Цена молчания
7 июня 2026 г., 17:54
Примечания:
Приятного чтения, пб включена🤍
Ближе к вечеру, когда серое небо начало темнеть, становясь сначала пепельным, а потом и вовсе чёрным, Юджи заметил движение за окном.
Он стоял у стены столовой, прислонившись плечом к косяку, и смотрел в заиндевевшее стекло. Снег больше не падал, но ветер гонял позёмку по земле, и белые струйки вились между сугробами, как змеи. Лес стоял чёрной стеной, и казалось, что между деревьями кто-то есть. Кто-то смотрит.
А потом между стволами мелькнула тень.
Юджи напрягся, вгляделся. Тень вышла из леса, превратилась в фигуру. Человек. Невысокий, в тёмной куртке, с капюшоном, натянутым на голову. Человек шёл медленно, тяжело, проваливаясь в снег по колено, но упрямо двигался вперёд.
— Кто-то идёт, — сказал Юджи.
Все повернулись к окну. Макото подскочил, выругался. Юка вжалась в стену. Такуми встал из-за стола, замер с открытым ртом. Аой подошла к окну, приложила ладонь к стеклу, будто хотела коснуться идущего.
— Это Харука, — сказала она.
— Точно? — спросил Макото.
— Больше некому.
Фигура приблизилась. Теперь можно было разглядеть знакомый силуэт, походку, шарф, который она намотала поверх капюшона. Харука. Живая. Одна. Без снегохода.
Юджи бросился к двери, отодвинул засов, распахнул дверь. Холод ударил в лицо, щипнул глаза, но он не обратил внимания.
— Харука!
Она подняла голову. Лицо у неё было бледным, почти белым, на скулах — красные пятна обморожения. Губы потрескались, на подбородке засохшая корочка крови — то ли губа лопнула от холода, то ли она упала и разбила лицо. Глаза были мутными, уставшими, но когда она увидела Юджи, в них мелькнуло что-то живое.
— Вы живы, — сказала она хрипло, как будто не пользовалась голосом несколько дней. — Слава богу.
Она шагнула вперёд, споткнулась о порог, и Юджи подхватил её за локоть. Харука опёрлась на него всей тяжестью — она была лёгкой, но ватной, как будто силы покинули её сразу, как только она увидела дом.
— Снегоход сломался, — сказала она, переступая порог. — Километров десять отсюда. Двигатель заглох, я не смогла завести. Пошла пешком. Шла весь день.
— Ты одна? — спросил Мегуми.
— Одна.
— Никого не встретила?
Харука посмотрела на него. В её взгляде мелькнуло удивление, потом тревога.
— Нет. А что? Должна была?
— Старик пропал, — сказал Юджи. — Исчез сегодня ночью.
Харука замерла. Сначала не поняла, потом до неё дошло, и лицо её стало серым, будто вся кровь отхлынула.
— Что значит пропал?
— Его нет в подсобке. Окно открыто. Следы ведут в лес.
— Он ушёл сам?
— Не знаем. Может, сам. Может, его вытащили.
— Кто?
— Тот, кто убил Рину.
Харука перевела взгляд на Юку, на Аой, на Такуми, на Макото. Потом обратно на Юджи.
— Кого ещё раз убили? — спросила она тихо.
— Рину. Девушку в бордовом свитере. Она мертва.
Харука села на стул. Не разуваясь, не снимая куртку, просто рухнула на стул и уставилась в пол.
— Блять, — сказала она. — Блять, блять, блять.
Юка подошла к ней, положила руку на плечо.
— Вы как? Вам нужно согреться. Чай? Еда?
— Не хочу, — сказала Харука. — Хочу понять, что здесь происходит.
Она подняла голову. Глаза её стали жёсткими, почти злыми.
— Рассказывайте всё. С самого начала.
Ей рассказали. Про ужин, про странное поведение Рины, про ночь, про следы, про тело, про дневник и секундомер, про замок в подсобке, про пустую комнату, про открытое окно, про следы в лесу, про кровавое пятно на чердаке. Харука слушала молча, не перебивая, только иногда сжимала пальцы в кулак и разжимала.
Когда рассказ закончился, она встала.
— Покажите подсобку, — сказала она.
Они прошли в комнату старика. Харука осмотрела смятую кровать, разбитое окно, осколки на полу, следы на снегу. Потом подошла к столу, открыла ящик, нашла ту самую фотографию, которую видел Юджи.
— Миюки, — сказала она тихо. — Его жена. Умерла десять лет назад. Он так и не оправился.
— Он её убил? — спросил Мегуми.
Харука резко повернулась.
— С чего ты взял?
— Пахло тюрьмой. Вы сами сказали.
— Я сказала пахло. Не значит, что он убийца. Он сидел за драку. Кто-то приставал к Миюки, он вступился, покалечил того. Три года дали.
— За драку три года?
— За тяжкие телесные. Он сломал человеку позвоночник. Тот остался инвалидом.
Юджи переглянулся с Мегуми.
— Ты поэтому не хотела говорить? — спросил Юджи.
— Не хотела, чтобы вы его боялись. Он не опасен. Он старый, больной и никому не нужен.
— Но он сломал человеку позвоночник.
— Защищая жену. Это не сделало его монстром.
Харука положила фотографию обратно в ящик и вышла из подсобки.
— Покажите чердак, — сказала она.
Поднялись на второй этаж. В коридоре было темно, лампочка всё ещё не работала, и Юджи пришлось светить фонариком. Харука шла впереди, уверенно, как человек, который знает каждую половицу.
Дверь на чердак была всё ещё приоткрыта. Харука толкнула её, шагнула внутрь. Юджи пошёл за ней, осветил пол.
Пятно крови было на месте. Оно почернело, подсохло, края подсохли и завернулись, как у старой раны. Харука опустилась на корточки, коснулась пятна кончиками пальцев. Потом поднесла пальцы к носу, понюхала.
— Свежая, — сказала она. — Вчерашняя. Может, сегодняшняя.
— Чья? — спросил Мегуми.
— Не знаю. Не моя. Не дяди, надеюсь.
Она выпрямилась, оглядела чердак.
— Здесь ничего нет, — сказала она. — Пойдём.
Они вернулись в столовую. Харука села на диван, положила руки на колени.
— Я пойду искать его, — сказала она. — Завтра утром. Сейчас темно, в лесу ничего не видно.
— Мы пойдём с тобой, — сказал Юджи.
— Нет. Вы останетесь здесь. Запретесь. Никому не открывать. Я пойду одна.
— Это не обсуждается, — сказал Мегуми. — Мы идём с тобой.
Харука посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.
— Ладно. Но только до темноты. Как стемнеет — возвращаемся.
Наутро они вышли в лес.
Снег за ночь не выпал, и следы от окна подсобки сохранились. Они были уже присыпаны позёмкой, но всё ещё различимы. Харука шла первой, за ней Юджи, потом Мегуми, потом Макото, который в последний момент решил, что тоже пойдёт. Аой осталась в доме с Юкой и Такуми.
Следы вели от окна в глубину леса. Сначала они шли прямо, потом начали петлять между стволами, огибали сугробы, терялись на открытых местах и снова находились.
— Его тащили, — сказала Харука, указывая на одно место. — Смотри. Следы ног — глубокие, неровные. Человек не шёл сам. Его волокли.
Юджи присмотрелся. Действительно, одни следы были размазанными, будто ноги не переступали, а скользили по снегу. Рядом — другие следы, чёткие, глубокие, человеческие.
— Двое, — сказал Мегуми. — Один тащил, второго тащили.
— Или трое, — сказал Макото. — Двое тащили, один не сопротивлялся.
— Или один нёс на себе, — сказала Харука. — В лесу много вариантов.
Они шли ещё час. Лес становился гуще, деревья росли ближе друг к другу, ветви нижних ярусов были сломаны или сплетены так плотно, что приходилось продираться сквозь них. Снег здесь был глубже, по колено, а местами по пояс.
— Смотрите, — сказала Харука.
Она остановилась и указала вперёд. Между стволами виднелась маленькая постройка. Домик. Сторожка. Окна заколочены досками, дверь приоткрыта, на крыше провал — снег просел, обнажив дыру в шифере.
— Лесная сторожка, — сказала Харука. — Здесь раньше лесник жил. Лет десять назад. Потом бросили.
— Ты здесь была? — спросил Юджи.
— Давно. Ещё ребёнком. Дядя водил.
Она пошла к сторожке. Остальные за ней.
Дверь скрипела, когда Харука толкнула её. Внутри было темно и холодно. Холоднее, чем на улице — стены держали мороз, как холодильник. Пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то ещё. Сладковатым, приторным, как в чердаке.
Юджи включил фонарик. Луч выхватил из темноты пустую комнату. Стол, стул, кровать без матраса, железная печка, вся в ржавчине. На стене — старый календарь за 2012 год. На полу — листья, мусор, осколки стекла.
И пятна крови.
Много пятен. Они вели от двери к кровати, от кровати к стене, от стены куда-то в угол. Будто кто-то ползал по полу, истекая кровью, или её тащили по всей комнате.
— Господи, — прошептал Макото.
— Тихо, — сказала Харука.
Она подошла к кровати, наклонилась. Под кроватью что-то лежало. Она вытащила это. Нож. Старый охотничий нож с чёрной рукояткой, весь в засохшей крови. Кровь была тёмной, почти чёрной, и покрывала лезвие толстым слоем, как смола.
— Его, — сказала Харука. — Это нож дяди. Он всегда носил его с собой.
— Значит, он был здесь, — сказал Мегуми.
— Был. Или его притащили вместе с ножом.
— Зачем убийце оставлять нож здесь?
— Не знаю. Может, он хотел, чтобы мы нашли.
Харука положила нож на стол.
— Обыщем всё, — сказала она. — Каждый угол.
Они обыскали сторожку. Заглянули под кровать, в печку, за шкаф, который стоял в углу, покосившись набок. Ничего. Только мусор и пыль.
Юджи подошёл к двери, которая вела в другую комнату. Маленькую, тесную, без окон. Он открыл дверь, направил фонарик внутрь.
Там было тело.
Мужчина. Лет сорока, в грязной куртке и рваных джинсах. Он лежал лицом вниз, руки вытянуты вдоль тела. Вокруг него на полу были разбросаны пустые бутылки, окурки, мусор. Волосы у него были длинные, сальные, лицо не видно.
— Есть кто-то, — сказал Юджи.
Все подошли.
— Это не дядя, — сказала Харука.
— Ты его знаешь?
— Нет. Не знаю.
Они перевернули тело. Юджи помогал, стараясь не смотреть на лицо, но всё равно увидел. Оно было опухшим, синим, с открытым ртом и запёкшейся кровью на губах. На шее — следы удушения. Не ножом. Руками. Или верёвкой.
— Кто это? — спросил Макото. — Кто это, блять?
— Не знаю, — сказала Харука. — Бомж, наверное. Или беглый. Такие часто бродят по лесу, прячутся в заброшенных домах.
— Его убили. Недавно.
— Да.
— Старик?
— Не знаю, — сказала Харука. — Нож принадлежит дяде, но это не значит, что он убил этого человека. Или убил. Или не убил.
Она выпрямилась, вытерла руки о снег.
— Надо возвращаться. Стемнеет через час.
— А он? — спросил Юджи, показывая на тело.
— Оставим здесь. Не понесём же мы его с собой. Сообщим полиции, когда они приедут.
— Если приедут.
— Когда.
Она сказала это твёрдо, но голос её дрожал.
Они вышли из сторожки. Юджи закрыл дверь, хотя она и без того не запиралась.
Небо темнело быстро. Снег начал падать снова — мелкий, колючий, он бил в лицо и заставлял жмуриться.
Они шли молча. Каждый думал о своём. Юджи думал о теле, о ноже, о старике, о том, где он сейчас. Жив ли. Убил ли он того человека. Или его заставили. Или он сам стал жертвой.
В турбазу вернулись затемно. Харука заперла дверь изнутри, задвинула засов, проверила все окна.
— Сегодня спим в столовой, — сказала она. — Все вместе. Никуда не ходим.
— Я буду дежурить, — сказал Юджи.
— Я с ним, — сказал Мегуми.
Харука посмотрела на них, потом кивнула.
— Меняйтесь каждые два часа. Если кто-то услышит что-то — будите всех.
Она села на диван, закрыла глаза.
Юка сидела рядом с Аой, прижавшись к ней плечом. Такуми сидел в углу, обхватив колени руками. Макото ходил по комнате, но быстро устал и сел на пол, прислонившись спиной к стене.
Ночь наступила. Тёмная, холодная, без луны и звёзд.
Юджи сидел у двери, прижимая к себе Мегуми. Мегуми молчал. Он не спал, просто положил голову на плечо Юджи и смотрел на огонь в печи. Угли тлели красным, иногда вспыхивали, и тогда по стенам бежали тени.
— Ты думаешь, это старик? — спросил Юджи тихо.
— Понятия не имею.
— А кто тогда?
— Если бы я знал, мы бы не сидели здесь.
Мегуми помолчал. Потом сказал, почти в стену:
— Мне страшно не за себя.
— Я в курсе.
— Нет, ты не в курсе. Ты думаешь, я боюсь, что тебя убьют. А я боюсь, что ты сделаешь какую-нибудь херню.
— Типа?
— Ну не знаю. Побежишь спасать кого-нибудь. Встанешь между убийцей и остальными. Потому что ты долбаный герой, который не умеет сидеть на месте.
Юджи хмыкнул.
— И поэтому ты дрожишь?
— Я не дрожу.
— Дрожишь. Я чувствую.
Мегуми дёрнул плечом, но не отодвинулся.
— Ладно, — сказал он. — Дрожу. Потому что ты идиот.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Они помолчали. Печь гудела, часы тикали, снег падал за окном. Где-то на втором этаже скрипнула половица — может, ветер, может, дом оседал, может, кто-то ходил там, в темноте, но никто не пошёл проверять.
— Слыш, — сказал Юджи. — Мы выберемся.
— Откуда такая уверенность?
— А у тебя есть вариант лучше?
Мегуми подумал.
— Нет, — сказал он. — Вариантов нет.
— Ну и хули тогда париться.
— Ты прав. Надоело мне париться.
— Тогда спи.
— А ты?
— А я посижу, посмотрю, чтобы никто не пришёл с ножом, пока ты дрыхнешь.
Мегуми хотел возразить, но вместо этого зевнул. Широко, по-звериному, даже зубы щёлкнули.
— Ладно, — сказал он. — Но если что-то случится, разбуди меня сразу. Не геройствуй.
— Договорились.
— Только не геройствуй, я серьёзно.
— Сказал же, договорились.
Мегуми посмотрел на него долгим взглядом. Не поверил, но спорить не стал.
— Спокойной ночи, идиот, — сказал он.
— Спокойной ночи, параноик, — ответил Юджи.
Мегуми закрыл глаза. Через минуту дыхание его стало ровным, тело расслабилось, пальцы разжались. Он уснул, уткнувшись носом в шею Юджи.
Юджи сидел, смотрел на огонь и гладил Мегуми по голове. Пальцы сами находили дорогу — затылок, шея, плечо. Размеренно, успокаивающе.
— Всё будет хуёво, — сказал он сам себе тихо. — Но мы справимся. Потому что деваться некуда.
Снег падал за окном. Крупный, густой, он засыпал следы, засыпал дорогу, засыпал лес. К утру всё станет белым, чистым, как будто ничего не случилось.
Юджи проснулся от того, что у него затекла шея и он больше не чувствовал правой руки. Рука просто висела плетью, и когда он попытался пошевелить пальцами, они не слушались. Он просидел всю ночь в одной позе, прислонившись спиной к дверному косяку столовой, и теперь его тело платило за эту экономию движений. Мегуми спал у него на плече, уткнувшись носом в шею, и Юджи чувствовал, как его дыхание согревает кожу через воротник куртки.
Он не стал его будить. Не хотелось разрушать этот маленький островок покоя. Вокруг всё равно всё разваливалось.
В столовой было серо. Не темно, не светло, а так, будто кто-то натянул между миром и их глазами мутную пелену из ваты и пыли. Свечи, которые они зажгли вечером, давно догорели, оставив после себя лужицы застывшего воска на полу и на столе. Керосиновая лампа не горела — керосин кончился ещё вчера, и никто не знал, где старик держал запасы. Может, в подсобке, а может, в сарае. Идти искать при свете дня было страшно. Идти искать ночью — самоубийство.
Единственным источником света была щель в дверце печи, откуда пробивался красноватый отсвет углей. Они тлели ровно, без вспышек, как угли в мангале, который давно прогорел, но ещё хранит тепло. От печи тянуло сухим жаром и запахом берёзовых дров.
Юджи осторожно переложил голову Мегуми на свёрнутую куртку. Мегуми дёрнулся во сне, нахмурился, его брови сдвинулись к переносице, и на секунду Юджи показалось, что он сейчас проснётся и спросит, в чём дело. Но Мегуми только вздохнул, перевернулся на другой бок и снова затих. Его лицо во сне было беззащитным, почти детским. Губы чуть приоткрыты, ресницы вздрагивают, на щеке отпечаталась складка от шва куртки. Юджи смотрел на него секунду, потом отвернулся. Не время.
Он поднялся. Ноги затекли так, что он не чувствовал ступней. Колени хрустнули, как сухие ветки, которые ломаешь пополам. Спина прострелила болью, и Юджи замер на секунду, пережидая спазм. Потом переступил с ноги на ногу, разгоняя кровь, и осмотрел комнату.
Юка спала на полу у печи, свернувшись клубком. За ночь она изменилась. Не внешне — нет, внешне она была всё той же девушкой с длинными чёрными волосами и огромным клетчатым шарфом. Но в ней появилось что-то сломленное. Даже во сне её плечи были напряжены, пальцы сжимали край шарфа так, будто она боялась, что кто-то придёт и отнимет его. Она больше не всхлипывала. Просто лежала и дышала, часто, как загнанный зверёк, который забился в угол и ждёт, когда его найдут.
Аой сидела у стены в той же позе, что и вчера. С прямой спиной, сложенными на коленях руками и открытыми глазами. Юджи не знал, спала она или нет. Её лицо было спокойным, почти каменным, но под глазами залегли тени такой глубины, будто она не смыкала век несколько суток. Веснушки на её щеках в сером утреннем свете казались не коричневыми, а почти чёрными, будто кто-то рассыпал перец на бледной коже.
Такуми спал на столе. Его голова съехала со сложенных рук и теперь лежала прямо на столешнице, щекой на холодном дереве. Он не храпел. Вообще не издавал никаких звуков, и Юджи на секунду показалось, что он мёртв. Показалось от того, как неестественно он лежал — без движения, без дыхания, как кукла, которую бросили на стол и забыли. Но потом Такуми вздохнул — длинно, тяжело, как человек, который тонет и на секунду вынырнул за воздухом.
Макото спал на стуле. Его голова свесилась на грудь, рот был открыт, и он издавал тихие, булькающие звуки. Армейская куртка расстегнулась, футболка с логотипом рок-группы задралась к подбородку, открывая живот. Во сне он выглядел не грозным регбистом, а просто уставшим парнем, которому досталось больше, чем он мог вынести. Юджи смотрел на него и думал о том, что Макото, наверное, никогда не был таким грозным, каким хотел казаться. Он просто шумел, потому что боялся тишины.
Харука спала на диване, укрывшись своим тулупом. Её лицо даже во сне было напряжённым, брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Шрам на щеке в форме полумесяца блестел в свете печи — белый, старый, заживший давным-давно. Она лежала на боку, поджав колени к животу, и это была поза человека, который привык защищаться даже во сне.
Юджи вышел в коридор. Половицы скрипели под его шагами, и этот скрип казался оглушительным в утренней тишине. Каждый шаг отдавался эхом, которое отражалось от стен и возвращалось обратно. В коридоре пахло холодом, сыростью и старым деревом. Сквозь мутные окна первого этажа пробивался серый свет, и можно было разглядеть очертания вешалки, на которой висели старые лыжи, и дверь в подсобку старика. Дверь висела на одной петле — они выломали её вчера утром, когда искали старика. Сейчас она была прикрыта, но не заперта.
Юджи прошёл на кухню. На кухне пахло капустой, керосином и сыростью. На плите стояла кастрюля с остатками вчерашнего супа, и оттуда тянуло кислым, прокисшим запахом, от которого Юджи скривился. Кран капал. Кап. Кап. Кап. Этот звук въелся в мозг за последние дни так глубоко, что Юджи слышал его даже во сне, даже когда находился на улице.
Он налил себе кружку воды. Вода была ледяной, с привкусом ржавчины, но она отрезвила. Он выпил её залпом, поставил кружку обратно на полку и вытер рот рукавом.
Когда он вернулся в столовую, Харука уже не спала. Она сидела на диване, свесив ноги, и смотрела на печь. Её тулуп был накинут на плечи, но не застёгнут. Под ним виднелась серая флисовая кофта, в которой она ходила вчера. Волосы торчали в разные стороны, на лице застыло выражение усталой решимости.
