луч скользил по стенам, по дверям, по старой краске, которая пузырилась и отслаивалась. Аой сидела в столовой с Юкой, Такуми сидел за столом, и Юджи не хотел их звать. Только Мегуми пошёл с ним. Макото остался внизу, сказал, что покараулит входную дверь. Юджи открыл дверь в комнату Рины и Аой. Она была такой же, как вчера. Две кровати, тумбочка, окно. На кровати Аой лежала её куртка. На кровати Рины было пусто. Только смятая простыня, подушка с вмятиной от головы. — Смотри, — сказал Мегуми. Он стоял у стены, показывал на что-то фонариком. На полу, у самой двери, было тёмное пятно. Маленькое, размером с ладонь. Бурое. — Кровь, — сказал Юджи. — Да. — Откуда? Они осветили пол вокруг. Ещё несколько капель вели от двери в сторону лестницы. Маленькие, почти незаметные, но если смотреть внимательно — можно было проследить путь. — Кто-то был ранен, — сказал Мегуми. — Или уже был ранен, когда заходил сюда. Или его ранили здесь. — Или он нёс кого-то раненого. — Слишком мало крови для убийства. Это царапина. Порез. Следы вели из комнаты Рины и Аой к лестнице, потом вверх. Там, где коридор заканчивался, была маленькая дверь. Дверь на чердак. Юджи никогда не замечал её раньше. Она сливалась со стеной, выкрашенная в тот же грязно-белый цвет, и только старый ржавый гвоздь вместо ручки выдавал её присутствие. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и чем-то сладковатым, приторным, как от перезревших фруктов. — Там кто-то есть, — сказал Мегуми. — Или что-то. Они переглянулись. Юджи взялся за гвоздь, потянул дверь на себя. Дверь открылась с протяжным скрипом. За ней была темнота. Не просто темнота ночного коридора, а густая, плотная, как стена. Юджи направил фонарик внутрь. Луч уткнулся в деревянные балки, в старую паутину, в какие-то ящики и свёрнутые ковры. — Я первый, — сказал Юджи. — Нет, — сказал Мегуми. — Я. — Почему? — Я легче. Если пол провалится, я успею отпрыгнуть. — Ты легче на пять килограммов. — Этого достаточно. Мегуми шагнул в чердак. Фонарик выхватил из темноты ступеньки — старые, деревянные, сколоченные из досок разной ширины. Они скрипели под ногами, но держали. Юджи пошёл следом. Чердак был огромным. Во всю длину и ширину дома. Высокие потолки уходили вверх, в самую крышу, где виднелись стропила и старая черепица. Здесь было холодно, как на улице. Ветер пробивался сквозь щели, гулял между стропил, и от этого ветра паутина колыхалась, как занавески. Юджи поднял фонарик выше. Луч прошёлся по стенам, по грудам старого хлама, по сломанным стульям, по ящикам с надписями «Зима 1998», «Книги», «Хлам». В углу стоял старый манекен, полураздетый, с оторванной рукой. Рядом лежал велосипед без колёс. — Смотри, — сказал Мегуми. Он стоял у дальнего конца чердака, освещая пол. На полу было пятно. Тёмное, большое, размером с тарелку. Бурое, почти чёрное в свете фонарика. — Кровь, — сказал Мегуми. — Много крови. — Но нет тела. Они осмотрели всё вокруг. Пятно было свежим. Кровь не успела засохнуть до конца — края ещё блестели, когда свет падал под определённым углом. Кто-то был здесь. Недавно. Часа два-три назад. Но тела не было. — Его унесли, — сказал Юджи. — Или он ушёл сам. — С такой потерей крови? — Адреналин. Мог пройти какое-то расстояние. — Куда? — В лес. В другую комнату. Куда угодно. Юджи опустился на корточки, рассмотрел пятно. Рядом с ним были