— Доброе утро, — сказал Юджи.
— Ага, — ответила Харука. — Доброе.
— Ты не спала?
— Спала. Плохо.
Она поднялась с дивана, потянулась. Позвоночник хрустнул.
— Сегодня пойду к ретранслятору, — сказала она. — Попробую ещё раз. Может, вчера просто погода помешала.
— Я с тобой, — сказал Юджи.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты нужен здесь. Присмотришь за остальными.
— А если ты не вернёшься?
— Вернусь.
— Вчера ты тоже так говорила.
Харука посмотрела на него. В её серых глазах мелькнуло что-то похожее на злость. Или на отчаяние.
— Вчера я не знала, что дядя пропал. Сегодня знаю. Поэтому вернусь.
— А если ретранслятор сломан?
— Тогда пойду дальше. До города.
— А мы?
— Ждите. Три дня.
— Три дня в этом доме, — сказал Юджи. — С убийцей.
— Или без него.
— Или с ним.
Харука отвернулась. Подошла к печи, подбросила дров. Пламя лизнуло сухие поленья, загудело.
— Я не знаю, что вам сказать, — сказала она, не оборачиваясь. — Я просто делаю то, что должна.
— А мы?
— А вы делайте то, что считаете нужным.
Она вышла из столовой. Юджи слышал, как она ходит по подсобке, собирает вещи. Как открываются и закрываются ящики. Как шуршит рюкзак.
Потом она вернулась. На ней был тулуп, шапка натянута до бровей, шарф замотан так, что остались только глаза. За спиной — рюкзак. В руках — компас и рация.
— Я ухожу, — сказала она. — Запритесь и никого не впускайте.
— А ты как зайдёшь?
— У меня есть ключ.
— Если убийца его заберёт?
— Пусть попробует.
Она подошла к двери, отодвинула засов, открыла дверь. Холод ворвался в столовую, зашевелил бумаги на столе, затушил одну из свечей.
Юка проснулась. Села на полу, протёрла глаза.
— Харука?
— Ухожу, — сказала Харука. — Вернусь к вечеру.
— Будьте осторожны, — сказала Юка.
— Буду.
Харука вышла. Дверь закрылась. Засов защёлкнулся снаружи.
Макото проснулся от звука. Он сел на стуле, протёр глаза, огляделся.
— Кто вышел?
— Харука, — сказал Юджи.
— Одна?
— Одна.
— Дура, — сказал Макото. — Убьют её там.
— Не каркай, — сказала Аой. Она тоже проснулась. Поднялась с пола, поправила одеяло.
— Я не каркаю, — сказал Макото. — Я говорю, что думаю.
— Вот и не надо.
— А что надо? Сидеть и ждать, пока нас всех перережут?
— Надо ждать, — сказал Мегуми. Он сидел на диване, уже не спал. Его голос был спокойным, как всегда. — Харука сказала три дня.
— А если она не вернётся?
— Тогда пойдём пешком.
— По снегу? Тридцать километров?
— А ты предлагаешь остаться здесь?
Макото замолчал.
Такуми поднял голову со стола. Его лицо было бледным, помятым, глаза красными. Он потёр щёку, на которой отпечатался край столешницы.
— Я не пойду пешком, — сказал он.
— Тогда оставайся, — сказал Мегуми. — С убийцей.
— Там тоже убийца.
— Выбирай.
Такуми не ответил.
Юка поднялась с пола, подошла к печи, протянула руки к огню. Её пальцы дрожали.
— Я боюсь, — сказала она тихо.
— Все боятся, — сказал Мегуми.
— Ты тоже?
— Я тоже.
Юка обернулась. Посмотрела на него. Долго, пристально, будто хотела запомнить каждую чёрточку.
— Ты всегда говоришь, что боишься, но никогда не показываешь, — сказала она.
— А зачем показывать?
— Чтобы люди знали, что ты живой.
Мегуми ничего не ответил. Он отвернулся к окну, стал смотреть на снег, который снова начал падать.
Юка вздохнула и села на пол у печи, обхватив колени руками.
День тянулся медленно. Часы на стене столовой тикали, отмеряя минуты, которые превращались в часы. Юджи смотрел на стрелки и думал о том, сколько ещё таких дней им предстоит пережить. Один? Два? Десять? Пока не кончится еда? Пока не кончатся дрова? Пока кто-то не убьёт их всех?
Он подошёл к окну, посмотрел на лес. Снег падал ровно, без ветра, крупными хлопьями, которые медленно опускались на землю, как будто кто-то сверху тряс огромную перину. Лес стоял чёрной стеной, и казалось, что между деревьями кто-то есть. Кто-то смотрит.
Около трёх часов дня Макото встал со стула, прошёлся по комнате, сел обратно. Потом снова встал.
— Сядь ты, — сказал Такуми. — Бесишь.
— А я не могу сидеть, — сказал Макото. — У меня ноги ходуном ходят.
— Сходи на кухню, принеси чаю.
— Сам иди.
— Я тебя прошу.
— А я тебя посылаю.
Такуми хотел ответить, но в этот момент наверху, на втором этаже, раздался звук. Тяжёлый, глухой. Будто кто-то уронил что-то тяжёлое на пол.
Все замерли.
— Что это? — прошептала Юка.
— Не знаю, — сказал Мегуми.
Они прислушались. Тишина. Потом снова звук. Шаги. Медленные, крадущиеся. Кто-то ходил по коридору второго этажа.
— Там кто-то есть, — сказал Макото.
— Может, старик вернулся, — сказала Аой.
— Или убийца.
— Или ветер, — сказал Такуми. — В старых домах всегда что-то скрипит.
— Это не скрип, — сказал Мегуми. — Это шаги.
Юка побледнела. Её лицо стало белым, как снег за окном.
— Надо проверить, — сказал Юджи.
— Я с тобой, — сказал Мегуми.
— И я, — сказал Макото.
— Нет, — сказал Юджи. — Ты останешься здесь. Присмотришь за остальными.
— А если там убийца?
— Мы справимся.
Макото хотел возразить, но Юджи уже шёл к выходу из столовой. Мегуми за ним.
В коридоре было темно. Лампочка на первом этаже ещё горела, но на втором свет не включался. Юджи взял с полки фонарик, включил. Луч скользнул по стенам, по дверям, по лестнице.
Они поднялись на второй этаж. Шаги стихли. Никого. Только двери комнат, закрытые, и дверь на чердак в конце коридора.
Дверь на чердак была открыта. Не приоткрыта, как раньше, а распахнута настежь.
— Ты закрывал её? — спросил Мегуми.
— Ну да, — сказал Юджи.
— Значит, кто-то открыл.
Они подошли к двери. За ней была темнота. Густая, плотная, такая, что фонарик не мог её пробить. Только стены, балки и старые вещи.
— Включи свет, — сказал Мегуми.
— Нет света. Лампочка не работает.
— Я про фонарик.
Юджи поднял фонарик выше. Луч упёрся в потолок, в стропила, в старую паутину, которая висела между балками, как занавески.
— Зайдём? — спросил Юджи.
— Надо.
Они шагнули внутрь. Пол скрипел под ногами. Доски прогибались, но держали.
Пахло здесь так же, как и в прошлый раз. Сыростью, пылью и чем-то сладковатым. Приторным, как перезревшие фрукты. Юджи не мог понять, что это за запах, но он въелся в ноздри и не выветривался.
Юджи прошёлся по чердаку, освещая углы. Старые ящики, свёрнутые ковры, сломанные стулья. Манекен с оторванной рукой. Велосипед без колёс.
И пятно крови.
Оно стало больше, намного. Вчера оно было размером с тарелку. Сегодня — с крышку от кастрюли. Края пятна были свежими, блестели в свете фонарика. Кровь ещё не засохла.
— Кто-то был здесь, — сказал Мегуми. — Недавно.
— Или кто-то истекает здесь каждую ночь.
— Или кто-то приносит кровь.
Юджи подошёл к пятну, опустился на корточки. Принюхался. Кровь пахла железом, ржавчиной. Настоящая.
— Ты заметил? — сказал он.
— Что?
— Следов нет. Только пятно. Если бы кто-то истекал здесь, на полу остались бы следы крови. Капли. А их нет.
— Значит, кровь принесли в ёмкости, — сказал Мегуми. — И вылили.
— Зачем?
— Чтобы мы думали, что кто-то ранен. Чтобы мы боялись.
— Или чтобы скрыть, что никто не ранен.
Они обыскали чердак. Каждый ящик, каждый свёрнутый ковёр, каждую груду тряпья. Ничего. Ни тела, ни старика, ни убийцы.
Спустились вниз.
В столовой все сидели на своих местах. Юка прижималась к Аой, та гладила её по голове. Такуми сидел за столом, смотрел в стену. Макото ходил по комнате, но, увидев Юджи и Мегуми, сел на стул.
— Ну? — спросил он.
— Крови больше, — сказал Юджи. — Никого нет.
— Кто-то добавляет крови каждую ночь, — сказал Мегуми. — Чтобы мы думали, что кто-то ранен.
— Или чтобы скрыть, что ранен кто-то из нас, — сказал Такуми.
— Проверь себя, — сказал Макото. — Может, ты ранен и не знаешь.
— Я бы знал.
— А вдруг нет?
Такуми закатал рукава. Руки были чистыми.
— Доволен?
— Не кипятись.
— А ты не тупи.
Макото хотел ответить, но Юка перебила.
— Хватит, — сказала она. — Хватит ссориться. Мы и так в дерьме по уши.
— Она права, — сказал Юджи. — Ссоры нам не помогут.
Они замолчали.
Вечер наступил быстро. За окнами стало черно, хоть глаз выколи. Свечи догорели, и в столовой остался только свет от печи — красные угли, которые тлели в дверце.
Харука не вернулась.
— Где она? — спросил Такуми. — Обещала к вечеру.
— Может, заночевала у ретранслятора, — сказала Аой.
— Или провалилась в снег, — сказал Макото.
— Или убийца нашёл её, — сказала Юка.
Все посмотрели на неё. Она сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на огонь.
— Молчи, — сказал Такуми.
— Что? Это может быть правдой.
— Правду мы узнаем завтра. Если она не вернётся, будем думать.
— Если она не вернётся — значит, она мертва, — сказал Макото. — Или сбежала. Или она и есть убийца.
— Хватит, — сказал Мегуми. — Хватит уже.
Он встал с дивана, подошёл к окну, посмотрел на снег.
— Завтра уходим, — сказал он. — Все. Пешком. Даже если Харука вернётся.
— А если не вернётся? — спросила Аой.
— Тем более.
Спорили долго. Такуми не хотел идти. Боялся замёрзнуть. Макото хотел идти, но боялся, что не дойдёт. Юка боялась всего сразу. Аой сказала, что лучше замёрзнуть в снегу, чем быть убитой во сне.
Юджи слушал их и думал о том, что у них нет выбора.
Ночью, когда все успокоились и начали засыпать, Юджи дежурил. Он сидел у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на огонь. Мегуми сидел рядом, положив голову ему на плечо. Он не спал, но и не говорил ничего. Просто сидел и слушал, как тикают часы.
Юка не спала. Она лежала на полу у печи, укрытая своим шарфом, и смотрела на Мегуми. Она смотрела так долго, что Юджи начал чувствовать это взглядом. Мегуми, кажется, тоже чувствовал, но не оборачивался.
— Мегуми, — позвала Юка тихо.
— Мм?
— Ты боишься?
— Немного.
— А я очень боюсь.
— Это нормально.
— Я хочу, чтобы ты знал... — она запнулась, замолчала.
— Что?
— Ничего. Неважно.
Она отвернулась к стене, свернулась клубочком и закрыла глаза.
Мегуми посмотрел на Юджи. Юджи пожал плечами.
— Иди к ней, — сказал Юджи тихо, чтобы никто не услышал.
— Зачем?
— Поговори. Она тебя любит.
— Я не умею разговаривать о таком.
— А ты попробуй.
Мегуми не сдвинулся с места.
— Потом, — сказал он. — Когда выберемся.
— Может, не будет потом.
— Будет.
Мегуми сказал это твёрдо, будто от его слов зависело, выживут они или нет.
Юджи не стал спорить.
Около двух часов ночи Юджи задремал. Не спал, нет, просто закрыл глаза на минуту, чтобы дать им отдохнуть. Он сидел, чувствовал плечо Мегуми, слышал его дыхание, слышал, как тикают часы, как потрескивают угли в печи.
Когда он открыл глаза, Макото не было.
— Мегуми, — прошептал Юджи, толкая его в плечо. — Мегуми, вставай.
— Что?
— Макото нет.
Мегуми сел, протёр глаза, осмотрел комнату. Куртка Макото висела на стуле. Ботинки стояли у двери. Но его самого не было.
— Куртка на месте, ботинки на месте, — сказал Мегуми. — Значит, он не выходил на улицу. Или вышел без обуви.
— Зачем выходить без обуви?
— Не знаю. Может, его вытащили.
Они встали, подошли к двери. Засов был отодвинут. Дверь приоткрыта. Холод тянул из щели.
— Ты отодвигал засов? — спросил Мегуми.
— Нет.
— Я тоже.
— Значит, он сам.
Они вышли в коридор. Входная дверь была заперта. Засов снаружи — Харука заперла их. Значит, Макото вышел не через парадную дверь.
Пошли на кухню. Задняя дверь была открыта настежь. Снег намело на порог, на пол, на стулья. Следы. Один человек, босиком. Они вели от двери в сторону сарая.
— Блять, — сказал Юджи. — Он вышел босиком.
— По снегу.
— Да.
— Замёрз бы насмерть.
— Замёрз бы.
— Значит, его вытащили. Или он был в трансе. Или его кто-то позвал, и он пошёл, не думая.
— Кто?
— Не знаю.
Они вышли на улицу. Холод ударил в лицо, обжёг щёки, нос, уши. Снег хрустел под ногами. Луна висела низко, жёлтая, больная, освещала двор бледным, мертвенным светом. От этого света всё казалось плоским, ненастоящим.
Следы вели к сараю.
Дверь сарая была открыта. Внутри темно. Пахло сеном, машинным маслом и чем-то сладковатым. Тем же самым, что и на чердаке.
Юджи включил фонарик.
Макото висел.
Верёвка была перекинута через балку. Она врезалась в шею так глубоко, что почти исчезла в складках кожи. Лицо у Макото было синим, опухшим, глаза выпучены, язык высунут. На нём не было куртки. Только футболка с логотипом рок-группы. Тонкая, белая, насквозь мокрая от крови.
Кровь была везде. На футболке, на джинсах, на полу, на верёвке. Его избили перед тем, как повесить. Синяки на лице, разбитая губа, запёкшаяся кровь в ноздрях.
Юджи подошёл ближе. Посветил на ноги Макото. Они были босыми. Пальцы посинели от холода, ногти почернели. Он стоял на старом ящике из-под инструментов, который опрокинулся. Рядом с ящиком валялась фотография.
Юджи поднял её. Макото, молодой, пьяный, с разбитым лицом, стоит над парнем, который лежит на асфальте. Парень не двигается. На обороте надпись чёрным маркером: «Позвоночник сломан. Инвалид навсегда».
— Это из-за этого, — сказал Мегуми, глядя на фотографию.
— Как и Рину, — сказал Юджи. — За тайну.
— Кто-то знает всё про всех.
— Да.
Юджи убрал фотографию в карман.
— Надо отрезать верёвку, — сказал он.
— Зачем? Он уже мёртв.
— Нельзя оставлять его так.
— Почему?
— Потому что он человек. Был человеком.
Мегуми не спорил. Он нашёл в сарае старый нож, подставил ящик, залез, перерезал верёвку. Тело упало на пол, глухо, тяжело. Юджи закрыл Макото глаза.
Они постояли над ним минуту, другую. Не говорили ни слова.
Потом вернулись в дом.
В столовой все спали. Юка свернулась калачиком у печи, её шарф сполз на пол. Аой сидела у стены, опустив голову на грудь. Такуми лежал на столе, свесив руку.
Юджи разбудил их.
— Макото мёртв, — сказал он. — Повешен в сарае.
Юка закричала. Не громко, а как-то надрывно, с хрипом, будто ей пережали горло. Она вцепилась в Аой, зарылась лицом ей в плечо, забилась в истерике. Аой обняла её, прижала к себе, начала гладить по голове. Её лицо было бледным, но она не плакала. Только губы дрожали.
— Как? — спросил Такуми. — Как он вышел? Вы же дежурили!
— Задремали, — сказал Мегуми.
— Задремали? — Такуми вскочил. — Вы задремали, а его убили?
— Мы не знаем, как это случилось, — сказал Юджи. — Мы вышли на кухню, дверь была открыта, следы вели к сараю.
— Он вышел сам?
— Или его вытащили.
— Как можно вытащить человека, чтобы вы не услышали?
— Не знаю, — сказал Юджи. — Я не знаю.
Такуми сел обратно на стул. Спрятал лицо в ладонях.
— Это конец, — сказал он. — Мы все умрём.
— Не умрём, — сказала Аой. — Завтра уходим. Даже если Харука не вернётся.
— А если вернётся? — спросила Юка, вытирая слёзы.
— Тогда пойдём вместе.
Юка посмотрела на Мегуми. Глаза у неё были красные, опухшие, полные отчаяния.
— Мегуми, — сказала она. — Ты пойдёшь с нами?
— Пойду, — ответил он.
— Ты не бросишь нас?
— Не брошу.
Она хотела сказать что-то ещё, но не смогла. Только кивнула и снова уткнулась в плечо Аой.
До утра оставалось три часа.
Юджи сидел, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на огонь в печи. Угли почти погасли, от них шёл только слабый красный отсвет, и в комнате было темно, хоть глаз выколи. Мегуми прижимался к его плечу, и Юджи чувствовал, как тот дрожит. Не от холода. От чего-то другого.
— Слушай, — сказал Мегуми. Голос у него был хриплым, будто он долго молчал и забыл, как говорить.
— Мм?
— Ты видел его ноги?
Юджи кивнул. Не хотел вспоминать, но кивнул. Босые ступни Макото, посиневшие, с чёрными ногтями. Он стоял на снегу. Босиком.
— Зачем он вышел? — спросил Мегуми. — Зачем, блять?
— Не знаю.
— Он не был дураком. Он не пошёл бы на снег босиком.
— Может, его вытащили.
— Или кто-то позвал. И он пошёл. Как во сне.
Мегуми замолчал. Юджи чувствовал, как его пальцы вцепились в рукав куртки. Крепко, до боли.
— Мы не уследили, — сказал Мегуми.
— Я задремал.
— Я тоже. Я тоже задремал.
Он поднял голову, посмотрел на Юджи. В темноте глаза его казались чёрными, глубокими, и в них было что-то такое, от чего у Юджи сжалось сердце.
— Он был придурком, — сказал Мегуми. — Орал постоянно. Тупил. Лез не в своё дело. Но он не заслужил.
— Никто не заслужил.
— А она? Рина? Она заслужила?
— Нет.
— Тогда почему? Почему они?
Юджи не знал, что ответить. Он обнял Мегуми крепче, прижал к себе, чувствуя, как тот дышит — часто, неровно, будто только что бежал.
— Мы выберемся, — сказал Юджи.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что ты не знаешь. Никто не знает.
— А ты знаешь?
— Я знаю, что Макото не выберется. И Рина. А мы — может, да. Может, нет.
Мегуми уткнулся лицом в шею Юджи. Юджи чувствовал его дыхание — тёплое, влажное. И ещё чувствовал, как по его собственной щеке течёт что-то мокрое.
Он не вытирал.
— Ты чего, плачешь? — спросил Мегуми, не поднимая головы.
— Нет.
— Он бы засмеялся, — сказал Мегуми. — Если бы увидел, что ты плачешь из-за него. Сказал бы, что ты баба.
— А ты? Ты бы засмеялся?
— Нет. Я бы тоже заплакал.
Мегуми замолчал. Через минуту Юджи почувствовал, как плечо стало мокрым. Он не спрашивал. Просто сидел и гладил Мегуми по голове, перебирая чёрные волосы, прижимая его к себе всё крепче.
— Не уходи один, — сказал Мегуми. — Никуда. Даже на кухню. Буди меня.
— Хорошо.
— И не геройствуй. Если что — зови.
— Хорошо.
— И не умирай.
— Постараюсь.
Мегуми поднял голову. Посмотрел на Юджи. В темноте его глаза блестели.
— Я серьёзно. Если ты умрёшь, я не знаю, что я сделаю.
— А что ты сделаешь?
— Не знаю. Что-нибудь глупое.
Юджи усмехнулся. Грустно, одними уголками губ.
— Договорились. Не умирать.
— Договорились.
Он погладил Мегуми по голове, перебирая чёрные волосы.
— Спи, — сказал он. — Я разбужу через час.
— Не усну.
— Попробуй.
Мегуми закрыл глаза. Юка смотрела на них из своего угла. Она видела, как Мегуми прижимается к Юджи, как Юджи гладит его по голове. Её лицо было бледным, глаза влажными. Она не понимала, что чувствует. Ревность? Обиду? Облегчение? Может, всё сразу.
Она отвернулась к стене и закрыла глаза.
Через пять минут Мегуми спал.
Юджи сидел, смотрел на огонь и ждал рассвета. Он думал о Макото. О том, как тот ходил по комнате, как нервничал. Может, он что-то знал. Может, он видел убийцу. Может, он сам был убийцей, но убийца оказался сильнее.
Юджи не знал. И не хотел знать. Он хотел только одного — чтобы это всё закончилось.
Юджи проснулся от того, что в столовой было слишком тихо.
Не той тишины, когда все спят и дом просто отдыхает, а той, когда чего-то не хватает. Когда звук, который был всегда, вдруг исчез, и пустота стала громче любых слов. Храпа Макото не было. Этого громкого, раскатистого храпа, который бесил всех первые две ночи, на третью стал привычным, а на четвёртую — почти успокаивающим. Храп означал, что Макото жив. Что он здесь. Что он дышит.
Сейчас он не дышал.
Юджи лежал на боку на холодном полу, поджав колени к животу. Под головой вместо подушки был рюкзак, набитый вещами, и каждый раз, когда он поворачивался, молния впивалась ему в щёку. Он не спал по-настоящему уже несколько дней. Просто проваливался в темноту на несколько минут, а потом выныривал обратно, не понимая, где он и который час. Сейчас он вынырнул и сразу понял: что-то не так.
Тишина.
Он сел. Половицы скрипнули под ним, и этот звук в полной тишине прозвучал как выстрел. Юджи замер, но никто не проснулся.
В столовой было темно. Только красные угли в печи отбрасывали багровые отсветы на лица спящих. Печь почти погасла. Дрова прогорели, оставив после себя кучку серого пепла и несколько тлеющих угольков, которые едва светились. В комнате стало холодно — так холодно, что изо рта шёл пар. Юджи видел своё дыхание, когда выдыхал.
Он повернул голову.
Стул Макото стоял на том же месте, где вчера. На спинке висела его армейская куртка. На полу, аккуратно составленные вместе, стояли его ботинки. Он снял их перед тем, как выйти. Снял и больше не надел.
Юджи смотрел на эти ботинки и не мог отвести взгляд. Кожаные, потрёпанные, со шнурками, которые Макото никогда не завязывал. Он всегда совал ноги в уже зашнурованные ботинки, просто сжимая пяткой. Юджи сто раз видел, как он это делал. Сто раз думал: «чудак, ну как так можно?». Сейчас он отдал бы всё, чтобы увидеть это снова.
Он встал. Ноги затекли, колени хрустнули, и этот хруст тоже показался ему оглушительным. Он переступил с ноги на ногу, разгоняя кровь. Потом подошёл к стулу.
Потрогал куртку. Ткань была холодной, грубой, пахла Макото — дешёвым табаком, потом и ещё чем-то, что Юджи не мог определить. Макотиным. Тем, что остаётся от человека, когда он уходит. Этот запах нельзя описать словами, но если ты его один раз почувствовал, то узнаешь среди тысячи других.
Он засунул руку в карман. Там что-то хрустело. Пальцы нащупали пачку сигарет, почти полную. Дешёвую зажигалку, прозрачную, с бензином внутри. И мятый чек из круглосуточного магазина.
Сигареты были странные. Не «Мальборо», не «Винстон», не «Кэмел», которые обычно курят все. Что-то непонятное — «L&D», красные, в мягкой пачке. Надпись на коробке была на русском. Юджи повертел пачку в руках, прочитал: «LD». Нижняя строчка — «20 сигарет с фильтром». Макото курил эту хрень? Он даже не знал, что такие сигареты существуют. Макото вообще курил всё подряд, что давали.
Юджи вытащил одну сигарету. Понюхал. Табак пах дёшево, с какой-то химической сладостью, как освежитель воздуха в дешёвой гостинице. Он сунул сигарету в рот, достал зажигалку. Чиркнул — колёсико прокрутилось, огонь вспыхнул. Он прикурил, затянулся. Глубоко, как старый курильщик.
Дым заполнил лёгкие, жёг их, но Юджи не закашлялся. Он вообще не кашлял, потому что курил. Не часто, не каждый день, но если надо было — мог выкурить пачку за вечер.
Он начал курить на втором курсе старшей школы. Тогда он жил с дедом, в стареньком доме на окраине. Дед болел. Рак лёгких. Курил всю жизнь, не мог бросить, и это его сожрало изнутри. Юджи сидел с ним в больнице, смотрел, как дед кашляет, как кровь выступает на губах, как он сжимает руку Юджи и шепчет: «не кури, сынок. Никогда не кури».
Дед умер в октябре. Юджи купил первую пачку в ноябре. Не назло. Просто шёл мимо ларька, увидел сигареты, вспомнил запах дедового табака — тот курил «Винстон», синий, с ментолом — и зашёл. Купил, закурил за углом. Не закашлялся, понял, что это теперь будет с ним.
Он курил не много. Пачки в неделю хватало на месяц. Иногда не курил неделями, потом начинал снова. Дед, наверное, перевернулся бы в гробу. Но деда больше не было, а сигареты были.
Юджи выпустил дым через нос. Серые струйки поднялись к потолку, растворились в темноте.
— Ты куришь? — спросил Мегуми.
Юджи не слышал, как он проснулся. Мегуми сидел на полу, опираясь спиной о диван, и смотрел на него. Его лицо было спокойным, но под глазами залегли тени. Он не спал, или спал, но очень чутко.
— Иногда, — сказал Юджи.
— Раньше не видел.
— Я не при всех.
Он протянул пачку Мегуми. Тот взял, вытащил сигарету, повертел в пальцах. Понюхал.
— Дрянь, — сказал он.
— Ага.
— Но курить можно.
Мегуми прикурил, затянулся. Не закашлялся, он вообще не кашлял, просто втянул дым, подержал в лёгких, выпустил. Тоже курил, или курил когда-то.
— Ты с какого возраста? — спросил Юджи.
— С пятнадцати.
— Почему?
— Дурак был. Думал, что это помогает от стресса.
— Помогает?
— Нет. Просто отвлекает.
Юджи кивнул.
— Мне дед говорил не курить, — сказал он. — Умер от рака лёгких.
— Ты поэтому начал?
— Наверное. Идиотская история.
— Обычная.
Они сидели в темноте, курили и смотрели на стул Макото. Дым медленно поднимался к потолку, смешивался с холодным воздухом и рассеивался. Сигареты были гадкими — эти «LD» пахли чем-то химическим, приторным, но Юджи продолжал курить.
— Он всегда курил эту дрянь? — спросил Мегуми.
— Не знаю. Наверное.
— Я думал, он мальборо курит.
— Я тоже так думал.
— Видимо, мы плохо его знали.
— Видимо, мы никого не знаем.
Они замолчали.
Юка заворочалась во сне у печи. Её шарф сполз на пол, волосы рассыпались по доскам. Она вздохнула, перевернулась на другой бок и затихла.
Юджи докурил до фильтра. Сигарета обжигала пальцы, но он не бросил её. Ждал, пока она погаснет сама.
— Не привыкай к этой дряни, — сказал Мегуми.
— Я не привыкаю. Я курю то, что есть.
— Дед бы тебя похвалил?
Юджи усмехнулся. Грустно, одними уголками губ.
— Нет. Дед бы мне врезал.
— Он врезал бы тебе за то, что ты куришь его сигареты?
— Не его. Он «Винстон» курил, синий. А это — Макото.
— Дед всё равно бы врезал.
— Наверное.
Мегуми докурил, затушил окурок об подошву ботинка. Пепел рассыпался по полу серым порошком.
— Я бросил год назад, — сказал он.
— Зачем?
— Дорого и противно.
— А сейчас?
— Сейчас не до этого.
Юджи кивнул.
Они снова замолчали.
Юджи встал, подошёл к окну. За окном было темно. Луна вышла из-за облаков, и снег светился бледным, мертвенным светом. Деревья стояли неподвижно, как солдаты. Лес молчал.
— Харука не вернулась, — сказал он.
— Знаю.
— Она обещала к вечеру.
— Знаю.
— Что будем делать?
— Ждать.
— До скольки?
— До утра.
Юджи прислонился лбом к холодному стеклу. Стекло было ледяным, лоб сразу заболел, но он не отошёл.
— Если она не вернётся к утру, мы сами пойдём к ретранслятору, — сказал Мегуми.
— Мы не знаем дороги.
— Найдём.
— По следам?
— По следам.
Юджи кивнул. Отлепился от стекла, потер лоб ладонью.
— Ладно, — сказал он. — Ждём до утра.
— Иди поспи.
— Не усну.
— Попробуй.
— А ты?
— Я подежурю.
Юджи не стал спорить. Он лёг на пол, положил под голову рюкзак. Мегуми сидел рядом, прислонившись спиной к стене. Юджи слышал его дыхание — ровное, спокойное.
Он закрыл глаза.
Сон не приходил. Юджи лежал, смотрел в потолок и слушал, как тикают часы. Они остановились на половине третьего. Маятник застыл. Кто-то забыл их завести. Или они сломались сами.
Он достал пачку Макото, вытащил ещё одну сигарету. Чиркнул зажигалкой, прикурил. Сигарета была дрянной, но дым приносил какое-то странное успокоение.
— Ты много куришь? — спросил Мегуми.
— Не много.
— А пачку за ночь?
— Могу.
Мегуми замолчал.
Юджи курил, смотрел на огонёк на конце сигареты. Красный, пульсирующий, как сердце. Как сердце Макото, которое больше не билось.
— Я начал из-за деда, — сказал он. — Но не поэтому продолжаю.
— А почему?
— Не знаю, привычка. Или просто не вижу смысла бросать.
— Смысл есть, здоровье.
— Я и так не жилец.
Мегуми посмотрел на него. Долго, пристально.
— Не говори так, — сказал он.
— Почему?
— Потому что ты не знаешь.
— Знаю. Мы все не жильцы. Просто кто-то раньше, кто-то позже.
Мегуми не ответил.
Юджи докурил, затушил окурок о подошву ботинка.
— Пойду на улицу, — сказал он.
— Зачем?
— Проветрюсь.
— Не ходи один.
— Я на крыльцо. Никуда не уйду.
Мегуми не ответил.
Юджи встал, накинул куртку, подошёл к двери. Отодвинул засов. Вышел на крыльцо.
Холод ударил в лицо, обжёг щёки, нос, уши. Юджи вдохнул — воздух был чистым, морозным, без запаха дыма и смерти. Он стоял на крыльце, смотрел на лес, на луну, на снег.
Достал пачку, вытащил ещё одну сигарету. Прикурил.
Он курил и думал о деде. О том, как тот лежал в больнице, худой, прозрачный, с трубкой в горле. О том, как он шептал: «не кури, сынок». О том, как Юджи кивал и обещал.
Дед умер, а Юджи курил. Сначала редко, потом чаще. Не каждый день, но если надо было — мог выкурить пачку за вечер. Как сегодня.
Он стоял и курил, пока сигарета не кончилась. Потом затушил её о перила крыльца, выбросил окурок в сугроб.
— Ещё одна, — сказал он сам себе.
Достал следующую. Чиркнул зажигалкой.
Он курил пятую сигарету за ночь, когда услышал шаги.
Сначала не понял — показалось. Потом звук повторился. Снег хрустел. Кто-то шёл к дому.
Юджи напрягся, вглядываясь в темноту.
Силуэт появился из-за деревьев. Невысокий, в тёмной одежде. Человек шёл медленно, тяжело, проваливаясь в снег.
Юджи бросил сигарету, затушил её ногой.
— Кто там? — крикнул он.
— Я, — раздался голос. Хриплый, усталый.
Харука.
Юджи выдохнул. Воздух вырвался из лёгких белым облаком.
— Ты жива, — сказал он.
— Почти.
Харука подошла к крыльцу. Она выглядела ужасно. Лицо бледное, почти синее, губы потрескались, на щеке глубокая ссадина, запёкшаяся коркой. Тулуп весь в снегу, ботинки промокли.
— Помоги, — сказала она.
Юджи спустился, подхватил её под локоть. Харука опёрлась на него, тяжело, всей тяжестью.
— Заходи, — сказал Юджи. — Грейся.
Он ввёл её в дом, закрыл дверь, задвинул засов.
Мегуми уже стоял в коридоре, держа кружку с водой.
— Садись, — сказал он.
Харука села на диван. Мегуми дал ей воду. Она пила жадно, обжигаясь, расплескала половину на тулуп.
Юка проснулась. Села на полу, протёрла глаза.
— Харука? — спросила она.
— Да.
— Вы вернулись.
— Да.
Юка подползла к ней, обняла за плечи. Харука не оттолкнула.
Аой и Такуми проснулись от шума.
— Ты где была? — спросил Такуми.
— В лесу, — сказала Харука.
— Всю ночь?
— Всю ночь.
— Почему не вернулась вчера?
— Не успела. Ретранслятор дальше, чем я думала.
— Ты дозвонилась? — спросила Аой.
Харука покачала головой.
— Ретранслятор молчит.
— Что будем делать? — спросил Юджи.
Харука подняла голову. Посмотрела на него.
— Завтра уходим, — сказала она. — Пешком, в посёлок.
— Все? — спросил Такуми.
— Все.
Никто не спорил.
Юджи посмотрел на Мегуми. Тот сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на Харуку.
Юджи достал пачку Макото, вытащил сигарету. Прикурил.
— Дай, — сказал Мегуми.
Юджи дал. Мегуми затянулся, выпустил дым.
— Дрянь, — сказал он.
— Дрянь, — согласился Юджи.
Они курили в темноте, и никто не говорил им, что нельзя.
В столовой пахло дымом, холодом и смертью. Завтра они уходят.
Сборы заняли больше времени, чем кто-либо ожидал. Не потому, что было много вещей — вещей почти не осталось. А потому, что никто не хотел уходить. Странное дело: ещё вчера они мечтали вырваться из этого дома, сжечь его, забыть как страшный сон. А сейчас, когда Харука сказала «выходим», все замерли. Будто дом вдруг стал защитой. Будто стены, которые давили на них всю неделю, вдруг стали единственным, что держит их живыми.
Юджи сидел на корточках у своего рюкзака и перебирал содержимое в десятый раз. Рис, сухари, спички в полиэтиленовом пакете, запасные носки. Он застегнул молнию, проверил лямки.
— Хватит уже, — сказала Харука. Она стояла у двери, затянутая в свой тулуп, шарф замотан до самых глаз. Из-под шарфа виднелась тонкая полоска кожи — бледная, с царапиной на скуле. — Если будем копаться, до темноты не дойдём даже до реки.
— А до реки сколько? — спросил Такуми. Он сидел на стуле, обутый, затянутый, но даже не поднялся. Будто ждал, что кто-то скажет «нет, остаёмся».
— Если быстро идти то часа два. Но мы будем идти медленно. Снег глубокий.
— Часа четыре, — сказал Мегуми. Он стоял у окна, прислонившись плечом к косяку. На нём была та же чёрная куртка, тот же серый шарф, те же ботинки, которые он не снимал уже несколько дней. Он смотрел на улицу, на белый, пустой мир за стеклом.
— Четыре, — согласилась Харука. — Если не будем останавливаться.
Юка сидела на полу, обхватив колени руками, и не двигалась. Её рюкзак лежал рядом — маленький, почти пустой. Она не смотрела ни на Харуку, ни на Такуми, ни на Юджи. Она смотрела на Мегуми.
Аой стояла у печи, держа в руках вязаную шапку, которую кто-то забыл на вешалке. Шапка была старой, потрёпанной, с катышками. Аой вертела её в руках, будто решала, брать или не брать.
— Если мы уйдём, — сказала она негромко, — что будет с Макото?
— Что будет? — переспросил Такуми. — Ничего не будет. Он мёртв.
— Мы не можем оставить его здесь.
— А что мы с ним сделаем? В лесу не похоронишь. Земля мёрзлая.
— Мы могли бы... — Аой замолчала.
— Что? — спросил Юджи.
— Не знаю. Сжечь. Как положено.
— Без дров не сожжёшь, — сказала Харука. — А дрова нам самим нужны.
— Значит, оставим?
— Придётся.
Аой опустила голову. Положила шапку обратно на вешалку.
Такуми наконец поднялся со стула. Закинул рюкзак за спину, затянул лямки.
— Всё, — сказал он. — Хватит, выходим.
Он направился к двери. Харука уже взялась за засов, чтобы отодвинуть его.
— Стой, — сказал Мегуми.
Все повернулись к нему. Он стоял у окна, и его лицо было бледным, не от холода, а от того, что он увидел.
— Подойди сюда, — сказал он Юджи.
Юджи подошёл. Посмотрел в окно.
На заиндевевшем стекле, на том самом, куда они смотрели каждое утро, следя за погодой, было что-то новое. Сначала Юджи не понял, что это. Иней закрывал половину стекла, и рисунок на нём был размытым, нечётким. Но потом он пригляделся.
Кто-то написал пальцем. Буквы были неровными, торопливыми, палец продавил иней до самого стекла, и сквозь буквы было видно серое утреннее небо.
«НЕ ВЫХОДИТЕ».
Юджи прочитал это слово один раз, потом второй. На лбу выступила испарина, хотя в комнате было холодно.
— Что там? — спросил Такуми, подходя ближе.
Юджи не ответил. Такуми заглянул через его плечо и замер.
— Блять, — сказал он.
Юка подошла последней. Она не стала смотреть в окно, она смотрела на лица остальных — на побледневшего Такуми, на застывшего Юджи, на Мегуми, который не отводил взгляда от стекла.
— Что там? — спросила она. Голос дрожал.
— Нам велят не уходить, — сказал Мегуми.
— Кто?
— Тот, кто убил Рину и Макото.
Юка закрыла рот руками.
Харука отошла от двери, подошла к окну. Посмотрела. Её лицо не изменилось — оно и так было бледным, уставшим, с тёмными кругами под глазами.
— Когда это появилось? — спросила она.
— Не знаю, — сказал Мегуми. — Я смотрел в окно полчаса назад. Ничего не было.
— Значит, пока мы собирались.
— Да.
— Кто-то был снаружи. Пока мы все были здесь.
Харука повернулась к группе. Посмотрела на каждого — на Такуми, на Юку, на Аой, на Юджи, на Мегуми.
— Кто-то из вас выходил? — спросила она.
— Нет, — сказал Такуми.
— Я была здесь, — сказала Аой.
— Я тоже, — сказала Юка.
— Мы с Мегуми были в столовой всё время, — сказал Юджи.
Харука замолчала. Потом сказала:
— Значит, кто-то снаружи.
— Или кто-то из нас врёт, — сказал Такуми.
Все посмотрели на него.
— Я не вру, — сказал Юджи.
— Я не про тебя.
— А про кого?
Такуми не ответил. Он отошёл от окна, сел на стул, снял рюкзак и бросил его на пол.
— Мы никуда не идём, — сказал он.
— Почему? — спросила Аой.
— Потому что, если мы выйдем, он нас убьёт. По одному, в лесу.
— Откуда ты знаешь?
— Он написал «не выходите». Не «убирайтесь», не «уходите отсюда». «Не выходите». Ему нужно, чтобы мы остались.
— Зачем?
— Чтобы перебить всех.
Тишина повисла в комнате. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом.
Юджи посмотрел на Мегуми. Тот стоял у окна, смотрел на надпись, на иней, на серое небо за стеклом.
— Что будем делать? — спросил Юджи.
Мегуми не ответил.
Харука села на диван, положила руки на колени.
— Я не знаю, — сказала она. Впервые её голос звучал неуверенно. — Я правда не знаю.
— Может, это не убийца, — сказала Аой. — Может, это дядя. Он жив. Он хочет нас предупредить.
— Зачем ему писать на окне? — спросил Такуми. — Он мог бы зайти. Постучать, сказать.
— Может, он не может. Может, он ранен.
— Или мёртв.
— Или мёртв, — согласилась Аой.
— Хватит, — сказал Юджи. — Хватит гадать.
Он подошёл к двери, отодвинул засов, вышел на крыльцо. Холод ударил в лицо, но он не обратил внимания. Он обошёл дом, смотря на стены, на окна, на крышу.
Никого.
Следы были. Много следов. Их собственные, вчерашние, позавчерашние. Но свежих — только от крыльца к окну столовой. Один человек. Подошёл, написал, ушёл обратно в лес. Следы вели к опушке и терялись между деревьями.
Юджи вернулся в дом.
— Следы свежие, — сказал он. — Подошёл, написал, ушёл.
— В лес? — спросил Мегуми.
— В лес.
— Значит, он там.
— Да.