следы. Ноги в ботинках. Тяжёлые, широкие. Мужские. — Старик, — сказал он. — Возможно. — Или убийца. — Или старик и есть убийца. — Тогда почему он ранен? — Может, он ранил себя случайно. Или его ранил кто-то другой. Юджи выпрямился. — Надо обыскать весь чердак. Они обыскали. Каждый ящик, каждый свёрнутый ковёр, каждую груду тряпья. За манекеном нашли старый спальный мешок, покрытый пылью. В углу, за велосипедом, стояла коробка с патронами для охотничьего ружья. Но ружья рядом не было. Тела не было. Ни старика, ни убийцы, ни ещё одной жертвы. Только пятно крови, которое медленно засыхало на старых досках. — Пошли вниз, — сказал Мегуми. — Здесь ничего нет. Они вернулись в столовую. Все сидели на своих местах. Макото у двери, Такуми за столом, Аой и Юка на полу у печи. — Ну что? — спросил Макото. — На чердаке кровь, — сказал Юджи. — Много крови. Но тела нет. — Чья кровь? — Не знаем. Старика, может. Или убийцы. — Или кого-то ещё. — Или кого-то ещё, — согласился Юджи. Макото выругался. Ударил кулаком по косяку, дверь вздрогнула. — Какого хрена здесь происходит? Кто-то убил Рину, старик пропал, на чердаке кровь, а мы сидим и ждём, пока нас всех перережут? — А что ты предлагаешь? — спросил Такуми. — Проверить всё. Каждый угол, каждую комнату, каждый шкаф. Найти его. Или её. Или их. — И что мы сделаем, когда найдём? — Убьём, — сказал Макото просто. Юка взвизгнула. — Ты не можешь убить человека! — А он может убить нас. Уже убил одну. Хочешь быть второй? Юка закрыла рот руками. — Никого мы не убьём, — сказал Мегуми. — Пока мы не знаем, кто это. Если это старик — мы найдём его и запрём. Если не старик — тоже найдём и запрём. До приезда полиции. — А если он не дастся? — спросил Такуми. — Тогда будем решать по ситуации. — Отлично. Просто отлично. Такуми встал из-за стола, прошёлся по комнате, засунув руки в карманы брюк. Его идеальные волосы растрепались, свитер сидел криво, и он выглядел как обычный испуганный парень, а не как тот циник, каким притворялся. — У меня предложение, — сказал он. — Мы должны оставаться вместе. Не разделяться. Никому не уходить одному. Даже в туалет с кем-то. — Ты предлагаешь ходить в туалет вместе? — спросил Макото. — А ты хочешь получить ножом в спину, пока сидишь на унитазе? — Ладно, принял. Они составили график дежурств. Двое всегда не спят, двое проверяют периметр, двое сидят в столовой с остальными. Меняться каждые два часа. Юджи записал всё на клочке бумаги, который вырвал из тетради. Бумага была старой, пожелтевшей, карандаш писал бледно. — Это не решит проблему, — сказала Аой. — Мы просто оттягиваем время. — А что решит? — спросил Мегуми. — Найти его. — И что потом? — Поговорить, — сказала Аой. — Узнать, зачем он это делает. Может, есть причина. — Какая причина может быть, чтобы убить девушку? — спросил Макото. — Не знаю, — ответила Аой. — Но если мы не узнаем, это может повториться. — Уже повторилось, — сказал Такуми. — Старик пропал. И, скорее всего, он мёртв. — Мы не знаем. — А что мы знаем? — Такуми повысил голос. — Мы вообще ничего не знаем! Кто убил Рину? Не знаем. Где старик? Не знаем. Чья кровь на чердаке? Не знаем. Связи нет, дорог нет, помощи нет. Мы заперты здесь с убийцей, и единственное, что мы делаем — это сидим и ждём, пока он убьёт следующего. — А ты предлагаешь разбежаться по лесу? — спросил Юджи. — Нет, — Такуми сел обратно на стул. — Я не предлагаю ничего. Потому что я нихуя не знаю. Он опустил голову, положил лицо в ладони. Плечи его дрожали. Юка подошла к нему, положила руку на плечо. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Отвали, — ответил Такуми, не поднимая головы. — Не умеешь врать — не ври. Юка убрала руку. Её глаза снова наполнились слезами. Аой поднялась с пола. — Я проверю кухню, — сказала она. — Может, старик там. — Я с тобой, — сказал Юджи. — И я, — сказал Мегуми. Они вышли из столовой и пошли на кухню. Кухня была маленькой, тесной, с грязными кастрюлями, сковородками на стенах и столом, заваленным остатками вчерашнего ужина. Здесь пахло капустой и керосином, и этот запах уже начал въедаться в одежду, в волосы, в кожу. Аой открыла кладовку. Там были банки с консервами, мешки с рисом, мукой, сахаром. Но не было старика. — Никого, — сказала она. Юджи осмотрел заднюю дверь. Заперта изнутри. Засов задвинут. — Через заднюю дверь никто не выходил, — сказал он. — Значит, только через окно в подсобке, — сказал Мегуми. — Или через парадную дверь, пока мы спали. — Но парадная дверь была заперта изнутри, когда мы дежурили. — А если убийца — один из нас, он мог отпереть её, выйти, потом вернуться и снова запереть. Мегуми кивнул. — Мог. Они вернулись в столовую. Часы показывали девять утра. Юджи посмотрел в окно. Снег перестал падать, небо было серым, низким, давящим. Лес стоял чёрной стеной, и за этой стеной кто-то был. Или что-то. — Слушайте, — сказал Юджи. — Мы должны решить. Либо мы сидим здесь и ждём, пока кто-то придёт к нам. Либо мы идём на улицу и пытаемся добраться до посёлка. — Пешком? — спросил Такуми. — Пешком. — Тридцать километров. По снегу. В мороз. — Да. — Это самоубийство, — сказал Макото. — А сидеть здесь — самоубийство с отсрочкой, — ответил Юджи. Они заспорили. Громко, зло, перебивая друг друга. Юка кричала, что не пойдёт никуда. Макото кричал, что надо идти. Такуми кричал, что они все умрут в любом случае. Аой молчала и смотрела на них. Мегуми не кричал. Он сидел на диване, положив руки на колени, и ждал, когда шум стихнет. — Кончили? — спросил он, когда все замолчали. — Кончили, — сказал Юджи. — Тогда слушайте. Мы не идём пешком. Это действительно самоубийство. Мы не знаем дороги, у нас нет карты, нет тёплой одежды, нет еды. Мы не дойдём. — Что ты предлагаешь? — спросил Такуми. — Сидеть здесь. Ждать Харуку. Она обещала вернуться через пару дней. Значит, через день-два она приедет. — А если она не приедет? — Приедет. У неё тут дядя. Она не бросит его. — Дядя, возможно, уже мёртв. — Мы не знаем, — сказал Мегуми. — Мы ничего не знаем! — закричал Такуми. — Поэтому и будем сидеть. Пока не узнаем. Такуми отвернулся к стене. Юка сидела на полу, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Аой сидела рядом, положив руку ей на спину. Макото сел на стул, скрестил руки на груди, закрыл глаза. Юджи посмотрел на Мегуми. Тот сидел на диване, глядя в окно. В его глазах была усталость, но не было страха. Юджи подошёл, сел рядом, взял его за руку. Мегуми не отдёрнул. — Мы выберемся, — сказал Юджи тихо. — Знаю, — ответил Мегуми. — Откуда такая уверенность? — Ты рядом. Юджи усмехнулся. — Сентиментальный ты. — Иногда. Часы пробили десять. До вечера было ещё много времени. И никто не знал, сколько ещё смертей случится до того, как Харука вернётся.