Юджи закрыл дверь, задвинул засов. Посмотрел на Харуку.
— Что будем делать? — повторил он.
Харука подняла голову. В её глазах была усталость, но под усталостью что-то ещё. Злость, или решимость.
— Остаёмся, — сказала она. — Пока не поймём, что делать.
— А если он придёт ночью? — спросил Такуми.
— Будем дежурить.
— А если он придёт не один?
— Тогда будем защищаться.
Харука встала с дивана, подошла к печи, подбросила дров. Пламя лизнуло сухие поленья, загудело.
— Я пойду проверю подсобку, — сказал Аой.
— Зачем? — спросила Юка.
— Убедиться, что Макото на месте.
— А зачем тебе это?
Аой не ответила. Она вышла из столовой.
Юка посмотрела на Мегуми. Тот стоял у окна, смотрел на надпись. Юка хотела что-то сказать, но не решилась.
Юджи сел на диван рядом с Харукой.
— Ты думаешь, это дядя? — спросил он тихо.
— Не знаю, — ответила она.
— А если нет?
— Если нет, значит, убийца всё ещё здесь. Или в лесу. Или среди нас.
— Среди нас?
— Мы не знаем никого из вас. Вы не знаете меня. Я не знаю вас.
— Ты знаешь нас совсем чуть-чуть.
— Совсем чуть-чуть достаточно, чтобы убить.
Юджи замолчал.
Аой вернулась. Её лицо было спокойным.
— Он там, — сказала она. — В брезенте.
— Ты его разворачивала? — спросил Такуми.
— Нет.
— Зачем тогда ходила?
— Чтобы убедиться, что он не пропал.
— А он мог пропасть?
— В этом доме может пропасть кто угодно.
Такуми не нашёлся, что ответить.
День тянулся медленно. Часы на стене застыли на половине третьего, и никто не знал, сколько сейчас времени. Харука сказала, что сейчас около полудня, но уверенности в её словах не было.
Юка сидела на полу у печи, смотрела на огонь. Аой сидела рядом, положив руку ей на плечо. Такуми ходил по комнате — от печи к окну, от окна к двери. Юджи сидел на диване, Мегуми рядом. Харука стояла у окна, смотрела на лес.
Ближе к вечеру, когда в комнате стало темнеть, Харука зажгла свечу. Свеча была последней — остальные сгорели ещё вчера.
— Еды осталось на два дня, — сказала она. — Если не жрать как кони.
— А если жрать? — спросил Такуми.
— Если жрать, на один.
— Весело.
— Я не обещала веселья.
Юка встала, подошла к Мегуми. Он сидел на диване, смотрел в пол.
— Можно с тобой поговорить? — спросила она.
Мегуми поднял голову.
— Говори.
— Не здесь.
Они вышли в коридор. Юджи смотрел им вслед.
— Иди за ними, — сказала Харука.
— Зачем?
— Она может ему сказать что-то важное.
— Она скажет при мне.
— Может, нет.
Юджи не пошёл.
Через несколько минут Юка вернулась. Её лицо было красным, глаза влажными. Она села на пол у печи, обхватила колени.
Мегуми вернулся следом. Сел на диван рядом с Юджи.
— Что она сказала? — спросил Юджи тихо.
— Сказала, что любит меня.
— А ты?
— Я ничего не сказал.
— Правильно.
— Почему?
— Потому что ей не нужны слова.
Мегуми замолчал.
Ночью дежурили по очереди. Первой была Харука. Вторым — Юджи. Третьим — Мегуми. Четвёртым — Такуми. Аой и Юка спали.
Юджи сидел у двери, прислонившись спиной к косяку, и курил. Сигарета тлела в темноте, и он смотрел на красный огонёк, как на единственное живое существо в этой комнате.
— Дай, — сказал Мегуми.
Юджи протянул пачку. Мегуми вытащил сигарету, прикурил. Затянулся.
— Дрянь, — сказал он.
— Ага, — сказал Юджи.
— Но курить можно.
Они сидели в темноте, курили и слушали, как за окном шуршит снег.
В три часа ночи Такуми разбудил всех.
— Я слышал шаги, — сказал он. — За дверью.
Все замерли.
— Ты уверен? — спросила Харука.
— Да. Кто-то ходил по коридору.
— Может, показалось.
— Не показалось.
Они прислушались. Тишина.
— Никого, — сказал Юджи.
— Я знаю, что слышал, — сказал Такуми.
— Ладно. Поверим.
Харука встала, подошла к двери, отодвинула засов. Выглянула в коридор.
— Никого.
— Я же говорил, — сказал Такуми.
— Я проверю, — сказала Харука.
Она вышла в коридор. Через минуту вернулась.
— Дверь в подвал открыта, — сказала она.
— Какой подвал? — спросил Юджи.
— Под домом. Вход из коридора.
— Мы не знали, что есть подвал.
— Я тоже не знала.
Она посмотрела на всех.
— Кто-то был там.
— Или кто-то из нас, — сказал Такуми.
Все посмотрели друг на друга.
Юджи чувствовал, как напряжение в комнате растёт, как воздух становится плотным, как каждый взгляд подозрением.
— Никто не выходил из столовой, кроме тебя, — сказал он Харуке.
— Я вышла сейчас.
— А до этого?
— Не знаю. Я спала.
— Кто спал? — спросил Такуми. — Я не спал. Я дежурил.
— И не видел, чтобы кто-то выходил?
— Нет.
— Значит, выходили до твоего дежурства.
— Или во время, — сказал Мегуми. — Ты мог задремать.
— Я не дремал, — сказал Такуми.
— Все дремлют. Я дремлю. Юджи дремлет.
— Я не дремал, — повторил Такуми.
— Хватит, — сказал Юджи. — Хватит.
Он встал, подошёл к двери, выглянул в коридор. В коридоре было темно. Дверь в подвал — в торце коридора, за кухней — была открыта. Чёрный прямоугольник в стене.
— Пойду проверю, — сказал он.
— Я с тобой, — сказал Мегуми.
Они вышли в коридор. Юджи включил фонарик. Луч скользнул по стенам, по полу, по открытой двери подвала.
Они подошли к двери. За ней была темнота. Густая, плотная, пахло сыростью и чем-то сладковатым.
— Включи свет, — сказал Мегуми.
— Нет света.
— Я про фонарик.
Юджи направил луч вниз. Ступеньки. Деревянные, старые, покрытые плесенью.
— Спускаемся? — спросил Юджи.
— Надо.
Они спустились. Подвал был маленьким, тесным. Земляной пол, стены из камня. В углу — старый сундук, на нём — керосиновая лампа.
И на стене — надпись. Кровью, ещё свежей, блестящей.
«ОСТАНЬТЕСЬ».
Юджи смотрел на эти буквы, и у него похолодело внутри.
— Пошли, — сказал Мегуми.
— Надо сказать остальным.
— Скажем.
Они поднялись наверх. Зашли в столовую.
— Там надпись, — сказал Юджи. — В подвале, кровью.
— Что написано? — спросила Харука.
— «Останьтесь».
Все замолчали.
Юка заплакала. Негромко, закрыв лицо руками.
Аой обняла её.
— Мы никуда не уйдём, — сказала Харука. — Не сегодня.
— А когда? — спросил Такуми.
— Не знаю.
Харука села на диван. Посмотрела на свечу. Пламя дрожало, отбрасывало тени на стены.
Юджи сел рядом с Мегуми.
— Что будем делать? — спросил он.
— Ждать, — сказал Мегуми.
— Чего?
— Не знаю. Но у нас нет выбора.
Они сидели в темноте, слушали, как плачет Юка, как тикают остановившиеся часы, как за окном шуршит снег.
Убийца был рядом. Он смотрел на них. Он ждал.
И у них не было ничего, кроме надежды, что они доживут до утра.
После той ночи, когда они нашли надпись в подвале, дом стал другим. Не физически, стены остались теми же, половицы скрипели на тех же местах, печь гудела всё так же ровно и монотонно. Но воздух изменился. Он стал плотнее, тяжелее, будто кто-то накачал его в столовую и забыл выпустить. Дышать было трудно, и не только из-за холода.
Юджи проснулся от того, что кто-то ходил по коридору. Не крадучись, не тихо — нормально, в полный рост, с уверенными шагами. Каблуки цокали по деревянному полу, и этот звук разносился по всему дому, отражался от стен, проникал в каждую щель.
Он сел. Мегуми спал рядом, прижавшись к его плечу. Юджи не стал его будить. Он встал, взял фонарик, вышел в коридор.
Никого.
Шаги прекратились. Только полная, звенящая тишина. Юджи прошёл до конца коридора, заглянул в кухню, в подсобку, в туалет. Везде было пусто.
Он вернулся в столовую.
— Кто-то ходил, — сказал он.
Харука не спала. Она сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на дверь.
— Слышала, — сказала она.
— Кто это?
— Не знаю.
— Может, старик вернулся?
— Зачем ему ходить ночью? Он мог бы войти. Постучать.
— Может, он не хочет.
— Или не может.
Юджи сел на диван рядом с ней.
— Ты думаешь, он мёртв?
— Не знаю, — сказала Харука. — Я ничего не знаю.
Она замолчала. Потом сказала:
— Я спущусь в подвал. Сотру эту надпись.
— Зачем?
— Чтобы не видеть. Чтобы не думать о ней.
— Я с тобой.
— Не надо, я сама.
Она встала, взяла свечу, вышла в коридор. Юджи слышал, как открылась дверь в подвал, как скрипнули ступеньки. Тишина. Потом снова шаги. Харука вернулась через несколько минут. Её лицо было бледным.
— Там ничего нет, — сказала она.
— Что?
— Надписи нет. Стена чистая.
— Не может быть.
— Пойди, посмотри сам.
Юджи спустился в подвал. Стена была чистой. Ни крови, ни букв, ни царапин. Только старый камень, покрытый плесенью.
— Мы же видели, — сказал он, вернувшись.
— Видели, — сказал Мегуми.
Он проснулся. Сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на них.
— Мы видели, — повторил он. — Я помню. Кровь была свежей.
— Кто-то стёр её, — сказал Юджи.
— Или её не было, — сказала Харука.
— Как это не было? Мы видели!
— Может, вам показалось.
— Вдвоём?
— Стресс. Усталость. Люди видят то, чего нет.
Юджи хотел возразить, но Мегуми положил руку ему на плечо.
— Не надо, — сказал он. — Бесполезно.
— Что бесполезно?
— Спорить. Мы знаем, что видели. Она знает, что видела. Но надписи нет. Значит, кто-то стёр её. Пока мы спали.
— Кто?
— Тот, кто написал.
Юджи замолчал.
День выдался серым, тягучим, как старая патока. Небо за окнами висело низко, давило на дом, на лес, на снег. Казалось, что кто-то накрыл турбазу гигантским колпаком и ждёт, когда они задохнутся.
Юджи сидел у окна и смотрел на улицу. Он курил. Сигарета тлела между пальцами, дым поднимался к потолку, смешивался с холодным воздухом и рассеивался. Он уже привык к этому вкусу — химическому, приторному, с горчинкой. Сигареты Макото кончались, в пачке оставалось три штуки.
— Дай, — сказал Мегуми, садясь рядом.
Юджи протянул пачку. Мегуми вытащил сигарету, прикурил. Затянулся.
Юка сидела у печи, обхватив колени руками. Она не смотрела на Мегуми. Она смотрела на огонь. Её глаза были пустыми, как у куклы. Она не ела, не пила. Просто сидела и смотрела.
Аой пыталась с ней говорить.
— Юка, — сказала она. — Ты как?
— Нормально, — ответила Юка, не поворачивая головы.
— Хочешь есть?
— Не хочу.
— Надо есть.
— Не надо.
Аой вздохнула, отошла.
Такуми сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Он не спал. Просто лежал и смотрел в столешницу.
— Встань, — сказала ему Аой.
— Не хочу.
— Надо двигаться. Если будешь сидеть, окоченеешь.
— Пусть.
— Такуми.
— Что?
— Встань.
Он встал. Прошёлся по комнате. Сел обратно.
— Довольна?
— Нет.
— Ну и хуй.
Аой отвернулась.
Ближе к вечеру Харука предложила обыскать дом. Каждую комнату, каждый шкаф, каждый угол.
— Зачем? — спросил Такуми.
— Чтобы убедиться, что здесь никого нет.
— А если есть?
— Найдём.
Обыскивали всем составом. Юджи и Мегуми пошли на второй этаж. Такуми и Аой остались на первом. Харука пошла в подвал.
На втором этаже было темно и холодно. Лампочка так и не зажглась, и Юджи пришлось включить фонарик. Луч скользил по стенам, по дверям, по старой краске, которая пузырилась и отслаивалась. Пахло сыростью и пылью.
Они открыли все двери. Комната Рины и Аой пуста. Кровати заправлены, на тумбочке стоит кружка с засохшим чаем. Комната Макото пуста. Куртка висит на стуле, ботинки стоят у двери. Комната, в которой никто не жил пуста. Только старый матрас на полу и ржавая кровать.
— Проверим чердак? — спросил Мегуми.
— Проверим.
Дверь на чердак была открыта. Не приоткрыта, как раньше, а распахнута настежь. Внутри было темно, хоть глаз выколи.
Юджи шагнул внутрь. Мегуми за ним.
Пятно крови было на месте. Оно не увеличилось, но и не уменьшилось. Просто лежало на досках, тёмное, почти чёрное, блестящее в свете фонарика.
— Кто-то был здесь, — сказал Мегуми.
— Свежих следов нет.
— Мог вытереть.
— Зачем?
— Не знаю.
Они обыскали чердак. Каждый ящик, каждый свёрнутый ковёр, каждую груду тряпья. Ничего.
Спустились вниз.
В столовой Такуми и Аой уже закончили. Они нашли только пыль и паутину.
— В подвале тоже ничего, — сказала Харука, появляясь из коридора.
— А надпись? — спросил Юджи.
— Её нет.
— Её и не было? — спросил Такуми.
— Была, — сказал Юджи. — Мы видели.
— А сейчас нет, — сказала Харука. — Значит, кто-то стёр.
— Или вам показалось, — сказал Такуми.
— Вам бы показалось, если бы вы видели.
Такуми не ответил.
Ночью они опять дежурили по очереди.
Юджи сидел у двери, прислонившись спиной к косяку, и курил. Сигарета тлела в темноте, отбрасывая красные блики на его лицо. Он смотрел на огонёк и думал о том, что пачка почти пуста. Осталась одна.
Мегуми не спал. Он сидел рядом, положив голову на плечо Юджи.
— Не усну, — сказал он.
— Попробуй.
— Не могу.
— Тогда сиди.
Они сидели в темноте, слушали, как тикают остановившиеся часы, как за окном шуршит снег.
В два часа ночи Такуми разбудил всех.
— Я слышал шаги, — сказал он. — На втором этаже.
— Опять? — спросила Харука.
— Да.
— Проверим, — сказал Юджи.
Они поднялись на второй этаж. В коридоре было темно. Юджи включил фонарик. Луч скользнул по стенам, по дверям, по лестнице на чердак.
Дверь на чердак была закрыта.
— Кто-то её закрыл, — сказал Мегуми.
— Мы её открывали, когда обыскивали, — сказал Юджи.
— Значит, кто-то закрыл после нас.
Они подошли к двери. Мегуми толкнул её. Дверь открылась.
На чердаке было темно. Пахло сыростью, пылью и чем-то сладковатым.
Юджи направил фонарик на пол.
Пятно крови стало больше. Намного. Оно расползлось по доскам, добралось до стены, залило щели между половицами.
— Блять, — сказал Мегуми.
— Кто-то был здесь, — сказал Юджи. — И его ранили. Или он истекал.
— Или он истекал.
Они обыскали чердак. Никого.
Спустились вниз.
— Крови больше, — сказал Юджи. — На чердаке.
— Чья? — спросила Харука.
— Не знаю.
— Может, дяди?
— Может.
— Или ваша, — сказал Такуми.
— Что? — спросил Юджи.
— Может, вы сами приносите эту кровь. Чтобы мы боялись.
— Зачем?
— Не знаю. Может, вы и есть убийца.
Юджи посмотрел на него.
— Ты серьёзно?
— А ты докажи, что нет.
— Я не убивал.
— Слова.
Мегуми встал между ними.
— Хватит, — сказал он. — Хватит уже. Доказательств нет ни на кого. Подозревать можно любого. Но если мы начнём грызть друг друга, убийца просто подождёт, пока мы перебьём себя сами.
Такуми замолчал.
Юка подняла голову.
— Я знаю, кто убийца, — сказала она.
Все посмотрели на неё.
— Кто? — спросила Харука.
Юка посмотрела на Мегуми. Потом на Юджи.
— Это он, — сказала она, показывая на Юджи.
— Почему? — спросил Мегуми.
— Потому что он спокоен. Потому что он не боится. Потому что он всегда знает, что делать.
— Это не доказательства, — сказал Юджи.
— А что доказательства? На чердаке кровь. Кто туда ходил? Вы с Мегуми. Каждый день.
— Мы ходили, потому что мы дежурим.
— А Макото? Вы дежурили, когда он умер.
— Мы задремали.
— Или вы убили его.
Юджи смотрел на Юку. В её глазах была не злость. Было что-то другое. Отчаяние, или безумие.
— Юка, — сказал он. — Я не убивал.
— А кто?
— Не знаю.
— Вот именно. Ты не знаешь. Никто не знает. А кто-то умирает.
Она замолчала. Отвернулась к стене.
Аой обняла её.
— Всё будет хорошо, — сказала она.
— Не будет, — ответила Юка.
Ночь не кончалась. Часы показывали половину третьего, но стрелки не двигались. Время застыло, как и всё вокруг.
Юджи сидел у двери, курил последнюю сигарету. Дым поднимался к потолку, и Юджи смотрел на него, как на единственную движущуюся вещь в этом застывшем мире.
— Дай, — сказал Мегуми.
— Последняя.
— Знаю.
Он взял сигарету, затянулся.
Они докурили. Затушили окурок о подошву ботинок.
— Что будем делать? — спросил Юджи.
— Ждать, — сказал Мегуми.
— Чего?
— Рассвета.
— А если убийца придёт ночью?
— Тогда будем защищаться.
— Чем?
— Тем, что есть.
Юджи посмотрел на свои руки. Пустые, нет ножа, нет оружия. Только кулаки.
— Этого мало, — сказал он.
— Знаю.
— Тогда почему ты спокоен?
— Я не спокоен, — сказал Мегуми. — Я просто не показываю.
— А что ты чувствуешь?
— Страх и злость.
— На кого?
— На себя. Что не могу защитить.
— Меня?
— Всех.
Юджи обнял его. Прижал к себе.
— Мы выберемся, — сказал он.
— Не ври, — ответил Мегуми.
Они замолчали.
В три часа ночи Харука встала с дивана.
— Я пойду проверю подвал, — сказала она.
— Зачем? — спросил Такуми.
— Ещё раз. Может, надпись вернулась.
Она вышла. Через несколько минут вернулась. Её лицо было белым.
— Там снова есть надпись, — сказала она. — «ОСТАНЬТЕСЬ». Другой рукой.
Все замерли.
— Та же самая? — спросил Юджи.
— Нет, другая. Буквы другие, размер другой.
— Кто-то был в подвале, пока мы все были здесь?
— Или кто-то из нас выходил.
Она посмотрела на Такуми. Потом на Юку. Потом на Аой. Потом на Юджи и Мегуми.
— Я никуда не выходила, — сказала Аой.
— Я тоже, — сказала Юка.
— Я дежурил, — сказал Такуми. — Не выходил.
— Я спал, — сказал Мегуми.
— Я тоже спал, — сказал Юджи.
— Кто-то врёт, — сказала Харука.
— Или кто-то ходит по дому, пока мы спим, — сказал Мегуми. — Кто-то, кто живёт в стенах.
— В стенах никого нет, — сказала Аой.
— А в подвале?
— В подвале тоже никого.
— Тогда кто пишет?
Никто не ответил.
Тишина в комнате стала плотной, как стена. Юджи слышал, как бьётся его сердце. Как дышит Мегуми. Как скрипят половицы под ногами Харуки.
— Я заколочу дверь в подвал, — сказала она. — Чтобы никто не входил.
— А если там кто-то есть? — спросил Такуми.
— Тогда он там и останется.
Харука заколотила дверь в подвал на закате. Гвозди входили в дерево с глухим, утробным стуком — тук, тук, тук, и этот звук разносился по всему дому, заползал в каждую комнату, каждую щель, каждую душу. Юджи сидел на диване и считал удары. Двенадцать. Двенадцать гвоздей. Двенадцать железных пальцев, навсегда запечатавших то, что было внизу. Или то, что должно было остаться внизу.
— Всё, — сказала Харука, опуская молоток. — Оттуда никто не выйдет.
— И мы туда не войдём, — сказал Такуми. Сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Голос глухой, безразличный.
— А нахуй нам туда?
— Не знаю. Может, там правда.
— Какая правда?
— Вся.
Харука посмотрела на него. Глаза красные, опухшие — она не спала вторые сутки. Или третьи. Она уже сбилась со счёта.
— В подвале только земля и крысы, — сказала она. — Правды там нет.
— А где она?
— Не знаю. Может, её вообще нет.
Такуми не ответил. Только повернул голову и уставился в стену.
Юка сидела на полу у печи, обхватив колени руками. Её клетчатый шарф сполз на плечи, волосы рассыпались по лицу, и она не убирала их. Она смотрела на огонь, но не видела его. Её глаза были пустыми, как у куклы. Она не ела второй день. Не пила. Просто сидела и смотрела.
Аой сидела у стены, прямая, как палка, и смотрела на дверь. Не на ту, что вела в коридор, а на ту, что вела в подсобку, где лежало тело Макото. Она не спала последние сутки. Вообще не спала. Просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела. Её лицо было спокойным, почти каменным, но Юджи заметил, как её пальцы сжимают край одеяла, и как побелели костяшки.
Мегуми сидел рядом с Юджи на диване, прислонившись к его плечу. Не спал. Просто сидел и слушал, как за окном шуршит снег. Его дыхание было ровным, но Юджи чувствовал — он напряжён. Каждая мышца, каждый сустав, каждый нерв.
— Я проверю дом, — сказал Юджи, вставая.
— Я с тобой, — сказал Мегуми.
— Нет. Оставайся здесь. Присмотри за всеми.
— А если тебя убьют?
— Тогда ты придёшь и найдёшь меня.
Мегуми посмотрел на него. В его глазах было что-то такое, от чего у Юджи сжалось сердце.
— Возвращайся, — сказал Мегуми.
— Постараюсь.
Юджи вышел в коридор. Лампочка на первом этаже перегорела ещё вчера, и свет из столовой вырывался только узкой полосой из-под двери. Остальное тонуло во тьме. Он включил фонарик. Батарейки садились — луч был жёлтым, тусклым, едва освещал пространство на два шага вперёд.
Он прошёл на кухню. Кран капал. Кап, кап, кап. Этот звук въелся в мозг за последние дни так глубоко, что Юджи слышал его даже во сне. Он подошёл к раковине, закрутил кран. Тишина. Теперь слышно только ветер.
Кухня была пуста. Стол завален грязными тарелками, кружками, остатками еды. Кто-то рассыпал рис и не убрал. Юджи прошёл к задней двери. Заперта. Засов задвинут изнутри. Никто не выходил.
Он вернулся в коридор. Дверь в подвал была заколочена крест-накрест досками. Харука сделала работу на совесть — гвозди вбиты глубоко, доски не шатаются. Юджи потрогал их. Ничего. Дверь в подсобку висела на одной петле. Он заглянул внутрь. Тело Макото лежало на матрасе, укутанное в брезент. Рядом — стул, на стуле — его куртка. В кармане — пустая пачка из-под сигарет. Юджи вытащил её, сжал в кулаке. Потом положил обратно.
Он поднялся на второй этаж.
Здесь было темно, как в бочке. Фонарик выхватывал из мрака куски стен, куски дверей, куски пола, но картина никак не складывалась в одно целое. Юджи чувствовал, как под ногами прогибаются половицы, как скрипят доски, как где-то далеко, в самом конце коридора, скребётся мышь. Или не мышь.
Он прошёл мимо комнаты Рины и Аой. Дверь была закрыта. Юджи толкнул её — открыто. Внутри темно, пусто, только кровати, тумбочка и запах пыли. На тумбочке всё та же кружка с засохшим чаем. На подушке Аой — вмятина от головы.
Комната Макото. Ботинки у двери. Пусто.
Комната, в которой никто не жил. Матрас на полу, ржавая кровать. Стены в пятнах.
Юджи подошёл к лестнице на чердак. Дверь была открыта. Не приоткрыта, не закрыта, а распахнута настежь, как будто кто-то хотел, чтобы он зашёл. Или кто-то выбежал оттуда и не успел закрыть.
Он шагнул внутрь. Доски скрипели под ногами. Пахло сыростью, пылью и чем-то сладковатым — тем же самым, что и в прошлые разы. Юджи поднял фонарик выше. Луч упёрся в потолок, в стропила, в старую паутину.
На полу было пятно крови. Оно не увеличилось. Не уменьшилось. Просто лежало на досках, тёмное, почти чёрное, с коричневыми краями. Юджи присел на корточки, провёл пальцем по краю. Кровь была сухой.
— Никого, — сказал он сам себе.
Он спустился вниз.
В столовой всё было по-прежнему. Харука сидела на диване. Такуми сидел за столом. Юка сидела у печи. Мегуми сидел на диване, освободив для Юджи место.
— Никого, — сказал Юджи, садясь рядом.
— Ты всё проверил? — спросила Харука.
— Всё. Кухню, подсобку, подвал, второй этаж, чердак.
— И где он прячется?
— Не знаю. Может, его нет.
— Как это нет? — спросил Такуми, поднимая голову. — Кто-то же убил Рину. И Макото. Кто-то же написал на стенах.
— Может, это кто-то из нас.
— Это ты уже говорил.
— И повторю.
Такуми хотел ответить, но в этот момент с верхнего этажа донёсся звук. Тяжёлый, глухой, как будто кто-то уронил мешок с песком.
— Что это? — спросила Юка.
— Не знаю, — сказал Мегуми.
Они прислушались. Тишина. Потом снова — тук. Будто кто-то шёл по чердаку.
— Там кто-то есть, — сказал Такуми.
— Или что-то, — сказала Харука.
Юджи встал.
— Я проверю.
— Ты же проверял только что, — сказал Мегуми.
— Значит, кто-то пришёл.
— Или кто-то был там всё время.
Юджи взял фонарик, вышел в коридор. Мегуми пошёл за ним.
На втором этаже было тихо. Слишком тихо. Юджи поднялся по лестнице, прошёл к двери на чердак. Дверь была закрыта.
— Она была открыта, — сказал Юджи.
— Значит, кто-то её закрыл.
Юджи дёрнул ручку. Заперто. Он разбежался и ударил плечом. Дверь треснула, но не открылась. Ударил ещё раз, ещё. Дверь поддалась, распахнулась, и Юджи влетел внутрь, едва удержавшись на ногах.
На чердаке было темно. Фонарик выхватил из мрака балки, стропила, старую паутину.
И Аой.
Она лежала на полу, прямо на том самом пятне крови. Лежала на спине, раскинув руки, как будто летела и упала. Её глаза были открыты. Смотрели в потолок, в темноту, в никуда. Юджи подошёл ближе. На шее — тёмная полоса. Верёвка, врезавшаяся в кожу так глубоко, что почти исчезла.
Но это было не всё.
Её руки были связаны за спиной. Пальцы сломаны — они торчали в разные стороны, неестественно выгнутые, как ветки, которые переломили пополам. Ногти содраны. На лице — кровоподтёки, разбитая губа, запёкшаяся кровь в ноздрях.
Юджи смотрел на это и не мог отвести взгляд. Её пытали жестоко. Она сопротивлялась — на руках следы от верёвок, на ногах синяки, на боках ссадины.
— Твою мать, — сказал Мегуми. Голос у него был пустой, безжизненный.
Рядом с телом лежала записка. Клочок бумаги, вырванный из тетради, исписанный тем же почерком, что и надписи на стенах. Юджи прочитал:
«ТЫ ЗНАЛА. ТЫ МОЛЧАЛА. ТЫ ПОЗВОЛИЛА ЕМУ ПРОДОЛЖАТЬ. ТЫ ПОЛУЧИЛА ТО, ЧЕГО ЗАСЛУЖИЛА».
Рядом с запиской — фотография. Та самая, которую они нашли в комнате Рины. Рина и тренер. Мужчина лет сорока, рука на плече девочки. На обороте надпись: «ОНА ЗНАЛА ПРАВДУ. ОНА МОЛЧАЛА. ОНА ПОЗВОЛИЛА ЕМУ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ. А ОН НЕ ОСТАНОВИЛСЯ».
Юджи сжал фотографию в кулаке. Бумага хрустнула.
— Надо сказать остальным, — сказал Мегуми.
— Да.
Юка увидела тело первой. Она не послушалась Юджи, когда он попросил её остаться внизу. Она поднялась на чердак следом за ними, тихо, неслышно, и когда Юджи обернулся, она уже стояла в дверях.
Она увидела Аой и замерла. Сначала не поняла, что смотрит на тело, думала, что Аой просто лежит. Что она спит, что она отдыхает. Потом увидела верёвку на шее, сломанные пальцы, кровь.
Она закричала.
Не тот крик, который бывает в фильмах ужасов — красивый, актёрский, с нарастающей громкостью. Это был крик животного, которого поймали в капкан. Хриплый, рваный, с кашлем и всхлипами. Она упала на колени, подползла к телу, схватила Аой за руку. Рука была холодной, жёсткой, пальцы не сгибались. Юка прижала эту руку к своей щеке и завыла.
— Нет, нет, нет, нет, нет...
Она трясла её, будто надеялась разбудить. Будто если потрясти сильнее, Аой откроет глаза, улыбнётся, скажет: «Да ладно, я просто пошутила».
— Проснись! — кричала Юка. — Проснись, блять! Ты не можешь умереть! Ты не можешь! Кто меня обнимать будет? Кто? Кто?
Её голос сорвался. Она уткнулась лицом в плечо Аой и забилась в истерике. Всхлипы, хрипы, кашель. Юджи подошёл, хотел оттащить её, но не смог. Юка вцепилась в тело мёртвой подруги и не отпускала.
Такуми стоял в дверях, смотрел на Аой, и его лицо было белым, как снег за окном. Он не кричал, не плакал. Он просто стоял и смотрел. Его губы шевелились, но звука не было. Он что-то говорил — может, молился, может, ругался, может, прощался. Юджи не слышал.
— Выйди, — сказала ему Харука. — Выйди, Такуми. Не смотри.
Он не слышал. Она взяла его за плечо, развернула, вытолкнула в коридор. Он пошёл, как робот — механически, не сгибая коленей. Сел на пол, прислонился спиной к стене, уставился в потолок. Его руки дрожали, всё тело дрожало.
Харука подошла к телу. Опустилась на корточки. Посмотрела на лицо Аой, на её сломанные пальцы, на верёвку на шее. Её лицо было спокойным, слишком спокойным. Она протянула руку и закрыла Аой глаза.
— Прости, — сказала она тихо. — Прости, что не уберегла.
Юка закричала снова.
— Не смей! Не смей извиняться! Ты не виновата! Ты ни в чём не виновата! Это он! Он убил её! Найди его! Убей!
Харука посмотрела на неё. В глазах у неё не было слёз. Только пустота.
— Я найду, — сказала она. — Обещаю.
— Обещаешь? — Юка всхлипнула, вытерла нос рукавом. — Обещаешь?
— Обещаю.
Юка снова уткнулась в плечо Аой.
Мегуми стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на тело. Его лицо ничего не выражало. Юджи знал этот взгляд. Он видел его, когда они нашли Рину. Когда нашли Макото. Мегуми отключался. Он прятался в себе, забирался в самый тёмный угол своего сознания и сидел там, пока боль не становилась терпимой.
— Мегуми, — позвал Юджи.
— Что?
— Ты как?
— Нормально.
— Не похоже.
— А на что похоже?
— На то, что ты сейчас развалишься.
Мегуми не ответил.
Юджи подошёл к нему, взял за руку. Мегуми не отдёрнул. Пальцы у него были ледяными.
— Мы выберемся, — сказал Юджи.
Они спустились в столовую. Юку пришлось нести — она не могла идти сама. Ноги подкашивались, она плакала, вырывалась, хотела остаться с Аой.
— Не оставляйте её! — кричала она. — Не оставляйте её там!
— Мы вернёмся за ней, — сказала Харука. — Потом. Сейчас надо уйти.
— Почему?
— Потому что убийца может вернуться.
— Пусть возвращается! Я ему в глаза посмотрю! Я ему в глаза плюну!
Харука не ответила. Она усадила Юку на пол у печи, укрыла её шарфом.
— Сиди здесь, — сказала она. — Не вставай.
Юка сжалась в комок и замолчала.
Такуми сидел на стуле, смотрел в одну точку. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина.
— Такуми, — позвал Юджи.
Он не ответил.
— Такуми!
— Что? — Голос глухой, далёкий.
— Ты в порядке?
— Нет. Я не в порядке. Аой мертва.
— Знаю.
— Её пытали.
— Знаю.
— За что?
— Не знаю.
Такуми замолчал.
Харука подошла к окну, прижалась лбом к стеклу.
— Снег идёт, — сказала она. — Опять.
— Пусть идёт, — сказал Такуми. — Всё равно мы никуда не уйдём.
— Почему?
— Потому что он не пускает.
— Кто он?
— Тот, кто убил Аой.
Юджи сел на диван. Мегуми сел рядом.
— Что будем делать? — спросил Юджи.
— Ждать, — сказала Харука.
— Чего?
— Рассвета.
— А если убийца придёт ночью?
— Тогда будем защищаться.
Они замолчали. В столовой было темно. Только огонь в печи отбрасывал красные отсветы на лица, на стены, на потолок. Тени плясали, как живые.
Юка заплакала снова. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, капали на шарф.
Аой была мертва. Третья за неделю.
А они всё ещё были живы. И не знали, сколько им осталось.
Утро после смерти Аой было серым, тяжелым, как плита, которую кто-то положил на грудь и не снимает. Солнце не пробивалось сквозь облака. Снег перестал падать, но небо висело низко, давило на дом, на лес, на крышу, на стены, на каждого, кто сидел в столовой. В столовой было темно, хоть глаз выколи. Керосиновая лампа догорала, фитиль чадил, и в воздухе пахло гарью и еще чем-то кислым, прокисшим, как суп, который простоял на плите три дня.
Юка сидела на полу у печи, обхватив колени руками. Ее клетчатый шарф сполз на плечи, волосы рассыпались по лицу, и она не убирала их. Она вообще не спала после того, как нашли Аой. Глаза у нее были красными, опухшими, но сухими. Слезы кончились. Осталась только пустота. Она смотрела на огонь, но не видела его. Она смотрела сквозь. Сквозь пламя, сквозь печь, сквозь стену, сквозь лес, сквозь все, что было за ним.
— Юка, — позвала Харука. — Поешь.
Юка не ответила.
— Юка.
— Не хочу.
— Надо.
— Не надо.
Харука вздохнула, поставила миску с рисом рядом с ней. Рис был вчерашний, холодный, слипшийся в комки. Юка даже не повернула головы. Она смотрела на огонь, и губы ее чуть заметно шевелились — она что-то шептала, но никто не слышал, что.
Такуми сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Он не спал тоже. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. Он не двигался. Только дышал — тяжело, с присвистом, как человек, который пробежал марафон и не может отдышаться. Иногда он вздрагивал всем телом, резко, как от удара током, и снова замирал.
Юджи сидел на диване, Мегуми рядом. Они не разговаривали. Слова кончились. Вчера они нашли Аой избитую и вырванными ногтями, и у Юджи до сих пор перед глазами стояло ее лицо — спокойное, почти умиротворенное, как будто в конце она перестала бояться. Или как будто ей было все равно. Юджи не знал, что хуже.
— Надо похоронить их, — сказала Харука. — Макото, Аой. Нельзя, чтобы они так лежали.
— Как? — спросил Такуми, не поднимая головы. — Земля мерзлая.
— Сожжем.
— Где? В печи?
— В лесу. Разведем костер.
— А если убийца придет?
— Тогда умрем все вместе.
Такуми поднял голову. Посмотрел на Харуку. В его глазах была пустота, такая же, как у Юки, но под пустотой что-то еще. Животный страх. Тот, который не спрячешь.
— Я не хочу умирать, — сказал он. — Я правда не хочу.
— Никто не хочет, — сказала Харука.
— А она? — Такуми кивнул на Юку. — Она хочет?
Юка не ответила. Она продолжала смотреть на огонь и раскачиваться — вперед-назад, вперед-назад.
— Юка, — позвал Юджи.
Она не ответила.
— Юка.
— Что? — Голос у нее был тихим, далеким, как будто она говорила из другой комнаты.
— Ты как?
— Пойдет.
— Не видно.
— А что видно?
— Что все хуёво.
Юка усмехнулась. Грустно, одними уголками губ.
— Уже давно, когда Рину нашли.
Она замолчала. Потом сказала:
— Знаете, я ведь думала, что мы подружимся, с Аой. После всего этого. Думала, что мы встретимся в городе, будем пить кофе, вспоминать этот ад, а теперь ее нет.
— Еще не вечер, — сказал Такуми.
— Что?
— Еще не вечер. Ты еще можешь умереть.
— Заткнись, — сказал Юджи.
— Что? Правда глаза колет? Мы все умрем. Она — сегодня. Я — завтра. Ты — послезавтра.
— Заткнись, я сказал.
Такуми замолчал.
Юка снова уставилась на огонь.
Юджи уперся ладонями в подоконник. За окном снег, лес. Между деревьями кто-то смотрит. Он вглядывался, щурился — никого. Только ветки и снег, который снова пошел.
— Он там, — сказал Мегуми, подходя сзади.
— Кто?
— Тот, кто убил их.
— Ты его видишь?
— Нет. Но знаю, что он там.
Юджи повернулся к нему. Мегуми стоял в двух шагах, засунув руки в карманы куртки. Лицо у него было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд спокойный, почти безразличный. Юджи знал, что это маска. Он видел, как Мегуми дрожал ночью, когда думал, что Юджи спит.
— Ты как? — спросил Юджи.
— Нормально.
— По лицу вижу.
Мегуми отвернулся к окну.
— Я боюсь, — сказал он. — Не за себя, за тебя, за Юку, за Такуми, за Харуку.
— Зачем бояться? Ты ничего не можешь изменить.
— Могу. Могу умереть вместо вас.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я не переживу.
Мегуми уставился на него. Секунд десять, не меньше. Взгляд тяжелый, немигающий. Юджи внутри будто кто-то рукой сжал.
— Ладно, — сказал Мегуми. — Не буду.
Они замолчали.
Ближе к вечеру Юка встала с пола, подошла к Мегуми. Села рядом на диван, он не отодвинулся.
— Можно? — спросила она.
— Что?
— Посидеть с тобой.
— Сиди.
Она положила голову ему на плечо. Мегуми напрягся, но не отодвинулся.
— Я знаю, что ты его любишь, — сказала она тихо.
Мегуми не ответил.
— Я просто хочу, чтобы ты знал, я тебя прощаю.
— За что?
— За то, что ты не мой. За то, что никогда не будешь моим. За то, что я дура, которая влюбилась не в того.
Мегуми молчал.
— Ты мог бы сказать что-нибудь, — сказала Юка.
— Что сказать?
— Не знаю. Что я не дура, что все будет хорошо, что мы выберемся.
— Не буду врать.
Юка усмехнулась.
— Ты всегда такой честный?
— Стараюсь.
— Это больно.
— Знаю.
Она помолчала. Потом сказала:
— Поцелуй меня в щеку. Просто так.
Мегуми повернул голову и поцеловал ее в щеку. Губы у него были сухими, холодными. Юка закрыла глаза.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что ты есть.
Она встала, подошла к Харуке.
— Я пойду в туалет, — сказала она.
— Я с тобой, — сказала Харука.
— Не надо. Я быстро.
Она вышла.
Юджи смотрел на дверь, за которой она скрылась. Внутри у него было нехорошо. Что-то сжалось в груди, заныло под ложечкой.
— Сходи за ней, — сказал Мегуми.
— Зачем?
— Не знаю. Просто сходи.
Юджи встал, вышел в коридор. Позвал:
— Юка?
Тишина.
— Юка!
Ничего.
Он прошел на кухню. Пусто. В туалет, дверь открыта, никого.
— Юка!
Он поднялся на второй этаж. Прошел мимо комнат. Все двери открыты.
— Юка!
Она не отзывалась.
Юджи подошел к чердаку. Дверь была закрыта. Он толкнул ее — открыто.
На чердаке было темно. Юджи включил фонарик. Луч скользнул по балкам, по стропилам, по старой паутине.
Юка лежала на полу.
Не у двери, не у стены. В центре комнаты, прямо на том месте, где вчера лежала Аой.
Она лежала на спине, раскинув руки, будто в последний раз обнимала кого-то невидимого, глаза открыты. Они смотрели в потолок, но видели что-то другое, может, то, куда уходят, когда всё заканчивается.
Юджи подошел ближе.
На ее шее не было крови. На лице — ни царапины. Она выглядела так, будто спала. Но не дышала.
Он опустился на колени, коснулся ее щеки. Кожа была холодной, ледяной.
Она не спала.
Рядом с телом лежала записка. Клочок бумаги, вырванный из тетради.
«ЕЙ ПОВЕЗЛО. ОНА УМЕРЛА БЫСТРО. НЕ ТАК, КАК ОНИ».
Юджи сжал записку в кулаке.
— Юка, — сказал он. — Юка, блять.
Она не ответила. И никогда не ответит.
Внизу зашумели. Харука вышла в коридор, позвала:
— Юджи? Нашел?
— Да, — крикнул он. Голос сорвался.
— Жива?
Он не ответил.
Харука поднялась на чердак. Увидела Юку. Замерла.
— Нет, — сказала она. — Нет, нет, нет...
Она опустилась на колени, взяла Юку за руку. Рука была холодной, неподвижной.
— Юка, — прошептала Харука. — Солнышко мое.
Юджи отвернулся.
Такуми стоял в дверях, смотрел на тело. Его лицо было белым, как снег.
— Она умерла, — сказал он. — Умерла.
— Да, — сказал Юджи.
— Как?
— Не знаю. На вид — ничего. Может, сердце.
— Или он задушил ее.
— Следов нет.
— Может, он научился.
Такуми отвернулся и спустился вниз.
Мегуми подошел к Юджи, взял его за руку.
— Ты как? — спросил Юджи.
— Херово.
— Я знаю.
— Она просила меня поцеловать ее. В щеку. Я поцеловал.
— Я видел.
— Надо было сильнее. Надо было обнять. Надо было сказать, что она не дура.
— Ты не знал.
— Должен был знать.
Мегуми обнял Юджи, прижал к себе.
— Ты не виноват, — сказал Юджи.
— Виноват.
— Нет.
— Виноват, блять.
Юджи уткнулся лицом в плечо Мегуми. Плечо было худым, твердым, но теплым.
— Мы выберемся, — сказал Мегуми.
Наутро Юджи проснулся от того, что его выворачивало наизнанку. Он лежал на боку на холодном полу, и первое, что он увидел, открыв глаза, стул Макото.
Юджи перевёл взгляд. Печь почти погасла, угли тлели красными точками, и в комнате было холодно — так холодно, что изо рта шёл пар. Он лежал на боку, поджав колени к животу, укрытый чужой курткой. Мегуми сидел рядом, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на него. Не спал.
— Ты как? — спросил Мегуми. Голос хриплый, как будто он долго молчал или кричал.
— Хреново, — ответил Юджи. Голос сел, прохрипел что-то невнятное.
— Сильно?
— Голова раскалывается и тошнит.
Юджи попытался сесть. Пол под ним качнулся, стены поплыли, и его вырвало прямо на пол. Желчь, вода, остатки вчерашнего риса. Мегуми не отшатнулся, он положил руку Юджи на спину, держал, пока того трясло.
— Всё, — сказал Юджи, вытирая рот рукавом.
— Полегчало?
— Нет.
Харука сидела на диване, смотрела на них. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, и она выглядела так, будто не спала несколько суток. На её щеке всё ещё была ссадина — та самая, которую она принесла из леса. Она не заживала. Или заживала, но очень медленно.
— Что с ним? — спросила она.
— Не знаю, — сказал Мегуми. — Температуры нет.
— Может, съел что-то?
— Рис. Как все.
— И больше ничего?
— Нет.
Харука встала, подошла к столу, взяла кружку, из которой вчера пил Юджи. Понюхала. Потом провела пальцем по дну, понюхала палец.
— Снотворное, — сказала она. — Или яд. Без запаха.
— Откуда? — спросил Юджи.
— Кто-то подсыпал. В чай. Или в воду.
— Кто?
— Не знаю.
Харука посмотрела на Такуми. Такуми сидел за столом, уставившись в стену. Он не смотрел на них. Он вообще ни на кого не смотрел последние дни. С тех пор как нашли Аой, он замкнулся. Сидел, смотрел в одну точку, иногда вздрагивал.
— Ты? — спросила Харука.
Такуми поднял голову. Глаза красные, опухшие.
— Что?
— Ты подсыпал?
— Зачем?
— Не знаю. Зачем ты подсыпал?
— Я не подсыпал, — сказал Такуми. — И если ты сейчас начнёшь меня обвинять, я...
— Что? — перебила Харука. — Что ты сделаешь? Убьёшь меня?
Такуми замолчал.
Юджи смотрел на пустой стул Юки. Она сидела там, у печи, всегда. Свернувшись клубком, обхватив колени руками, укутавшись в свой клетчатый шарф. Теперь шарф валялся на полу, там, где она умерла. Никто не убрал, никто не мог заставить себя к нему прикоснуться.
— Юка, — сказал Юджи.
— Что? — спросил Мегуми.
— Она умерла.
— Я знаю.
— Её нет.
— Знаю.
— И Аой нет, и Макото, и Рины.
— Знаю.
— А мы сидим здесь, и кто-то нас травит.
— Сидим, — согласился Мегуми.
Юджи почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Не от тошноты — от чего-то другого. От того, что он не мог назвать. От боли? От отчаяния? От бессилия?
— Я хочу домой, — сказал он.
Мегуми ничего не сказал. Он просто взял Юджи за руку. Пальцы у него были холодными, но Юджи почувствовал тепло.
— Мы уходим, — сказала Харука. — Сегодня, сейчас.
— Он не дойдёт, — сказал Такуми.
— Дойдёт, — сказал Мегуми.
— Посмотри на него. Он еле сидит.
— Дойдёт, — повторил Мегуми.
— Ты его понесёшь?
— Если надо понесу.
Такуми хотел ответить, но передумал. Отвернулся к стене.
Харука подошла к печи, подбросила дров. Пламя лизнуло сухие поленья, загудело.
— Собираемся, — сказала она. — Через час выходим.
— А как же они? — спросил Юджи.
— Кто?
— Рина, Макото, Аой, Юка.
— Что с ними?
— Мы не можем их бросить.
— Они уже брошены, — сказала Харука. — Они мертвы.
— Мы не похоронили их.
— Некогда.
— Мы должны.
— Мы должны выжить.
Юджи замолчал.
Мегуми помог ему подняться. Ноги не слушались, подкашивались, и он упал бы, если бы Мегуми не подхватил его под руку.
— Держись, — сказал Мегуми.
— Держусь.
Он оглядел комнату. Пустые стулья. Пустые места у печи. Пустые кровати на втором этаже. Пустые ботинки у двери.
Рина умерла первой. Её нашли за поленницей с перерезанным горлом. Рядом — дневник и секундомер.
Макото умер вторым. Повешен в сарае. Босиком, на снегу.
Аой убили третьей. Её пытали, сломали пальцы, вырвали ногти, задушили верёвкой.
Юка умерла четвёртой. Её нашли на чердаке, без следов насилия, просто не проснулась.
А теперь кто-то пытался отравить его.
— Такуми, — позвал Юджи.
Такуми повернулся.
— Ты не подсыпал?
— Нет.
— А кто?
— Не знаю.
— Может, она? — Юджи кивнул на Харуку.
— Может, — сказал Такуми.
— Я не подсыпала, — сказала Харука.
— А кто?
— Не знаю. Может, он сам.
— Зачем мне травить себя?
— Не знаю. Чтобы мы думали, что кто-то хочет тебя убить.
— Кто-то хочет меня убить?
— А ты не уверен?
Юджи не ответил.
Они собрались. Харука взяла рюкзак, Мегуми — свой, Такуми — свой. Юджи не мог нести даже свой — Мегуми взял и его.
— Идём, — сказала Харука.
Они вышли в коридор. Юджи шёл, цепляясь за стены, за косяки, за плечо Мегуми. В голове шумело, перед глазами всё плыло. Он чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, как пот выступает на лбу, хотя в доме было холодно.
Они прошли мимо двери в подвал, заколоченной досками. Кто-то заколотил её — Юджи не помнил кто. Харука, наверное. Или Мегуми. Или он сам.
Они прошли мимо двери в подсобку. Там лежало тело Макото, завёрнутое в брезент. И тело Аой, и тело Юки. Их положили рядом. Юджи не знал, кто это сделал. Наверное, Харука.
Они вышли на крыльцо. Холод ударил в лицо, обжёг щёки, нос, уши. Юджи вдохнул, и воздух застыл в лёгких.
— Пошли, — сказала Харука.
Она спустилась с крыльца. Такуми за ней. Мегуми и Юджи последними.
Юджи сделал несколько шагов. Снег был по колено. Он провалился, встал, провалился снова.
— Я не могу, — сказал он.
— Можешь, — сказал Мегуми.
— Не могу.
— Можешь.
Юджи сделал ещё шаг. Потом ещё. Ноги не слушались, подкашивались, но он шёл. Потому что Мегуми шёл рядом, потому что Харука шла впереди, потому что Такуми нёс рюкзаки.
Они прошли через двор, мимо поленницы, где нашли Рину. Снег засыпал всё. Ни крови, ни следов. Только белая, ровная поверхность.
— Быстрее, — сказала Харука.
— Не могу, — сказал Юджи.
— Надо.
Они вошли в лес. Деревья стояли ровными рядами, как солдаты. Снег лежал на ветках пушистыми шапками. Иногда шапки срывались и падали вниз, рассыпаясь облаком белой пыли.
Юджи смотрел на эти шапки и думал о том, что, наверное, это красиво. Наверное, где-то есть люди, которые гуляют по такому лесу и радуются. Фоткаются. Смеются. А он идёт и не знает, умрёт он сегодня или нет.
— Мегуми.
— Что?
— Ты боишься?
— Да.
— Я тоже.
— Не бойся. Я рядом.
— А если тебя убьют?
— Тогда ты будешь рядом со мной.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ.
Юджи замолчал.
Они шли час, может, два. Юджи потерял счёт времени. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, но он шёл. Потому что надо. Потому что иначе смерть.
В какой-то момент он упал. Не споткнулся, не поскользнулся — просто ноги перестали держать, и он рухнул лицом в сугроб. Снег был холодным, мокрым, он забился в рот, в нос, в глаза.
— Юджи! — Мегуми подхватил его, перевернул на спину.
Юджи смотрел в небо. Серое, низкое, давящее. Снежинки падали на лицо, таяли, стекали по щекам, как слёзы.
— Я не могу, — сказал он.
— Можешь.
— Не могу. Идите без меня.
— Нет.
— Мегуми, прошу.
— Нет, блять.
Мегуми стянул с себя рюкзак, скинул его Такуми.
— Понесёшь, — сказал он.
— Чего? — спросил Такуми.
— Рюкзак.
— А ты?
— А я его понесу.
Мегуми подхватил Юджи на руки, как ребёнка. Юджи хотел возразить, но сил не было. Он обхватил Мегуми за шею, прижался лицом к его куртке. Куртка пахла дымом, потом и чем-то ещё — Мегуминым. Тем, что остаётся от человека, когда он рядом.
— Я тяжёлый, — сказал Юджи.
— Не тяжелее жизни.
— Это ты сейчас мудро?
— Это я сейчас зол.
Они пошли дальше. Мегуми нёс Юджи на руках, проваливаясь в снег по колено. Харука шла впереди, Такуми сзади.
— Бросьте меня, — сказал Юджи.
— Заткнись, — сказал Мегуми.
— Я правда не могу.
— Заткнись, я сказал.
Мегуми дышал тяжело, но шёл. Не останавливался. Не жаловался. Его лицо было красным от напряжения, на лбу выступила испарина, но он нёс Юджи, как самую дорогую ношу в своей жизни.
— Мегуми.
— Что?
— Ты меня не бросишь?
— Нет.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— А если умрёшь?
— Тогда умру вместе с тобой.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ.
Через час они вышли к реке. Лёд был толстым, покрытым снегом. Харука ступила на него, прошла несколько шагов.
— Держится, — сказала она.
Они пошли по льду. Мегуми всё так же нёс Юджи. Ветер здесь был сильнее, он дул в лицо, засыпал глаза снегом. Юджи зажмурился, уткнулся лицом в плечо Мегуми.
Он не знал, сколько они шли по льду. Может, час. Может, два. Он проваливался в темноту, выныривал, снова проваливался. В один из таких провалов он услышал треск.
Лёд треснул.
— Назад! — закричала Харука.
Мегуми рванул назад, но было поздно. Лёд под ними проломился, и Юджи почувствовал, как ледяная вода хватает его за ноги, за пояс, за грудь.
Он не помнил, как оказался в воде. Помнил только холод. Такой холод, который не чувствуешь кожей — он проникает внутрь, в кровь, в кости, в мозг. Юджи захлебнулся, закашлялся, попытался вдохнуть — и вдохнул воду.
Кто-то схватил его за капюшон, потащил вверх. Мегуми. Мегуми вытащил его на лёд. Они лежали рядом, мокрые, дрожащие, не в силах пошевелиться.
— Вставай! — кричала Харука. — Вставай, иначе замёрзнете!
— Не могу, — прохрипел Юджи.
— Вставай, сука!
Она подхватила его под мышки, потащила к берегу. Мегуми полз следом. Такуми стоял на берегу, смотрел на них.
— Помоги! — закричала Харука.
Такуми не двинулся.
— Помоги, твою мать!
Он подошёл, взял Юджи за руку, вытащил на берег. Мегуми выполз сам.
Они лежали на снегу, мокрые, дрожащие. Харука стащила с себя тулуп, накрыла Юджи. Потом Мегуми.
— Нужен костёр, — сказала она. — Срочно.
— Убийца увидит, — сказал Такуми.
— Пусть видит.
Она собрала ветки, развела огонь. Пламя было слабым, но оно грело. Юджи придвинулся ближе, протянул руки к огню.
Мегуми сидел рядом, прижавшись к нему плечом. Они не говорили.
Юджи смотрел на огонь и думал о том, что они могли умереть. Утонуть в ледяной реке. Замёрзнуть на берегу. Но не умерли.
Пока.
Он посмотрел на Мегуми. Тот смотрел на огонь. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но Юджи видел, как дрожат его руки.
— Мы живы, — сказал Юджи.
— Пока, — ответил Мегуми.
— Этого достаточно.
— Нет. Этого мало.
— А что ещё нужно?
— Выбраться.
— Выберемся.
Они сидели у костра, мокрые, дрожащие, живые.
За спиной был лес. Впереди — река. А за рекой — неизвестность.
Юджи взял Мегуми за руку. Мегуми сжал его ладонь.
Они сидели у костра на берегу, пока одежда не перестала дымиться. Не высохла, просто перестала быть мокрой настолько, что не примерзала к телу. Харука подбросила последние ветки, которые смогла найти в округе, больше не было. Только снег, лёд и голые, чёрные деревья.
— Надо идти, — сказала она.
— Куда? — спросил Такуми. Он сидел в стороне, обхватив колени руками, и не смотрел на них. Его лицо было белым, губы синими, и он дрожал так сильно, что зубы стучали.
— Там, дальше по реке, есть избушка охотничья. Дойдём, там переночуем.
— Далеко?
— Часа два, если быстро.
— Мы не можем быстро, — Мегуми кивнул на Юджи. — Он еле стоит.
Юджи сидел на земле, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на огонь. Голова кружилась, перед глазами иногда плыли тёмные пятна, и он чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле — часто, неровно, как будто собиралось выпрыгнуть.
— Я пойду, — сказал Юджи. — Не оставлять же меня здесь.
— Никто тебя не оставит, — сказал Мегуми.
Он поднялся, протянул Юджи руку. Юджи ухватился, и Мегуми потянул его вверх. Пол качнулся, стены поплыли, но Юджи устоял. Привалился к плечу Мегуми, повис на нём, как мешок.
— Держись, — сказал Мегуми.
— Держусь.
— Плохо.
— Лучше, чем могло бы быть.
Харука затушила костёр ногой, закидала снегом. Пар поднялся к небу, смешался с облаками.
— Пошли, — сказала она.
Они пошли вдоль реки. Харука впереди, за ней Такуми, потом Юджи и Мегуми. Юджи шёл, цепляясь за плечо Мегуми, и смотрел под ноги, чтобы не упасть. Снег был по колено, иногда по пояс. Он проваливался, вставал, снова проваливался.
— Сколько идти? — спросил он.
— Долго, — сказала Харука, не оборачиваясь. — Но дойдём.
Лес по берегам был густым, чёрным, без единого просвета. Деревья росли так близко друг к другу, что между ними почти не было промежутков. Казалось, они смыкаются за спиной, отрезают путь назад.
Юджи шёл и думал о том, что назад возвращаться некуда. Турбаза осталась далеко позади. Макото, Аой, Юка, Рина — там. А они здесь. В лесу. На реке. Между льдом и смертью.
Через час Такуми остановился.
— Не могу, — сказал он. — Ноги не идут.
— Надо, — сказала Харука.
— Не могу, блять!
Он сел в снег, обхватил колени руками, уткнулся в них лицом. Плечи его дрожали.
— Такуми, — сказала Харука. — Вставай.
— Отвали.
— Если ты останешься здесь, ты замёрзнешь.
— И что? Всё равно умру. Или здесь, или там. Какая разница?
— Та, что здесь ты умрёшь один. А там с нами.
— Вы тоже умрёте, все умрём.
— Может быть. Но не сегодня.
Харука подошла к нему, взяла за руку, потянула вверх. Такуми не сопротивлялся. Встал, отряхнул снег с куртки.
— Пошли, — сказала Харука. — Избушка уже близко.
— Ты это уже говорила.
— В этот раз правда.
Они пошли дальше.
Избушка появилась из темноты внезапно. Сначала Юджи подумал, что ему показалось — просто тень между деревьями, просто сугроб, просто ещё один обман уставшего мозга. Но тень не исчезала, она становилась всё чётче, всё плотнее, пока не превратилась в маленький бревенчатый домик с покосившейся крышей и заколоченными окнами.
— Пришли, — сказала Харука.
Она подошла к двери, дёрнула ручку. Дверь не поддалась.
— Заперто, — сказала она.
— Замёрзло, — сказал Мегуми. — Или заколочено изнутри.
— Взломаем.
Она отошла на шаг и ударила ногой. Дверь треснула, но не открылась. Она ударила ещё раз, ещё. Дверь поддалась, распахнулась, и в лицо ударил запах сырости, плесени и старого дерева.
— Заходите, — сказала Харука.
Они зашли.
Внутри было темно. Юджи включил фонарик — батарейки садились, свет был тусклым, жёлтым, но глаза привыкли. В избушке была одна комната. Стены из брёвен, между щелями торчал мох и засохшая смола. Пол земляной, утрамбованный до твёрдости камня. В углу — железная печка, вся в ржавчине, с дверцей, которая не закрывалась до конца. В другом углу — нары, покрытые гнилой соломой. На стене — старый календарь за 2012 год. На полу — пустые бутылки, окурки, осколки стекла.
— Красиво, — сказал Такуми.
— Теплее, чем на улице, — сказала Харука. — Уже хорошо.
Она подошла к печке, открыла дверцу, заглянула внутрь. Там были дрова — старые, сухие, покрытые паутиной.
— Надо разжечь, — сказала она.
— А если дым пойдёт наружу? — спросил Такуми. — Убийца увидит.
— Убийца и так знает, где мы.
— Откуда?
— Он всегда знает.
Она выгребла золу, сложила дрова, чиркнула зажигалкой. Трут занялся не сразу, дрова зашипели, задымили, но через несколько минут печка загудела, и в избушке стало чуть теплее.
Юджи сел на нары, прислонился спиной к стене. Мегуми сел рядом. Такуми сел в угол, обхватив колени руками. Харука села у печки.
— Надо поесть, — сказала она. — У кого что осталось?
— У меня сухари, — сказал Мегуми.
— У меня рис, — сказал Юджи.
— У меня ничего, — сказал Такуми.
— Разделим.
Харука собрала еду, разложила на четыре части. Мало, очень мало. Горсть риса, два сухаря, глоток воды.
— Завтра будем искать дальше, — сказала она.
— Что искать? — спросил Такуми. — Помощи? Её нет.
— Дорогу.
— Дороги нет.
— Будет.
Такуми не ответил.
Они ели молча. Рис был холодным, сухари размякли, но Юджи жевал и глотал, потому что надо. Потому что иначе смерть.
Юджи лёг на нары. Солома кололась, пахла гнилью, но он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. Слишком много мыслей. Рина, Макото, Аой, Юка. Их лица стояли перед глазами — живые, смеющиеся, злые, испуганные. Он видел их так отчётливо, будто они стояли рядом. Будто они никогда не умирали.
— Не спится? — спросил Мегуми. Он сидел рядом, прислонившись к стене.
— Нет.
— Мне тоже.
— О чём думаешь?
— О тебе.
— Только обо мне?
— И о них.
— О ком?
— О всех.
Юджи открыл глаза. В темноте он не видел лица Мегуми, только силуэт.
— Как ты думаешь, они знали, что умрут? — спросил он.
— Кто?
— Рина, Макото, Аой, Юка.
— Не знаю. Может, да. Может, нет.
— А мы знаем?
— Нет.
— Это хорошо.
— Почему?
— Потому что, если бы знали, мы бы сошли с ума.
— Мы уже сошли.
— Может, да. Может, нет.
Они замолчали.
Печка гудела, за окном выл ветер, где-то на крыше скреблась мышь. Или не мышь.
Избушка пахла смертью. Не той, которая была в доме — там пахло кровью, страхом и керосином. Здесь пахло иначе. Сыростью, гнилой соломой, старой золой и чем-то сладковато-приторным, от чего у Юджи начинало тошнить и хотелось выскочить на улицу, в мороз, лишь бы не вдыхать этот запах. Но он сидел на нарах, прислонившись спиной к холодной стене, и не двигался. Потому что если он встанет, то упадёт. Если упадёт, то не встанет. А если не встанет, то умрёт. А умирать не хотелось. Странно, но после всего, что случилось, он всё ещё хотел жить.
Мегуми сидел рядом, их плечи касались. Сквозь ткань курток Юджи чувствовал тепло, живое, настоящее, человеческое. Мегуми не говорил ни слова. Он вообще мало говорил последние дни. Слова стали лишними. Жесты, взгляды, прикосновения — вот что осталось, когда от человека отнимают всё, кроме тела.
Харука сидела у печки, поджав колени к подбородку. Огонь почти погас — дрова прогорели, остались только красные угли, которые тлели сквозь щели в дверце. Их света хватало, чтобы видеть лица, но не чтобы разглядеть выражения. Тени плясали по стенам, по потолку, по лицам, делая их чужими, неузнаваемыми.
Такуми сидел в углу, на куче старого тряпья, которое они нашли под нарами. Он обхватил колени руками и раскачивался вперёд-назад. Размеренно, как маятник. Его глаза были открыты, но он не смотрел ни на огонь, ни на Юджи, ни на Мегуми. Он смотрел в стену. Или сквозь стену, или в себя.
— Надо поспать, — сказала Харука. Голос у неё сел, стал хриплым, как у курящей старухи. — Завтра рано вставать.
— Кто будет дежурить? — спросил Мегуми.
— Я. Первая. Потом ты. Потом Юджи.
— А я? — спросил Такуми, не прекращая раскачиваться.
— А ты будешь спать.
— Не усну.
— Попробуй.
— Пробовал. Не получается.
— Тогда сиди тихо.
Такуми не ответил.
Юджи закрыл глаза. Перед веками заплясали красные круги — отсветы углей. Он попытался расслабиться, отпустить мысли, но они лезли, как тараканы из щелей. Рина. Макото. Аой. Юка. Их лица. Их голоса. Их смерть.
— Мегуми, — позвал он тихо.
— Мм?
— Ты спишь?
— Нет.
— Я тоже.
— Я знаю.
— О чём думаешь?
— О тебе, о нас.
— Это одно и то же?
— Не знаю.
Юджи открыл глаза. В темноте он не видел лица Мегуми, только силуэт.
— Мы выберемся? — спросил он.
— Не знаю.
— А если нет?
— Тогда умрём.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ.
Юджи замолчал.
Такуми перестал раскачиваться, замер. Потом резко поднялся, как будто его пружиной выбросило.
— Не могу, — сказал он.
— Что? — спросила Харука.
— Не могу больше, не могу сидеть, не могу ждать, не могу бояться.
— Сядь.
— Нет.
— Сядь, блять.
— Отъебись.
Такуми шагнул к двери. Харука вскочила, преградила ему путь.
— Ты куда?
— На улицу.
— Зачем?
— Подышать.
— Надышишься здесь.
— Не могу здесь, давит.
— Такуми, сядь.
— Отвали.
Он отодвинул её плечом. Харука пошатнулась, но устояла. Схватила его за рукав.
— Если ты выйдешь, ты умрёшь.
— А если останусь не умру? Посмотри вокруг. Мы все умрём. И ты, и я, и они. Только вопрос времени.
— Не сегодня.
— А когда? Завтра? Послезавтра? Какая разница?
— Та, что завтра может прийти помощь.
— Не придёт. Никто не придёт. Мы сами по себе.
— Такуми.
— Отъебись.
Он рванул рукав. Ткань треснула. Харука отпустила.
Такуми открыл дверь. Холод ворвался внутрь, затушил угли в печке. Стало темно. Совсем темно. Только свет звёзд пробивался сквозь щели в крыше и падал на пол бледными, мёртвыми пятнами.
— Такуми, — крикнул Юджи.
Такуми не ответил. Дверь закрылась.
— Ёбаный в рот, — сказала Харука. — Ёбаный в рот!
Она бросилась к двери, распахнула её. На пороге — никого. Снег чистый, нетронутый. Ни следов, ни фигуры.
— Как? — спросила она. — Как он вышел? Следов нет.
— Может, не вышел, — сказал Мегуми. — Может, спрятался.
— Где?
— В сенях, под полом. Где угодно.
Харука вышла на улицу, обошла избушку. Вернулась через минуту.
— Никого, — сказала она. — Следов нет, вообще. Как будто его здесь не было.
— Значит, не выходил, — сказал Мегуми.
— Тогда где он?
— В избушке.
— Мы бы заметили.
— А может, нет.
Они обыскали каждый угол. Заглянули под нары, в печку, за трубу. Никого.
— Пиздец, — сказала Харука. — Полный пиздец.
— Спи, — сказал Мегуми. — Завтра будем искать.
— Как спать, когда он пропал?
— А что ты сделаешь? Будешь бегать по лесу в темноте? Замёрзнешь. Или убьют.
Харука выругалась, села на нары, обхватила голову руками.
— Не нравится мне это, — сказала она.
— Мне тоже, — сказал Юджи.
Они не спали. Сидели в темноте, слушали, как за окном воет ветер, как где-то далеко скрипит снег. Или не снег, или кто-то ходит.
Юджи закрыл глаза. Открыл, снова закрыл.
Время тянулось медленно, как смола. Он не знал, сколько прошло — час, два, три. Он проваливался в темноту, выныривал, снова проваливался.
В один из выныриваний он увидел, что Харуки нет на нарах.
— Мегуми, — позвал он. — Харука пропала.
— Не пропала, — сказал Мегуми. — Вон, стоит у двери.
Юджи повернул голову. Харука стояла у двери, прижавшись ухом к косяку.
— Слышу шаги, — сказала она.
— Чьи?
— Не знаю. За дверью.
— Открой.
— Не открою.
— Почему?
— Боюсь.
— Тогда отойди.
— Не могу.
Юджи встал. Голова закружилась, стены поплыли, но он устоял. Подошёл к двери, отодвинул Харуку плечом. Дёрнул ручку, дверь открылась.
На пороге никого. Снег чистый, нетронутый. Луна вышла из-за облаков, и всё вокруг светилось бледным, мертвенным светом.
— Никого, — сказал Юджи.
— А шаги?
— Показалось.
— Не показалось.
— Значит, зверь. Или ветер.
Харука не ответила.
Они закрыли дверь.
Утром, когда небо на востоке начало светлеть, переходя из чёрного в серый, а потом в бледно-голубой, Юджи вышел на крыльцо. Снег скрипел под ногами, и этот скрип казался оглушительным в утренней тишине.
Такуми лежал в десяти метрах от избушки. Лицом вниз. Руки раскинуты в стороны, как крылья.
Юджи подошёл ближе. Под ногами хрустела ледяная корка.
Такуми был мёртв.
Юджи перевернул его на спину. И отшатнулся.
Лица не было. Не то чтобы его содрали — нет. Его изрезали ножом. Мелкими, частыми ударами. Кожа висела лоскутами, из-под неё виднелось мясо — красное, влажное, с белыми прожилками жира. Глаза выколоты, нос отрублен, рот разорван до ушей.
Но это было не всё.
У Такуми был вырезан язык. Юджи видел чёрную дыру там, где должен быть рот. Видел зубы, обнажённые до корней.
Рядом с телом лежал его телефон. Экран был разбит, но работал. На нём горело видео — чёрно-белое, снятое в темноте. Девушка, душ. Она мылась, не подозревая, что её снимают. На лице — улыбка. Она была счастлива, она не знала, что её счастье продадут за тысячу иен на закрытом форуме.
Юджи выключил телефон. Убрал в карман.
На груди Такуми, прямо на футболке, была вырезана надпись. Кровь уже засохла, почернела, но буквы можно было прочитать. «ЛЖЕЦ». Аккуратно, ровно, как по линейке.
Юджи смотрел на это и не мог отвести взгляд. Внутри всё перевернулось. К горлу подкатила тошнота, густая, горькая, как желчь. Он отбежал в сторону и его вырвало прямо в снег.
Харука подошла, увидела тело, и её вырвало тоже. Она стояла на четвереньках, её трясло, из глаз текли слёзы.
— Господи, — прошептала она. — Господи...
Мегуми не рвало. Он стоял в стороне, смотрел на тело, и лицо его было спокойным. Слишком спокойным.
— Ты как? — спросил Юджи.
— Нормально.
— Не похоже.
— А на что похоже?
— На то, что ты сейчас сам туда ляжешь.
— Не лягу.
— Тогда помоги.
— Чем?
— Надо уходить.
— А он?
— Останется.
— Так и оставим?
— Так и оставим.
Харука поднялась, вытерла рот рукавом.
— Нельзя, — сказала она. — Нельзя оставлять его так.
— А что ты предлагаешь? — спросил Юджи. — Похоронить? Земля мёрзлая. Сжечь? Нет дров.
— Тогда закопать в снег.
— Звери выроют.
— Пусть.
Харука подошла к телу, опустилась на колени. Закрыла Такуми глаза — то, что от них осталось. Потом начала закидывать его снегом. Медленно, тяжело, как будто каждый ком весил килограмм.
Юджи помог. Мегуми помог.
Через час на месте, где лежал Такуми, был сугроб.
— Пошли, — сказала Харука.
— Пошли, — сказал Мегуми.
— Пошли, — сказал Юджи.
Они пошли.
Снег скрипел под ногами. Ветер дул в спину. Лес молчал.
Юджи шёл и думал о том, что Такуми был уёбком. Снимал девушек в душе. Продавал их слёзы. И умер, как уёбок — с вырезанным лицом и языком, отрубленным за ложь.
Но всё равно было жалко. Потому что он мог быть другим. Потому что он не заслужил такой смерти. Никто не заслуживает.
— Мегуми.
— Что?
— Ты боишься?
— Немного.
— Чего?
— Что мы умрём.
— Не умрём.
— Почему?
— Потому что я не хочу.
— Этого мало.
— Это всё, что у меня есть.
Мегуми взял его за руку. Пальцы были холодными, но Юджи почувствовал тепло.
— Ладно, — сказал Мегуми. — Пусть.
Они шли по лесу, и этот лес не кончался. Юджи давно перестал считать шаги, сбился где-то после тысячи, а может, после двух тысяч. Ноги гудели, в ботинки набился снег, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой ноющей болью. Он смотрел на спину Харуки, которая шла впереди, и думал о том, как много они потеряли. Рину, Макото, Аой, Юку, Такуми. Пятеро. Пятеро человек, с которыми они пили чай, спорили за ужином, слушали храп по ночам. Пятеро человек, которых больше нет. Пятеро человек, чьи тела остались где-то там, позади.
— Харука, — позвал Юджи. Голос прозвучал чужим — сиплым, слабым.
Она не ответила.
— Харука!
— Что? — бросила она через плечо. Не обернулась.
— Ты знаешь, куда мы идём?
— Да.
— Куда?
— К нему.
— К кому?
— К тому, кто всё это сделал.
Юджи остановился. Снег скрипнул под ногами, и этот звук показался ему оглушительным в тишине леса. Мегуми остановился рядом — его плечо коснулось плеча Юджи, и через ткань курток передалось тепло. Единственное, что ещё держало Юджи в этом мире.
— К убийце? — переспросил Мегуми. Голос спокойный, ровный, но Юджи знал Мегуми достаточно хорошо, чтобы услышать в этом голосе сталь. Он был готов к чему угодно.
— Да, — сказала Харука.
— Ты знаешь, кто это?
— Знаю.
— И молчала?
— Молчала.
— Почему, блять? — Юджи не сдержался. Голос сорвался, стал громче, чем он хотел. — Почему ты молчала, когда умирала Рина? Когда Макото повесили в сарае? Когда Аой вырывали ногти? Когда Юка не проснулась? Когда Такуми резали лицо? Почему, сука?
— Потому что он обещал убить моего дядю.
— Старика?
— Да.
— И что? Ты предпочла его жизнь жизням пятерых?
— Я предпочла его жизнь своей совести.
— Это одно и то же?
— Для меня да.
Юджи хотел ударить её. Кулаком в лицо. Разбить эти спокойные глаза, разорвать эту маску безразличия. Но он не мог. Не потому, что не хотел. Потому что руки не слушались, потому что сил не было, потому что он стоял на ногах только благодаря Мегуми, который держал его под локоть.
— Кто он? — спросил Мегуми.
— Лесник, — сказала Харука. — Касамацу Сидзука. Он живёт здесь, в лесу, в сторожке.
— Он убил их?
— Да.
— Всех?
— Всех.
— Как ты с ним связана?
— Никак. Он пришёл ко мне до вашего приезда. Сказал, что будет следить за турбазой. Что если я кому-то расскажу, он убьёт дядю.
— И ты поверила?
— А у меня был выбор?
— Был, ты могла уйти. Позвонить в полицию, убежать.
— Куда? В лесу он всё видит. Камеры, он сказал про камеры.
— Какие камеры? — спросил Юджи.
— На турбазе. Он установил их два года назад. Сказал дяде, что для безопасности. Дядя поверил, он вообще верит всем.
— Он следил за нами?
— Да. Слышал каждое слово. Видел каждое движение.
Юджи почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с морозом.
— Поэтому он знал, — сказал Мегуми. — Значит, поэтому он знал про Рину и тренера. Про Макото и драку. Про всех.
— Да.
— И ты молчала.
— Молчала.
Юджи закрыл глаза. Перед веками стояли лица. Рина в бордовом свитере. Макото в армейской куртке. Аой с веснушками и разноцветными носками. Юка с клетчатым шарфом. Такуми с золотыми часами-подделкой. Живые, смеющиеся, злые, испуганные, мёртвые.
— Веди, — сказал он.
Харука повернулась и пошла дальше.
Они брели уже не помнили сколько. Лес кончился не кончался, снег скрипел, и Юджи казалось, что этот скрип останется в ушах навсегда, даже когда они умрут. А они обязательно умрут. Рано или поздно. Может, сегодня, может, через час, может, прямо сейчас, за следующим поворотом, за следующим деревом.
А потом между стволами что-то мелькнуло.
Юджи сначала не понял, что это. Подумал — тень, или сугроб. Или просто мозг решил подшутить, показать то, чего нет, потому что устал, потому что замёрз, потому что хочет тепла и покоя. Но тень не исчезла. Она висела между деревьями, чёрная, плотная, неподвижная, и чем ближе они подходили, тем отчётливее становились её очертания.
Из трубы шёл дым. Тонкий, серый, почти незаметный. Кто-то топил печь, кто-то был внутри. Живой.
— Он там? — спросил Мегуми.
— Там, — сказала Харука.
— Ты была у него раньше?
— Да. Когда уходила к ретранслятору. Я ходила к нему. Просила остановиться.
— И что он?
— Сказал, что не может. Что уже слишком поздно. Что он должен закончить.
— Что значит «закончить»?
— Убить всех.
Юджи почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул. Не помогло.
Они подошли к двери. Дверь была старой, обитой каким-то ржавым железом, с массивной ручкой, покрытой инеем. Юджи протянул руку. Пальцы не слушались. Он сжал их в кулак, разжал. Снова сжал. Потянул ручку.
Дверь открылась с протяжным скрипом — таким громким, что Юджи показалось, этот звук разбудит всех мёртвых в округе. Запах ударил в лицо — дым, хлеб и что-то сладковатое, приторное, от чего желудок сжался в комок. Юджи теперь знал этот запах. Он чуял его на чердаке, где лежала Аой. В подвале, где Харука заколотила дверь. Кровь. Засохшая, старая, въевшаяся в доски.
Внутри было тепло, жарко даже. Печка гудела, раскалённая до красна, и воздух дрожал над ней, как над асфальтом в летний зной. На стене висели охотничьи трофеи — рога, шкуры, чучела птиц. В углу стояла кровать, застеленная старым одеялом. На столе — заварной чайник, несколько кружек, тарелка с хлебом.
За столом сидел мужчина.
Невысокий, коренастый, в старом свитере серого цвета. Волосы у него были седыми, но густыми, зачёсанными назад. Лицо изрезано глубокими морщинами — вокруг глаз, вокруг рта, на лбу. Глаза — тёмные, почти чёрные, без блеска. Он смотрел на них спокойно, как будто ждал.
— Проходите, — сказал лесник. Голос у него был ровным, спокойным, как у человека, который давно ждал этого разговора и успел продумать каждое слово. — Чай горячий. Садитесь. Не стесняйтесь.
Юджи не двинулся. Мегуми тоже. Харука села на пол, прислонившись спиной к двери, и опустила голову. Она не смотрела на лесника.
— Садитесь, — повторил лесник. — Не бойтесь. Если бы я хотел вас убить, вы были бы уже мертвы.
— Почему мы живы? — спросил Мегуми.
— Потому что вы не лгали.
Юджи сел на лавку напротив лесника. Мегуми сел рядом. Их плечи касались.
— Ты убил их, — сказал Юджи. Это был не вопрос.
Лесник кивнул. Просто, без эмоций.
— Да, — сказал он. — Я убил их.
— Всех пятерых?
— Всех. Рину, Макото, Аой, Юку, Такуми.
— За что?
Лесник помолчал. Провёл ладонью по лицу, по седой щетине. Взял кружку, отпил глоток чая. Поставил обратно. Посмотрел на Юджи долгим тяжёлым взглядом.
— Я расскажу, — сказал он. — Всё. С самого начала. Но вы должны слушать. Не перебивать, слушать до конца.
— Хорошо, — сказал Мегуми.
Лесник перевёл взгляд на Харуку. Она сидела у двери, опустив голову, и её плечи дрожали.
— Ты тоже слушай, — сказал он. — Ты знаешь не всё.
Она не ответила.
Лесник начал.
ИСПОВЕДЬ
Меня зовут Касамацу Сидзука. Мне сорок семь лет. Я родился в городе Абасири на северо-востоке Хоккайдо. Это место, где зима длится полгода, где снег не тает до мая, где люди привыкли выживать, а не жить. Мой отец был рыбаком, мать — домохозяйкой. Они умерли, когда я был молодым. Отец — от инфаркта, мать — от рака. Я остался один.
После их смерти я уехал в Асахикаву. Устроился на работу в лесничество. Получал мало, но мне хватало. У меня была сторожка, печка, ружьё. Иногда я ходил в город, покупал продукты, спиртное. Жил, не скажу, что счастливо, но терпимо.
Лесник замолчал. Отпил чай.
Потом я встретил Миюки.
Она работала учительницей в начальной школе. Маленькая, хрупкая, с длинными чёрными волосами и серыми глазами. Она улыбалась так, что у меня подкашивались колени. Мы познакомились в автобусе. Сидели рядом, разговорились. Я сказал, что работаю лесником. Она засмеялась и сказала, что всегда мечтала жить в лесу. Через год мы поженились.
Она переехала ко мне в сторожку. Ей здесь нравилось. Тишина, снег, отсутствие людей. Она говорила, что в городе слишком много шума, слишком много лжи. Здесь, в лесу, всё честно. Снег не врёт, волки не врут. Только люди.
Я любил её очень сильно. Как может любить человек, который всю жизнь был один. Я думал, что она любит меня так же. Я ошибался.
Лесник сжал кружку так, что побелели костяшки.
Она врала с самого начала. Маленькими порциями, как яд, который подсыпают в чай, чтобы человек умер медленно и никто не заметил.
«Я задержусь на работе» — на самом деле она ходила в кафе с подругами. «Я купила это платье на распродаже» — на самом деле она брала деньги из нашей общей заначки. «Мне звонила мама» — мама умерла за два года до этого.
Я знал, чувствовал. Но не хотел верить. Любовь делает людей слепыми. Я был слеп. Я позволял ей врать, потому что боялся остаться один. Потому что без неё этот лес, эта сторожка, эта жизнь — всё теряло смысл.
Лесник замолчал. Его руки дрожали. Он положил их на стол, сжал в замок.
А потом она заболела.
Рак. Четвёртая стадия, терминальная. Она не сказала мне. Врала, что чувствует себя хорошо. Врала, что это просто усталость. Врала, что врачи ошиблись, когда нашли что-то на плановом осмотре.
Я верил. Я был дураком.
Она таяла на глазах. Худела, бледнела, кашляла кровью. Я возил её в город к врачам. Каждый раз она выходила из кабинета с улыбкой и говорила: «Всё хорошо, просто анемия, надо больше есть железосодержащих продуктов».
Я покупал ей железосодержащие продукты. Дорогие. Те, что мы не могли себе позволить. Я экономил на себе, на отоплении, на одежде. Она смотрела на меня и улыбалась, а внутри у неё росла опухоль.
Когда я узнал правду, было поздно.
Лесник закрыл глаза. На секунду. Открыл.
Она лежала в больнице. Аппараты, трубки, провода. Врач сказал, что она не жилец. Что рак распространился на лёгкие, на печень, на кости. Что осталось максимум две недели.
Я зашёл в палату. Она улыбнулась мне. Улыбнулась, как ни в чём не бывало.
— Привет, — сказала она. — Ты пришёл.
— Пришёл, — сказал я.
— Не смотри на меня так. Я ещё не умерла.
— Знаю.
— Всё будет хорошо.
— Не будет.
Она замолчала. Посмотрела на меня. В её глазах была боль.
— Ты всё знаешь? — спросила она.
— Всё.
— Прости.
— За что?
— За то, что врала. За то, что не сказала.
— Зачем ты врала?
— Чтобы ты не волновался. Чтобы ты не тратил деньги на лечение, которое не поможет. Чтобы ты не видел, как я умираю.
— А я видел. Каждый день. И не понимал, что происходит. Думал, что схожу с ума. Что это я болен. Что мне нужен врач.
Она заплакала.
— Прости, — повторила она. — Я хотела как лучше.
— Лучше не бывает, — сказал я.
Я отключил аппараты. Нажал кнопку. Сирена завыла, прибежали медсёстры, врач. Я сказал, чтобы они вышли. Они вышли, боялись. Я смотрел на неё. Она улыбалась. Последняя ложь. «Всё будет хорошо».
Она умерла через три минуты.
Лесник вытер глаза рукавом. Голос его дрожал, но он продолжал.
После её смерти я понял, что больше никогда не позволю лжи разрушать жизнь. Мою или чужую. Ложь — это болезнь. Ложь убивает. Ложь разъедает душу, как рак разъедает тело.
Я решил, что буду наказывать лжецов.
Сначала я думал убить себя. Но потом понял, что это не наказание. Это трусость. Я должен жить. Должен искоренять ложь там, где вижу её.
Я установил камеры на турбазе. Старик — дядя Харуки, помог мне. Я сказал ему, что это для безопасности, чтобы никто не воровал дрова. Он поверил. Он вообще верит всему, что я говорю. Добрый, глупый, доверчивый. Я использовал его.
Камеры были в коридорах, на кухне, в общей комнате. Я смотрел, слушал, ждал.
Рина была первой.
Лесник посмотрел на Юджи.
Тихая девушка. Скромная. Никогда не спорила, не ссорилась, не повышала голос. Но по ночам, когда все спали, она плакала. Я слышал её плач через камеру в коридоре. Она говорила Аой.
«Я не могу, — говорила она. — Я до сих пор вижу его лицо. До сих пор чувствую его руки. А он работает в школе. Учит детей. Я должна была рассказать. Должна была остановить его. Но я испугалась».
Я узнал её историю. Тренер по лёгкой атлетике. Известный человек, уважаемый. Он изнасиловал её, когда ей было шестнадцать. Она молчала, не рассказала никому. Он продолжал работать в школе. У него были другие девочки, я проверил.
Она знала. Знала и молчала. Она заслужила смерть.
Лесник замолчал. Взял кружку, отпил чай.
Я убил её на крыльце и оттащил к поленнице. Она вышла покурить. Я подошёл сзади, заткнул ей рот и перерезал горло тупым ножом. Крови было много. Она умерла быстро. Я не хотел, чтобы она мучилась. Она была жертвой.
Я оставил рядом её дневник и секундомер. Чтобы вы знали, чтобы вы поняли, за что она умерла.
Юджи сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Макото был вторым.
Он вообще не плакал, он хвастался. Я слышал его разговоры с друзьями, по телефону до приезда. «Я сломал ему позвоночник, — говорил он. — Он теперь в инвалидной коляске. А мне ничего не было. Папа заплатил».
Я узнал эту историю. Пьяная драка на фестивале. Макото ударил парня так, что тот упал и больше не встал. Позвоночник, перелом. Инвалидность на всю жизнь. Макото отделался штрафом. Ему было всё равно. Он даже не помнил имени того парня.
Лесник покачал головой.
Он не заслужил быстрой смерти. Я убил его в сарае. Повесил. Он сопротивлялся? Нет. Я позвал его ночью, он вышел босиком. Думал, что увидит старика. Думал, что сможет его ограбить. Он был идиотом.
Юджи почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул.
Аой была третьей.
Маленькая, тихая. Веснушки, разноцветные носки. Она не плакала. Она писала письма. Я видел через камеру. Она сидела ночью за столом и писала, потом рвала, писала снова, рвала.
Я узнал, что она писала письмо матери погибшего мальчика. Аой сбила ребёнка семи лет, пьяная. Мальчик умер на месте. Она дала взятку полиции, и дело замяли. Она не понесла наказания. Она даже не извинилась, письмо не отправила.
Лесник замолчал. Его лицо стало жестче.
Она знала правду о Рине. Рина рассказала ей. Они жили в одной комнате. Аой могла рассказать полиции. Могла остановить тренера. Она предпочла молчать. Молчать и писать письма, которые никогда не отправляла.
Она заслужила боль.
Я убил её на чердаке, связал, пытал, сломал пальцы, вырвал ногти. Она плакала долго. Потом я задушил её верёвкой.
Я оставил её дневник и фотографию Рины с тренером.
Юджи закрыл глаза.
Юка была четвёртой.
Она не была плохим человеком. Она просто врала. Маленькие, глупые секреты. Самый большой — о хомяке.
Лесник усмехнулся.
Она присматривала за квартирой подруги. Хомяк умер, случайно. Она испугалась, сказала подруге, что хомяк сбежал. Подруга до сих пор верит. До сих пор ищет.
Юка заслужила лёгкую смерть. Я отравил её, снотворное. Она умерла во сне.
Я оставил её шарф и фотографию.
Лесник посмотрел на Мегуми.
Такуми был пятым.
Он не убивал, не насиловал, не сбивал детей. Он снимал, спал с девушками, снимал их в душе, в туалете, в постели. Продавал видео. Зарабатывал на чужом стыде.
Я знал его тайну. Я слышал его разговоры. «Она даже не знает, что её снимают, — говорил он. — Смешная. Ничего не подозревает».
Он заслужил самую жестокую смерть. Я убил его в лесу, вырезал ему лицо, отрубил нос, выколол глаза, вырезал язык.
Я оставил его телефон с видео.
Лесник замолчал.
Юджи сидел не двигаясь. Внутри у него всё кипело.
После того как лесник рассказал про Миюки, про её ложь, про то, как он отключил аппараты, он замолчал. Долго сидел, глядя в кружку с чаем. Потом встал, подошёл к старому шкафу в углу комнаты, открыл дверцу. Достал оттуда потрёпанный конверт, вынул фотографию. Протянул Юджи.
— Это она, — сказал лесник. — Миюки. Красивая была. Я храню эту фотографию уже двадцать лет.
Юджи взял фотографию. Та самая. Которую они нашли в ящике стола в подсобке старика. Женщина с длинными тёмными волосами, в белом платье, улыбается. Рядом — мужчина. Молодой, без морщин, без седины. Лесник.
— Она была на турбазе, — сказал Юджи. — Мы нашли эту фотографию в комнате старика.
— Я оставил её там, — сказал лесник. — Специально. Хотел, чтобы вы нашли.
— А паспорт? — спросил Мегуми. — Мы нашли паспорт на имя Касамацу Сидзука.
— Это мой паспорт, — сказал лесник. — Я оставил его, чтобы вы знали, кто я. Чтобы, когда всё кончится, вы могли назвать моё имя.
Он сел обратно за стол.
— Я хотел, чтобы вы знали правду. Всю правду. Не только то, за что я убивал, но и то, кто я. Откуда пришёл. Почему стал тем, кем стал.
Он вытер лицо рукавом.
— Нож с чёрной рукояткой, — сказал он. — Вы его нашли, в сторожке. Это не старика, Харука обозналась. Это нож моего отца. Я убивал им. Рину, Аой, Такуми. Макото я повесил. Юку отравил. Но Рину, Аой и Такуми — этим ножом.
— Зачем вы оставили его там? — спросил Юджи.
— Чтобы вы нашли. Чтобы вы поняли, что убийца не старик. Я.
— А пятна крови на чердаке?
— Мои, — сказал лесник. — Я ранил себя, когда убивал Аой. Она сопротивлялась сильнее, чем я думал. Поцарапала мне руку. Кровь капала на пол. Я не стал вытирать.
— Вы добавляли крови? Пятно увеличивалось.
— Да. Я приходил на чердак несколько раз. Подсыпал свежей крови, чтобы вы боялись. Чтобы вы думали, что кто-то ранен. Чтобы вы не спали. Чтобы вы нервничали. Когда человек напуган, он совершает ошибки.
Лесник усмехнулся. Горько, без радости.
— Вы искали убийцу среди себя. Обвиняли друг друга. Ссорились. А я сидел в лесу и смотрел. Ждал, слушал ваши крики.
— А надпись на окне? «Не выходите»?
— Моя. Я написал её за пару секунд перед вашим уходом. Вы должны были остаться. Я не закончил, я не убил всех. Не мог позволить вам уйти.
— Вы хотели убить нас всех?
— Да. Всех пятерых. И вас двоих — тоже. Вы были свидетелями, я не мог вас оставить.
— Но оставили.
— Потому что вы не лгали. Я не убиваю правдивых.
Юджи смотрел на лесника и не мог поверить, что этот человек с морщинистым лицом, с дрожащими руками, с тусклыми глазами убил пятерых. Пытал, вешал, резал. И говорит об этом так, будто перечисляет покупки в магазине.
— Старик, — сказал Мегуми. — Вы сказали, он помогал вам. Как?
— Он рассказывал мне о вас. Кто с кем спит, кто с кем ссорится, кто где сидит. Он знал все ваши привычки. Он старый, хромой, но глаза у него зоркие, уши чуткие. Он видел всё и рассказывал мне.
— Он знал, что вы убиваете?
— Догадывался, спрашивал. Я не отвечал, он боялся. Но продолжал помогать, страх делает людей послушными.
— Где он сейчас?
— В подвале. Я спустил его туда после того, как вы ушли с турбазы.
— Вы отпустите его?
— Отпущу, — сказал лесник. — Когда уйдёте. Или полиция. Мне всё равно.
Он замолчал. Взял кружку, отпил чай.
— У вас есть ещё вопросы?
— Да, — сказал Юджи. — Вы пытались отравить меня.
— Харука подсыпала снотворное в твой чай. Ты должен был уснуть. Я должен был прийти когда никого рядом не будет, и убить тебя. Но Мегуми постоянно оказывался рядом, скажи ему спасибо.
— Зачем я вам понадобился?
— Ты был свидетелем. Я не мог оставить тебя в живых.
— А Мегуми?
— Мегуми не врал. Ни разу. Он говорил правду всем и всегда. Я не мог его убить. Но он был свидетелем. Я не мог его оставить.
— Как вы собирались нас убить?
— Хотел сжечь вас вместе. Но не смог.
Юджи не знал, что ответить.
Лесник посмотрел на Харуку.
— Ты можешь идти, — сказал он. — Я не трону тебя, никогда не трогал и не трону.
Харука подняла голову. В её глазах стояли слёзы.
— Зачем ты это сделал? — спросила она.
— Я уже сказал.
— Нет. Зачем ты втянул меня? Зачем заставил молчать?
— Потому что ты нужна была мне. Ты была глазами и ушами на турбазе. Ты рассказывала мне о студентах. О том, что они делают, что говорят, о чём думают.
— Я не рассказывала.
— Ты не знала, что рассказываешь. Я спрашивал, ты отвечала, просто так. Без злого умысла. А я слушал и запоминал.
Харука закрыла лицо руками.
Юджи встал, и это далось ему тяжелее, чем он ожидал. Ноги затекли, колени хрустнули, и на секунду он подумал, что сейчас просто рухнет обратно на лавку, потому что тело отказывалось слушаться, но он устоял, сцепил зубы, упёрся ладонями в столешницу и выпрямился. Древесина под пальцами была шершавой, тёплой — печка за его спиной всё ещё гудела, отбрасывая красные отблески на стены, на лицо лесника, на кружку с недопитым чаем.
— Мы уходим, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал, хотя он говорил последние полчаса, слова выходили тяжёлыми, как камни, которые он вытаскивал из груди один за другим.
— Уходите, — сказал лесник, и он сидел за столом, не поднимаясь, его руки лежали на столешнице спокойно, без напряжения, он смотрел на Юджи, и в его глазах не было ничего, ни злости, ни раскаяния, ни страха, только усталость, глубокая, как те ямы, которые он копал в лесу для тел.
— Вы сдадитесь? — спросил Мегуми, и он тоже поднялся, его плечо коснулось плеча Юджи, когда он встал рядом, и Юджи чувствовал его тепло, единственное настоящее тепло в этом ледяном мире.
— Я позвоню в полицию, — сказал лесник, не повышая голоса, не жестикулируя, как будто обсуждал погоду или говорил, что на ужин будет рис, — скажу, где лежат тела, расскажу всё. Я починил ретранслятор неделю назад, связь есть, просто вы не знали.
— Вы не сбежите? — спросил Юджи.
Лесник усмехнулся коротко, без радости, края его губ дрогнули, но глаза остались неподвижными.
— Куда? — спросил он, — лес мой дом, я никуда не уйду.
Юджи смотрел на него и не мог поверить, что этот человек с морщинистым лицом, с седой щетиной, с руками, которые держали кружку с чаем, убил пятерых, пытал их, вешал, резал, выкалывал глаза, и сейчас сидел за столом, как будто ничего не произошло.
— Пошли, — сказал Юджи.
— Пошли, — сказал Мегуми.
Они пошли к двери, Юджи шёл первым, Мегуми за ним, но перед тем, как переступить порог, Юджи обернулся. Лесник всё так же сидел за столом, теперь он взял кружку обеими руками и поднёс к губам, чай был почти остывшим, но он пил его так, будто это была самая дорогая вещь в его жизни. Юджи хотел сказать что-то ещё, что-то важное, что заставило бы лесника проснуться, увидеть, что он сделал, но слова застряли в горле, и он просто отвернулся и шагнул на улицу.
Холод ударил в лицо, обжёг щёки, нос, уши, и этот холод был таким сильным, что Юджи зажмурился на секунду, привыкая. Снег скрипел под ногами, когда он спускался с крыльца, белый, нетронутый, чистый, и это было неправильно — такой чистый снег не должен лежать рядом с домом, где внутри сидел убийца.
Они отошли от сторожки на несколько шагов, и Юджи остановился, чтобы перевести дыхание. Мегуми остановился рядом, и Юджи почувствовал, как его рука коснулась его запястья, пальцы скользнули вниз и сжали ладонь. Мегуми ничего не сказал, просто стоял рядом и смотрел на лес, который тянулся вперёд, бесконечный и чёрный, как ночь.
— Ты как? — спросил Мегуми.
— Живой, — сказал Юджи.
Они пошли дальше, и каждый шаг давался с трудом, но они шли, потому что не могли остаться, потому что если бы они остались, они бы сошли с ума, если уже не сошли, потому что внутри сторожки остался человек, который убил их друзей, и они не могли смотреть на него больше ни секунды.
Лес молчал. Только снег скрипел под ногами, только ветер иногда вздыхал где-то в вершинах деревьев, и Юджи думал о том, что они оставили позади, о Рине, о Макото, об Аой, о Юке, о Такуми, о телах, которые лежат в снегу, о дневниках и фотографиях, о ноже с чёрной рукояткой, о крови на чердаке.
Им казалось, что они шли целую вечность, но на самом деле прошло не больше часа, когда они вышли к дороге, и эта дорога была пустой, засыпанной снегом, но твёрдой, и Юджи подумал, что, может быть, они действительно выберутся.
Через три дня их нашли полицейские. Они вышли из леса внезапно, как будто материализовались из воздуха, и Юджи сначала подумал, что это галлюцинация, что его мозг наконец сдался и начал показывать то, чего нет, просто чтобы дать ему надежду перед смертью. Он стоял на коленях в снегу, потому что идти уже не мог, ноги отказывались слушаться, и он просто сидел и смотрел в одну точку, чувствуя, как холод поднимается от земли и заполняет тело изнутри.
Он услышал шаги. Тяжёлые, хрустящие, чужие. Потом голоса.
— Смотрите, здесь кто-то есть!
— Живой?
— Вроде да.
Юджи поднял голову. Перед ним стояли двое мужчин в тёмных куртках, с усталыми лицами, с красными от ветра щеками. Один из них держал рацию и что-то говорил в неё, но Юджи не слышал слов — только белый шум в ушах. Второй мужчина опустился на корточки рядом с ним и посмотрел ему в глаза.
— Вы с турбазы? — спросил он.
— Да.
— Мы искали вас три дня, — сказал полицейский, и Юджи увидел, как его глаза скользнули по нему, по его опухшим пальцам, по синякам на лице, по крови на куртке, которая была не его, а чужой, но Юджи не знал чьей.
— Мы знаем, кто убил их, — сказал Юджи, и он почувствовал, как у него дрожит голос, но он не мог это контролировать, потому что его тело дрожало всё, целиком, и он не знал, от холода это или от того, что он наконец-то мог это сказать.
Полицейские переглянулись, но ничего не сказали. Один из них снова поднёс рацию ко рту и сказал что-то короткое, а второй снял с плеча термос и протянул Юджи.
— Пейте, — сказал он, — медленно.
Юджи взял термос, и его руки дрожали так сильно, что он чуть не уронил его, но он сжал пальцы сильнее и сделал глоток. Вода была тёплой, почти горячей, и она обожгла горло, но он пил её, как будто это была самая дорогая вещь в его жизни.
Потом они подошли к Мегуми. Он лежал в снегу в нескольких метрах от Юджи, и его лицо было белым, как снег, и Юджи на секунду испугался, что он умер, пока он не смотрел, но полицейский наклонился над ним и сказал:
— Он дышит. Живой.
Юджи почувствовал, как внутри что-то разжалось, как будто кто-то сжал его сердце в кулаке и вдруг отпустил.
Их подняли. Помогли встать. Укутали в одеяла, которые пахли бензином и чем-то чужим, и Юджи чувствовал, как тепло возвращается в тело, медленно, по капле, как растопленный воск, как жизнь, которая постепенно просачивается обратно в мёртвые мышцы.
Потом была машина, была дорога, было тепло в салоне, и Юджи смотрел на Мегуми, который сидел рядом с ним, такой же грязный, такой же замёрзший, но живой, и Юджи видел, как его грудь поднимается и опускается, и это было самое важное зрелище в его жизни.
Через неделю лесник позвонил в полицию и сдался. Он использовал ту же рацию, через которую починил ретранслятор, вызвал полицию, назвал своё имя, сказал, где лежат тела, и попросил приехать. Когда полицейские приехали через два часа, они нашли его в сторожке сидящим за столом с железной кружкой в руках.
Через месяц Юджи лежал в больничной палате и смотрел в потолок, когда телефон завибрировал. Он не хотел смотреть, потому что знал, кто это мог быть, но рука сама потянулась к экрану. Смс было коротким, без имени отправителя, но Юджи знал, кто написал.
«Таяние началось. Дороги открыты. Я нашёл твой секрет. Я приеду, когда растает весь снег».
Юджи смотрел на экран, и внутри у него всё сжалось. Он перечитал сообщение дважды, трижды, вчитываясь в каждую букву, в каждую запятую, и его руки дрожали, когда он положил телефон на тумбочку. Он повернул голову и посмотрел на Мегуми, который спал на больничной койке рядом, его лицо было бледным, но спокойным, грудь поднималась и опускалась ровно, как у человека, который наконец-то перестал бояться.
Юджи не стал его будить. Он просто смотрел на него и думал о том, что лесник мог сказать правду, а мог соврать, и он не узнает этого, пока не растает снег, а снег таял уже сейчас, за окном, капало с крыш, белые сугробы оседали и превращались в воду, и весна начиналась, медленно, как выздоровление, как надежда, как обещание того, что, может быть, всё действительно закончится.
Юджи стёр сообщение, положил телефон на тумбочку и отвернулся к окну. За окном таял снег, по стеклу стекали капли, и где-то далеко, в лесу, тишина сменялась первыми звуками весны.
Примечания:
Довольно тяжелая для меня работа, потому что я пыталась продумать все максимально, чтоб не осталось никаких вопросов. Но все таки мне кажется, будто я что-то ещё не дорассказала. Если у вас остались какие-то вопросы, пишите и я вам с радостью отвечу! Если зайдет, и кому-то будет интересно что происходит будет дальше, то маякните. Спасибо за прочтение🤍🌸
